На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
КНИГА ПЯТАЯ ::: Федорова З. (авторы - Федорова В., Фрэнкл Г.) - Дочь адмирала ::: Федорова Зоя Алексеевна ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Федорова Зоя Алексеевна

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Федорова В., Фрэнкл Г. Дочь адмирала : Док. повесть / пер. с англ. Шахова Г. – Смоленск : Русич, 1997. – 480 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 265 -

КНИГА ПЯТАЯ

 

ВИКТОРИЯ

 

Должно быть, мамино письмо, которое я привезла, было не очень приятно тете Зое, но она вынуждена была с ним согласиться. И я, естественно, узнала его содержание лишь значительно позже.

Тебе следует с большой осторожностью выбрать время, когда открыть ей правду, кем ты ей приходишься. Она ребенок крайне ранимый и нервный, и мне кажется, не сразу смирится с тем, что у нее есть еще одна мама, кроме меня. Постарайся подготовить ее к этому психологически и эмоционально, чтобы не травмировать ее на всю жизнь.

Тетя Зоя ограничилась тем, что попросила меня называть ее просто Зоей, без «тети». Мне это показалось странным, но я согласилась.

Все, что происходило дальше, тоже казалось мне странным, хотя я никак не могла уяснить, что вызывает мое беспокойство. Часто при одном взгляде на меня у Зои из глаз начинали катиться слезы. А уж любила она меня так, как — по моему мнению — ни одной тете не снилось. Стоило мне проснуться утром, она кидалась ко мне и начинала обнимать и целовать, а у самой в глазах снова стояли слезы. А иногда вдруг ни с того ни с сего принималась целовать меня и днем. Если ей случалось на час-другой

 

- 266 -

отлучиться по делам из дома, она с неохотой и тревогой оставляла меня в квартире Руслановой одну, хотя за мной всегда могла присмотреть домработница. От всего этого голова шла кругом. Уж если она так сильно меня любит, почему ни разу не приехала повидаться в Петропавловск?

Я подозревала, что за всем этим что-то кроется, но что именно — очень долго и представить себе не могла. Пока однажды не вспомнила слов тети Зои на вокзале: «Я больше, чем сестра твоей мамы», и в голову сразу же полезли разные мысли.

Первое время мы жили у Крюковых, и, хотя они были очень добры и гостеприимны, это был не самый удачный вариант. Я отличалась весьма необузданным нравом, у них же вся квартира была заставлена красивыми, хрупкими безделушками. Я еще не понимала ценности хрусталя и картин великих мастеров. Если мне хотелось поиграть в мяч, подаренный тетей Зоей, остановить меня было почти невозможно. А когда от всего этого непонятного великолепия становилось совсем невтерпеж, я залезала под стол, категорически отказываясь покинуть свое убежище.

Спустя несколько недель Зое пришлось, как это ни было для нее тяжко, отправить меня жить и учиться к тете Клаве и дяде Ване.

Но она почти каждый день навещала меня, частенько приносила подарки — то платье, то куклу. Она баловала меня, а мне это, конечно, нравилось. К тому же мало-помалу я начинала любить ее. Так уж сложилась моя жизнь, что мне всегда не хватало любви, а тут вдруг объявилась тетя, которая предлагала ее в избытке.

Кроме того, мне очень недоставало мамы, Юры и Нины. Когда они приедут в Москву? Где будут жить, если я до сих пор не подыскала им жилья? Но

 

- 267 -

в ответ на все мои вопросы Зоя лишь целовала меня и просила ни о чем не беспокоиться.

— Придет время, и все образуется. Правительство обязательно даст им квартиру. Я не думаю, что они приедут раньше лета, ведь Юра и Нина учатся, а у Александры работа.

Я безоговорочно верила ей, хотя что, собственно, я о ней знала? Только то, что она мамина сестра. Она говорила, что раньше была актрисой, а потом какое-то время не работала, но надеется, что, как только получит необходимые документы, снова будет сниматься в кино.

Беда, что на это требуется время, уж очень много людей оказались сейчас в таком же положении и ждут, как и я, документов.

Как правило, Зоя приходила около четырех, после моего возвращения из школы. Уже два месяца, как я жила в Москве. И вот однажды Зоя не пришла. Меня это ничуть не обеспокоило. Наверно, что-то задержало ее.

А тут еще тетя Клава велела отложить учебники и подойти к ней. Я подошла.

— Мне надо поговорить с тобой. Тебя никогда ничего не удивляло в тете Зое? Совсем ничего?

Я осторожно ответила:

— Нет, — не очень понимая, куда она клонит. Если я поделюсь с ней своими мыслями о тете Зое, она либо рассердится, либо сочтет меня сумасшедшей.

Тетя Клава взяла меня за руку.

— Не стану посвящать тебя во все подробности, на мой взгляд, ты еще не доросла до них. Но одно ты должна знать: все эти годы, что ты не виделась с тетей Зоей, она вовсе не жила в маленьком городке. Она провела их в тюрьме. Куда попала по ошибке.

 

- 268 -

Я ждала. По тому, как она сжала мою руку, я поняла, что это еще не все.

— Ты была совсем крошкой, а она сидела в тюрьме и не могла сама растить тебя, потому тебя и взяла к себе Александра. На самом деле Александра не твоя мама. Она твоя тетя. Твоя мама — Зоя.

Я молчала. Тетя Клава внимательно смотрела на меня.

— С тобой все в порядке? Ты все поняла?

Я кивнула.

— Да, в порядке. Мне кажется, я уже давно догадывалась об этом.

— Каким образом?

— Сама не знаю. Наверно, почувствовала.

Я все еще сидела рядом с тетей Клавой, когда раздался стук в дверь, Тетя Клава пошла открывать. На пороге стояла Зоя, нервно переводя обеспокоенный взгляд с меня на тетю Клаву.

Я поднялась:

— Мама.

Она бросилась ко мне, обняла, и мы обе разревелись. А когда чуть-чуть пришли в себя, она спросила, заглядывая мне в глаза:

— Все хорошо?

— Я очень люблю тебя, — ответила я и поцеловала.

Спустя какое-то время я спросила ее об отце, и она ответила, что он герой войны, русский летчик и его сбили в бою. В тот момент ее ответ вполне меня удовлетворил.

Когда Александра с Ниной и Юрой вернулись в Москву, мы поселились все вместе в квартире, которую им предоставили. Каждый раз, стоило мне назвать Александру мамой, между сестрами вспыхивала ревность. Зоя никак не могла перенести, что я называю Александру именем, которое по праву безраздельно принадлежит только ей.

 

- 269 -

— У тебя двое детей, Александра, неужели тебе мало, что они зовут тебя мамой? А Виктория — моя, и только моя.

Александра лишь пожимала плечами.

— Что ты хочешь, Зоя? Ведь она выросла, не зная другой матери. Как же она может называть меня по-другому?

Я нашла, как мне казалось, хороший выход: продолжала звать Александру мамой, а Зою стала звать мамулей. Но Зоя так никогда и не смирилась с мыслью, что слово «мама» принадлежит не ей одной.

Наконец пришли Зоины документы, и мы с ней переехали в ту квартиру на набережной Тараса Шевченко, где и прошли последующие годы моей жизни: две комнаты и крохотная кухонька. А мамуля стала снова сниматься. Студия «Ленфильм» предложила ей роль в картине «Медовый месяц», где она выступила уже в новом для себя амплуа — в комедийной роли женщины средних лет. Время, когда она играла лирических героинь, ушло в прошлое.

Картина и мамуля имели большой успех. Карьера мамули стала снова набирать темп.


ЗОЯ

 

Какое счастье снова работать! Но резкий переход от ролей лирических героинь к ролям матерей, тетушек и характерных персонажей оглушил словно шок. Сказывалось отсутствие промежуточного периода. В тюрьму ушла лирическая героиня, а из тюрьмы вышла характерная актриса. На нее всей тяжестью навалился возраст, чему в немалой степени способствовали встречи с поклонниками ее таланта. Так, однажды к ней на улице подошла какая-то женщина.

 

- 270 -

— Вы ведь Зоя Федорова? — спросила она. Зоя утвердительно кивнула.

— Мне так и показалось, только выглядите вы как-то старо.

Зоя посмотрела на нее. Неужели она намеренно так жестока? Нет, вряд ли.

— С моего последнего фильма прошло уже почти десять лет.

Женщина кивнула.

— И морщин у вас что-то очень уж много.

— Верно, — сказала Зоя. — Но десять лет — это десять лет. Уверяю вас, если бы вы сегодня увидели себя такой, какой были десять лет назад, вы вряд ли узнали бы себя.

Женщина снова согласно кивнула головой, словно Зоя изрекла на редкость мудрую мысль.

Собственно, ее угнетал не сам возраст, как таковой. Тщеславие такого рода было ей чуждо. Она скорбела об утраченном времени не потому, что оно невозвратно пропало для карьеры, а потому, что так долго была лишена возможности наблюдать Викторию в детстве. Когда она вновь обрела своего ребенка, Виктории было уже девять. Потом десять, одиннадцать, двенадцать лет. Время неумолимо ускоряло свой бег, у нее на глазах девочка начала превращаться в девушку. Она вытянулась, черты лица изменились, начала чуточку округляться грудь. Уже сейчас можно было с уверенностью сказать, что она вырастет красавицей. И все же Зоя с негодованием отметала мысль, что время детства навсегда ушло. В этом была какая-то горькая несправедливость.

Зоя сама чувствовала, что в заботах о Виктории сильно перебарщивает, однако ничего поделать с собой не могла. Ей выпало так мало времени провести с дочерью, и вот теперь то же время постепенно отнимает у нее Викторию, усиливая стремление

 

- 271 -

девочки к независимости, что в один прекрасный день навсегда разлучит ее с матерью.

Когда Виктории исполнилось тринадцать, Зою охватила тревога иного рода. Что станется с дочерью, если с ней самой что-нибудь случится? Эта мысль неотступно сверлила мозг.

До ареста Зоя как нечто само собой разумеющееся воспринимала свое отменное здоровье. Но после страшных лет, проведенных в тюрьме, она всерьез стала о нем беспокоиться. То там, то тут что-то болело. В сырую погоду нестерпимо ломило колени. Серьезную тревогу вызывали легкие — дни в карцерах Владимирки не прошли для нее даром.

Ее угнетала мысль, что она умрет прежде, чем вырастет Виктория. И все чаще и чаще вспоминала Джексона Тэйта, даже не подозревавшего, что у него есть дочь. Если существует хоть какая-то возможность, он должен узнать об этом. Тот Джексон Тэйт, которого она знала и любила, хотел бы знать все, хотел бы заботиться о своем ребенке. Если, конечно, он жив.

Зоя попыталась воссоздать в памяти облик Джексона. Но все попытки оказались тщетными. Американец в морской форме — какой у него, кстати, был чин? — с коротко подстриженными волосами.

Ничего больше не припоминалось — как же ей отыскать его в той далекой Америке? Если б у нее был хоть один знакомый американец, которому она могла бы довериться! Но теперь у нее уже не было знакомых американцев.

У кого они наверняка были, так это у Зинаиды Сахниной. Она жила в том же доме, что и Зоя, и они подружились. А работала Зина в гостинице «Украина», где останавливались многие приезжающие в Москву иностранцы, дежурной на пятом этаже. Наверняка Зина могла найти среди них кого-то заслуживающего доверия.

 

- 272 -

Но вот вопрос: можно ли доверять самой Зинаиде? НКВД упразднили, но его место занял КГБ, и ни для кого не секрет, что все дежурные по этажу в московских гостиницах являются осведомителями и обязаны докладывать о проживающих на их этажах: кто их посещает, когда они приходят домой, когда уходят. Просьба о помощи может обернуться большой бедой.

И все же летом 1959 года Зоя приняла решение: если она хочет разыскать Джексона Тэйта, то более благоприятного момента не придумаешь. В Москве открывается Американская торговая выставка, а это значит, что сюда приедет много американцев. И уж конечно, многие из них остановятся в «Украине». В свободный от дежурства день Зоя пригласила Зинаиду на обед.

После обеда она сказала:

— Зина, мне надо поговорить с тобой.

— Давай говори!

Зоя пристально поглядела на нее.

— Мне нужно знать, могу ли я тебе доверять.

Зинаида фыркнула.

— Что за вопрос? Мы же подруги.

Зоя оставила ее слова без внимания.

— Ты ведь осведомительница, правда? Только честно.

— Ладно. Да, я стукачка. От тебя не стану этого скрывать.

Зоя принялась нервно теребить прядку волос.

— Понимаешь, мне неприятно это, хоть мы с тобой и подруги. Я столько настрадалась в своей жизни и...

Зинаида взяла ее за руку.

— Зоечка, дорогая. Я делаю то, что обязана делать. Но тебя я никогда не предам. Клянусь. Вы с Викой для меня все равно что родные.

Зоя глубоко вздохнула.

 

- 273 -

— Хорошо. Я тебе тоже верю.

И рассказала Зинаиде историю своей любви с Джексоном Роджерсом Тэйтом. В заключение Зоя сказала:

— Я хорошо понимаю, что, исполнив то, о чем я тебя прошу, ты можешь поплатиться работой. А не ровен час, дело может обернуться и похуже.

— Знаю, — ответила Зинаида, — и все же для тебя я это сделаю. Быть стукачом — мало чести. Это мой вечный грех. Я присмотрюсь к американцам на своем этаже и постараюсь найти такого, кому можно доверять и кто поможет тебе.

Зоя расцеловала ее.

— Ты добрая женщина.

Провожая Зинаиду, она предупредила:

— Не забудь, Вике ни слова. Она до сих пор не знает, кто ее отец.


ИРИНА КЕРК

 

Когда Ирина Керк узнала, что для работы переводчиками на Торгово-промышленной выставке в Москве требуются американцы, владеющие русским языком, она предложила свои услуги и была принята в числе других ста претендентов. Для человека, ощущавшего духовную связь с Советским Союзом, но никогда там не бывавшего, это было даром свыше.

Родители Ирины, подобно многим другим русским, покинули Россию после революции. Она родилась в Китае, в Харбине, и выросла в семье, где все говорили по-русски, а кроме того, знала английский, французский и немного итальянский.

Ее мать и отец, журналист по профессии, развелись, после чего Ирина с матерью поселились вместе с дедом по материнской линии, русским адмира-

 

- 274 -

лом, превратившимся в Китае в кладбищенского сторожа. Под впечатлением рассказов дедушки Ирина прожила детские годы в полной уверенности, что придет день, и в России, захваченной большевиками и коммунистами, произойдет еще одна революция, и страной снова станет править царь, и тогда они тоже вернутся домой. Когда в 1941 году началась война, Россия стала проявлять интерес к русским, проживающим в Китае: в кинотеатрах показывали русские фильмы, в магазинах продавались пластинки с записями русских песен. Начала вещать на русском языке новая радиостанция.

У Ирины сохранились воспоминания, как девочкой она копила монетки, чтобы посмотреть такие фильмы, как «Фронтовые подруги», «Музыкальная история» и другие, в которых играла Зоя Федорова.

В 1946 году она вышла замуж за американского моряка и уехала из Китая. Молодые обосновались на Гавайях и со временем у них родилось трое детей. Но семья распалась. Ирина работала в Гавайском университете, когда в 1959 году на русскую кафедру поступила бумага, разъясняющая, какие сведения о себе должны сообщить лица, желающие принять участие в работе Торгово-промышленной выставки. Из числа принятых двадцать пять получили назначение гидами-переводчиками частных промышленных фирм, а остальные семьдесят пять — переводчиками правительственных организаций. Ирина стала работать в частной компании «Пепси-Кола».

На стендах «Пепси-Колы» демонстрировался процесс изготовления напитка, и, пока русские девушки раздавали пробные бутылочки, Ирина и ее американские коллеги вели беседы с русскими посетителями. «Пепси-кола» интересовала их мало. Гораздо больше их интересовало все, что касалось Соединенных Штатов, и с десяти утра до десяти ве-

 

- 275 -

чера, когда выставка закрывалась, Ирина без устали отвечала на их вопросы.

Она присутствовала в зале, когда шли так называемые «кухонные дебаты» между тогдашним вице-президентом Ричардом М. Никсоном и Никитой Хрущевым, и именно на ее долю выпало переводить их для собравшихся репортеров.

Ирину Керк поселили на пятом этаже гостиницы «Украина». Как и все другие постояльцы гостиницы, она постоянно имела дело с дежурными по этажу, которые работали посменно — двадцать четыре часа в смену. Они сидели за столиками неподалеку от лифта в красных фирменных платьях с синими шарфиками, принимая ключи от тех, кто уходил из номера, и вручая их тем, кто приходил. От их внимательного взгляда ничто не ускользало. Ирине показалось, что одна из них, по имени Зинаида, настроена вполне дружелюбно.

Подходил к концу август 1959 года. Еще два дня, и Ирина должна была уехать домой. Каково же было ее удивление, когда, отдавая ей ключи от номера, Зинаида отвела ее в сторонку и пригласила к себе на обед. Ирина с радостью приняла приглашение. Получить приглашение в русский дом было событием из ряда вон выходящим.

Ирина спросила, можно ли ей привести с собой соседку по номеру.

— Нет, нет, приходите одна, — поспешно ответила Зинаида.

Ирине показалось, что Зинаида чего-то испугалась.

Склонившись близко к Ирине, она повторила, сильно понизив голос:

— Приходите одна. И пожалуйста, никому не говорите, что я пригласила вас. Даже друзьям.

— Хорошо.

— Выйдите из гостиницы ровно в семь часов. Я

 

- 276 -

буду стоять на противоположной стороне улицы. Упаси вас Бог показать, что вы меня знаете. Просто идите в том же направлении, что и я, только по своей стороне улицы.

Ирина согласилась.

Без пяти семь она уже стояла у входа в гостиницу. Ровно в семь на противоположной стороне улицы появилась Зинаида и, не останавливаясь, даже не глядя в направлении Ирины, проследовала дальше.

Ирина пошла за ней по своей стороне улицы, краем глаза глядя на нее и стараясь не выпускать из виду. В какой-то момент ей показалось, что она принимает участие в плохом детективном фильме. Она достаточно долго прожила в Москве, чтобы понять, что, приглашая к себе домой американку, Зинаида подвергает себя огромному риску, но ей и в голову не приходило, что за приглашением кроется нечто большее, чем обед.

Зинаида свернула с шумного проспекта в узенькую улочку. Ирина последовала за ней по другой стороне. Наконец дежурная по этажу вошла в темный подъезд. Ирина направилась следом, предварительно оглянувшись и убедившись, что улица пуста. Зинаида ждала ее на лестнице, между двумя пролетами, и провела в свою однокомнатную квартирку. Войдя, Ирина увидела миловидную блондинку и хорошенькую девочку лет одиннадцати-двенадцати с застывшим, напряженным лицом. При появлении Ирины блондинка поднялась. Что-то в ней показалось Ирине очень знакомым.

Зинаида представила их.

— Это Зоя Федорова и ее дочь Виктория.

Перед Ириной вновь возникло лицо из детства.

— Та самая Зоя Федорова? Актриса?

— Вы меня знаете? — воскликнула Зоя, одно временно обеспокоенная и довольная.

 

- 277 -

Ирина объяснила, откуда знает Зою. У актрисы, казалось, отлегло от сердца. Она подтолкнула Викторию вперед поздороваться с гостьей. Заглянув в бездонные зеленые глаза девочки, Ирина прочитала в них напряженную тревогу, столь странную для такого юного существа. Страдания или обостренное чувство одиночества? Не найдя ответа, она лишь сразу отметила, что девочка очень мало похожа на мать.

Обед прошел легко и непринужденно. Ирину удивило лишь одно: Виктория то и дело поглядывала на мать, словно ища ее одобрения. Зоя в ответ с улыбкой гладила ее по голове, и только после этого Виктория вновь принималась за еду. За весь обед она не произнесла ни слова.

После обеда Зоя велела дочери идти домой и заняться приготовлением уроков. Девочка беспрекословно повиновалась. Весьма церемонно поблагодарив за обед Зинаиду и неуклюже поклонившись Ирине, Виктория ушла.

Зоя помогла Зинаиде убрать со стола. После того, как был подан чай, заговорила Зинаида:

— Вы, наверное, понимаете, как мне хотелось пригласить вас на обед и как это непросто сегодня в России. Я хочу сказать, что вы американка, и...

Зоя наклонилась вперед,

— Зина моя самая близкая подруга. Этот обед она устроила ради меня. Мне необходимо было поговорить с тем, кому я могу полностью довериться.

И она рассказала Ирине о своей любви с Джексоном Тэйтом и о последовавших за этим годах тюрьмы.

— И вот теперь на сердце у меня очень тревожно: если со мной что-то случится, Виктория останется совсем одна. Не могли бы вы разыскать Джексона и сказать ему, что у него есть дочь. И еще, пожалуйста, передайте ему вот это.

Она протянула Ирине фотографию Виктории.

 

- 278 -

— Девочка что-нибудь знает о нем? — спросила Ирина.

Зоя мотнула головой.

— Нет. Она думает, что ее отец был летчиком, который погиб на войне. Я открою ей правду, если вы разыщете ее отца. Только тогда.

— Вы должны рассказать мне все, что знаете о Джексоне Тэйте, — сказала Ирина. — После стольких лет найти его будет совсем не просто.

— Я знаю о нем очень мало, — пожала плечами Зоя. — Он служил в американском флоте. У него на рукавах были золотые нашивки. Во время войны он был прикомандирован к вашему посольству в Москве.

— В каком звании он был в то время? Он никогда не упоминал, в каком штате живет?

— Нет, — покачала головой Зоя. — А если и упоминал, я не помню. Но на рукавах у него были золотые нашивки. Уверена, их было больше одной.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Как только я вернусь домой, я пошлю запрос в военно-морское министерство. Они должны знать. Но как мне сообщить вам об этом?

— Только не пишите мне, — торопливо сказала Зоя. — Лучше Зине на адрес гостиницы.

Она взглянула на Зину, словно спрашивая разрешение.

— Пожалуй, можно, — сказала Зинаида. — Вы ведь так долго жили у меня на этаже. Но только открытку. Письмо может вызвать подозрение. Пишите лишь в том случае, если найдете его. Напишите, что по дороге домой заехали в Париж. Париж вам очень понравился, но Москва — больше. Думаю, администрации гостиницы ваше послание придется по вкусу. А мы будем знать, что вы его отыскали.

Ирина согласилась. Когда пришло время уходить, Зоя предложила немного проводить ее. Зина была

 

- 279 -

против. Американцев бывает так легко узнать по одежде. Но Зоя настаивала. Она будет осторожна.

На улице Зоя, оглядевшись по сторонам, сунула Ирине в руку клочок бумаги.

— Что это? — спросила Ирина.

— Мой адрес и номер телефона. Если вы снова приедете в Москву, пожалуйста, свяжитесь со мной.

Ирина смутилась.

— Но мне показалось, что вы не хотите этого.

— Писать не надо, — сказала Зоя. — Но если вы когда-нибудь будете здесь, зайдите ко мне. Если меня не будет, значит, она предала меня.

— Зинаида? Ваша лучшая подруга?

— Только ей знать — так это или нет. — Зоя печально улыбнулась, беспомощно разведя руками. — Я до конца ей не доверяю.

Как только показались огни проспекта, Зоя попрощалась и ушла.

А Ирина Керк через несколько дней вернулась на Гавайи.

Она тут же направила письмо в Вашингтон, округ Колумбия, в Министерство военно-морских сил США:

Господа,

Буду вам безмерно признательна, если вы сообщите мне адрес Джексона Тэйта. В 1945 году он, будучи морским офицером, был прикомандирован к американскому посольству в Москве. Его прежнее и нынешнее звания мне неизвестны.

Искренне ваша,

Ирина Корк.

Ответа она не получила. Прождав месяц, она написала снова, не зная, куда обратиться дальше. И снова не получила ответа. После этого она еще несколько раз, иногда с интервалом в несколько меся-

 

- 280 -

цев, писала в Министерство военно-морских сил. Все ее письма остались без ответа.

Прошло время. То ли работа в университете, то ли проблемы с воспитанием троих детей стали причиной того, что вечер, проведенный в квартире Зинаиды, постепенно отошел на задний план.


ДЖЕКСОН ТЭИТ

 

К 1959 году Джек Тэйт уже девять лет как был в отставке. Он принял решение уйти в отставку сразу после того, как его перевели из Терминал-Айленда в Аламеду, штат Калифорния, на должность командира военно-воздушной базы.

10 марта 1949 года он стал контр-адмиралом Джексоном Роджерсом Тэйтом. Что и говорить, это его обрадовало, но не более того. Джек Тэйт всегда был в ладу с логикой и никогда не выплескивал наружу своих эмоций. Звание контр-адмирала он принял не как признание своих заслуг, скорее, как личное достижение — результат многолетних трудов. В конце концов, далеко не каждому дано начать службу в военно-морских силах матросом второго класса, а закончить контр-адмиралом.

К тому же у Джека не было никаких иллюзий относительно своего нового назначения. Вряд ли оно многим пришлось бы по душе. Джек сам выбился наверх и никогда не принадлежал к военно-морской элите. А тех, кто получал высокие звания, не будучи выпускником военно-морской академии в Аннаполисе и частью истеблишмента, такое назначение вряд ли могло порадовать.

Однако Джек воспринял его совершенно спокойно. Он славно послужил флоту, его службу о-це-нили и по достоинству вознаградили. И это законе-

 

- 281 -

мерно и справедливо. Все правильно. Он отдал флоту более тридцати лет жизни, а флот дал ему возможность прожить эту жизнь так, как ему хотелось. Ни о каких чувствах не могло быть и речи ни с той, ни с другой стороны.

Адмирал Тэйт тщательно обдумал свои перспективы. База в Аламеде — это огромная ответственность, новые каждодневные заботы, не последняя из которых — большое количество штатских служащих, требующих к себе особо тактичного и предупредительного отношения. А прикинув, что его пенсия после отставки будет составлять семьдесят пять процентов от будущей зарплаты, Джексон решил, что надо быть последним идиотом, чтобы тянуть тяжелую лямку всего лишь за двадцать пять процентов.

В 1950 году Джек Тэйт вышел в отставку. Купив штатскую одежду, он немедля собрал всю форменную морскую и сжег ее. Он никогда не уподобится старикам, которые, с трудом втиснувшись в форму, щеголяют в ней по праздникам. Сентиментальные воспоминания о славных морских деньках хороши либо наедине с самим собой, либо в узком кругу самых близких друзей. Все остальное — бессмысленный, никому не нужный спектакль. Перед ним открывался новый жизненный путь, и было самое время вступить на него.

Джек принял приглашение своего старого друга по морским странствиям Эрла Стенли Гарднера и отправился погостить к нему в Калифорнию, в Байю. Он и думать не думал, сколько там пробудет, да теперь это уже было и неважно. Он свободен, и его никто нигде не ждет.

К его удивлению, Байя ему очень понравилась, и он задержался там на целых полтора года, исколесив на джипе специальной конструкции вдоль и по-

 

- 282 -

перек все окрестности. Потом он сменил несколько работ, изъездив по своим обязанностям все Соединенные Штаты. Какое-то время он подвизался в фирме под названием «Экспонирование морских судов», потом в сан-францискской компании, занимавшейся производством переносных радаров и подводных сонаров. После этого он какое-то время работал в корпорации «Вестингауз» в Балтиморе, штат Мэриленд.

Когда военно-морское министерство переслало ему первое письмо Ирины Керк, он прочел его и тут же выбросил. Письмо ни о чем ему не говорило, а женщину по имени Ирина Керк он, насколько помнит, никогда не встречал.

За долгие годы службы он получал немало писем от людей, которых либо вовсе не помнил, либо встречи с которыми были столь мимолетны, что он не считал нужным им отвечать. К счастью, в министерстве не заведено давать адреса. Они просто пересылали почту по назначению, предоставляя адресату поступать по собственному разумению.

Он получил еще несколько писем от неизвестной ему Ирины Керк, но, как и прежде, все их повыбрасывал. Кто бы она ни была, размышлял он, с военно-морским флотом она наверняка не связана. Если хочет, пусть изложит в письме свое дело. Так он хотя бы узнает, что ей надо.

А ей что-то было надо. Это очевидно. Быть может, она вдова морского офицера, прознавшая, что он тоже вдовец, и решила подыскать себе нового мужа. В прошлом он получил несколько таких писем.

Да, кто бы ни была эта Ирина Керк, ему это все неинтересно. Он не любопытен.

Последняя работа, вынуждавшая его постоянно курсировать между Флоридой и Вашингтоном, была

 

- 283 -

в компании, занимавшейся проблемой тяжелых песков. Когда она ему надоела, он ушел и переехал в Вирджиния-Бич, штат Вирджиния, где жил его сын, отставной морской капитан Хью Джон Тэйт1.

В Вирджиния-Бич Джек получил письмо от своего друга Трэвиса Флетчера, который вел в Индии дела Фонда Лоуэлла Томаса, занимаясь размещением беженцев из Тибета. Флетчер счел Джексона подходящей кандидатурой и предложил Джеку заменить его на этом посту. Флетчер писал:

Эта работа не сулит тебе больших денег, но ты будешь выполнять крайне важную, на мой взгляд, миссию. У тебя будет номер с кондиционером в гостинице в Дели, конторы в Гонконге и в Афганистане. Однако большую часть времени тебе придется проводить в горах.

Поглядев на карту, Джек понял, что горы — это Гималаи. Он поразмышлял над сделанным ему предложением и подумал: «А почему бы и нет?» Жизнь в Вирджиния-Бич успела ему наскучить, там он немного встряхнется. Он написал Флетчеру, что предложение это кажется ему интересным.

Но незадолго до того, как принять окончательное решение, он познакомился с Хейзл Калли, вдовой, которая занималась строительством домов на принадлежащих ей землях. Крошечного росточка, чуть больше полутора метров, с огненно-рыжими волосами — такова была Хейзл, которую все любовно называли Хейзи.

Джек стал часто встречаться с Хейзи, и теперь предложение Флетчера представилось ему в несколько ином свете. Он проявил к нему интерес, потому

 


1 При крещении Хью Джон Тэйт получил имя Хыо Джон Спанн. Он был сыном Хелен Спанн, второй жены Джексона Тэйта. Восхищение отчимом и его морской карьерой побудило Хью взять фамилию Джека. Со временем Джек усыновил его.

- 284 -

что жизнь его была пуста. Поскольку она больше не казалась такой уж пустой, работа в Индии потеряла свою привлекательность.


ВИКТОРИЯ

 

Жить с мамулей было чудо как хорошо. Летом, когда мне пошел тринадцатый год, я поехала с ней на Украину, где шли съемки ее фильма. Не могу утверждать, что я уже тогда решила стать актрисой, но мне очень нравилось бывать вместе с ней на съемочной площадке, хотя очень скоро часами сидеть на одном месте показалось мне занятием весьма утомительным.

Мне гораздо больше нравилось убегать на улицу и играть с мальчишками. Не знаю почему, но девчонки и их игры меня нисколько не занимали. Грубые, неотесанные мальчишки нравились мне куда больше.

В то лето я стала взрослой. По счастью, это произошло дома. Я больше смутилась, чем испугалась, но когда рассказала об этом мамуле, она только рассмеялась и, обняв меня, объяснила, что все это абсолютно нормально.

И хотя мамуля не готовила меня к этому событию, она отлично справилась с ситуацией. Она даже рассказала мне немного о сексе, конечно не все, но вполне достаточно. Как бы то ни было, тогда ее слова не вызвали у меня особого интереса, может быть, потому, что я была в ту пору чрезмерно замкнутой и одинокой.

Не помню, как относилась к этому мамуля. Сама она была необычайно общительна. Всегда ее вспоминаю в окружении людей. Где бы мы ни жили, к нам всегда приходили бесконечные гости. Я уходила спать, а они допоздна засиживались за беседой. Часто

 

- 285 -

я засыпала под их смех и разговоры, смысла которых не понимала.

Но кое-какие обрывки я улавливала, и они нередко ставили меня в тупик.

Вспоминаю одну женщину, которая пришла к нам в гости.

— Виктория? Не очень-то распространенное имя в России, — сказала она мамуле.

А другая гостья, потрепав меня по щеке, добавила:

— Она обещает стать очень хорошенькой, вот только совсем не похожа на русскую девочку. — И обе засмеялись.

Когда мне исполнилось лет четырнадцать или пятнадцать, я напрямик спросила мамулю:

— Это правда, что мой папа был летчиком и погиб во время войны?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что не могу понять: я родилась в январе сорок шестого года, а война кончилась в мае сорок пятого. Чтобы родить ребенка, тебе надо было быть беременной девять месяцев. Выходит, мой папа должен был погибнуть в самом конце войны. Может быть, в самый последний день. Так?

Мамуля улыбнулась.

— Я смотрю, ты стала совсем взрослая, Вика. Наверно, пришло время для взрослого разговора.

Мы сели за стол. Мама взяла меня за руку.

— Может, до тебя дошли какие-нибудь сплетни?

Я мотнула головой:

— Нет. Но я постоянно слышу твои разговоры с подругами, иногда они говорят какие-то странные вещи. Вот я и задумалась.

Мамуля кивнула.

— Я не говорила тебе прежде, боялась, что ты не поймешь. Но сейчас, мне кажется, ты готова узнать правду.

 

- 286 -

Она рассказала мне все, всю историю их любви с самого первого дня, и то, как отца выслали из страны и как ее из-за любви к нему посадили в тюрьму. В ее рассказе их любовь представлялась мне прекрасной.

— Так мы никогда и не поженились, я и твой отец, потому что нам не позволили быть вместе. Но мы очень любили друг друга, и нам очень хотелось, чтобы у нас была ты.

Я не произнесла ни слова. Не потому, что испытала сильное волнение, а потому, что была захвачена ее рассказом.

Мамуля посмотрела на меня с беспокойством.

— Ну как, Вика? Можешь ты меня понять?

Я поцеловала ее.

— Конечно.

И засыпала вопросами об отце. Какой он? Высокий? Какого цвета у него глаза? Наконец мамуля не выдержала.

— Если хочешь увидеть отца, встань перед зеркалом и внимательно всмотрись в себя. Увидишь его.

Я кинулась к зеркалу. На меня смотрела девочка — чересчур высокая, тощая, кожа да кости, с тоненькими руками и ногами. Я стала сравнивать свое лицо с лицом мамули — ясно, что те черты, которые я не нашла у мамули, достались мне от папы. Зеленые глаза, темные волосы, широкие скулы. И рост — мой отец, должно быть, тоже высокий.

Я подбежала к мамуле.

— Дай мне посмотреть его фотографию.

— У меня ничего нет, все пропало, — сказала она. — После ареста все конфисковали.

— Но что-то должно же было остаться у тебя от отца. Что-нибудь?

— Нет, ничего. Хотя подожди, — сказала она, приложив руку ко рту, — одна вещица осталась.

 

- 287 -

Подойдя к письменному столу, она стала рыться в ящике.

— Вот, — сказала она, — он принадлежал ему. И протянула мне электрический фонарик с красно-черным верхом.

— Видишь, написано «Сделано в США»? Это его фонарик. Он забыл его здесь. И это все, что у меня осталось.

Я взяла фонарик и прижала к груди, словно в нем сохранилось что-то от папы. Фонарик, конечно, не работал. Батарейки давным-давно сели, а новых, годившихся для американского фонарика, в России было не найти. Но это был его фонарик, вот что главное. Что-то, принадлежащее моему отцу, перешло ко мне.

Фонарик стал моим талисманом. Я могла смотреть на него часами, мысленно представляя себе его в руке отца. Воображение уносило меня еще дальше, и вот уже отец, красивый и высокий, стоял передо мной, крепко сжимая в руке фонарик.

— Когда-нибудь я встречусь с ним, — сказала я мамуле.

Она фыркнула.

— Не глупи, Вика. Мы даже не знаем, где он, да и жив ли вообще.

— Я разыщу его, вот посмотришь. Мамуля положила руки мне на плечи.

— Послушай, Вика. Все это очень серьезно. Я понимаю, что тебе хотелось бы увидеть отца. Это естественно, но это невозможно. То, что ты говоришь, очень опасно. Это может принести тебе массу неприятностей.

— А мне плевать!

— Вика, он старше меня. Не исключено, что он уже умер. Все эти годы я ничего не слышала о нем; я знаю только его имя. А этого так мало.

 

- 288 -

Я спросила, что она имеет в виду.

— Помнишь тот вечер, когда мы обедали у Зинаиды? Там еще была американка, ее звали Ирина Керк?

У меня остались от того обеда весьма смутные воспоминания.

— Я попросила ее разыскать твоего папу. Она обещала. Сказала, если найдет, пришлет весточку. Я не получила от нее ни слова.

Я расстроилась. Если уж американка не смогла найти отца, как я могу надеяться разыскать его из России? И все лее я попытаюсь. Тем или иным путем, но попытаюсь. Он жив. Я достаточно настрадалась за свою короткую жизнь. Господь не дал бы мне узнать о его существовании, если бы он уже умер.


ИРИНА КЕРК

 

Летом 1962 года финансовое положение Ирины Керк, которая теперь жила в Блумингтоне, штат Индиана, и преподавала в университете, оказалось весьма плачевно. В Испании, на Мальорке, куда она приехала вместе с детьми, чтобы приняться за свой первый роман, жить было трудно. Она написала декану своего факультета, прося совета. В ответной телеграмме он предложил ей следующее: если удастся пристроить детей в какой-нибудь детский летний лагерь, а затем успеть в Копенгаген к рейсу самолета, на котором группа студентов их университета вылетает в Москву, то она может присоединиться к этой группе в качестве руководителя тура, что даст возможность ей вместе с детьми получить право на бесплатный перелет домой.

Москва была последним пунктом шестинедельного турне, в программу которого входило посеще-

 

- 289 -

ние восьми столиц других стран. Прибыв в Москву, Ирина обнаружила, что листок с Зонным адресом и телефоном остался дома. Поскольку о телефонных справочниках в Москве знали лишь понаслышке, разыскать Зою не представлялось возможным. Правда, оставалась еще надежда на Зинаиду.

Ирина поднялась на пятый этаж гостиницы «Украина», как раз когда происходила смена бригад. Она сразу узнала двух дежурных по этажу, но Зинаиды среди них не было. Обе женщины тоже узнали Ирину и, казалось, обрадовались встрече, что облегчало ее задачу.

Переглянувшись, женщины уставились на Ирину. Они смотрели на нее тем особым, присущим только русским взглядом, значение которого Ирина поняла незамедлительно. Он означал: кое-что мы тебе скажем, но ты уж сама догадайся, что кроется за этими словами. Одна из них отвела ее в сторонку и шепнула:

— Зины здесь больше нет.

— Я и сама вижу, — сказала Ирина. — А где она? Мне бы хотелось повидать ее.

— Мы не знаем. Ее уволили на следующий день после вашего отъезда.

Внутри у нее похолодело. Хотя она могла поклясться, что никто не видел, как она входила и выходила из квартиры Зинаиды в тот вечер, значит, все-таки кто-то ее увидел. Должно быть, кто-то из КГБ. Арестовали Зину или просто уволили? Скорее всего, ей этого никогда не узнать.

Поблагодарив женщин, Ирина ушла из гостиницы. Она решила не разыскивать Зою. Если уж в КГБ прознали про обед у Зинаиды, поиски Зои ей очень навредят. Да и к чему эти поиски, если у Ирины нет совершенно никаких новостей о Джеке Тэйте? Ирина вернулась вместе со студентами домой.

 

- 290 -

* * *

Летом 1963 года она отправилась в Перу навестить подругу, которую не видела с детских лет в Китае. Накануне отъезда из Перу она сделала несколько прощальных звонков друзьям и знакомым. Одна из ее знакомых упомянула в разговоре вечеринку, на которой побывала накануне.

— Интересно было? — из вежливости спросила Ирина.

— Нет, чудовищно скучно.

Ирина рассмеялась.

— Но хоть кто-нибудь интересный там был?

— Пожалуй, да, был, но лишь тем, что работал в 1945 году в американском посольстве в России.

У Ирины бешено заколотилось сердце.

— Как его зовут? — воскликнула она, не узнав своего голоса.

— Ирина, что с тобой? — изумленно спросила приятельница. — Я не помню, как его зовут.

— Тогда скажи, как зовут хозяйку дома? И дай мне ее телефон!

Тут же набрав номер телефона, она описала хозяйке дома ее вчерашнего гостя.

— Да, да, — подтвердила та и назвала имя, совершенно Ирине незнакомое. На какое-то мгновение ее охватило отчаяние. Она так надеялась, что это был Джек Тэйт.

Она взяла номер телефона незнакомого человека и позвонила ему.

— Да, — ответил он. — Я помню Джека Тэйта.

— Пожалуйста, скажите, где он сейчас? Я повсюду разыскиваю его.

— Сожалею, но я уже много лет не виделся с ним. Ничем не могу вам помочь.

Видимо, он уже собирался повесить трубку.

— Ради Бога, я ищу его вот уже несколько лет. Может, вы посоветуете мне хоть что-нибудь?

 

- 291 -

Поколебавшись, он сказал:

— Я знаю одного человека в Южной Каролине, который, по-моему, до сих пор поддерживает отношения с Джеком.

И дал ей его имя и адрес1.

Вернувшись домой, Ирина отправила письмо человеку, живущему в Южной Каролине, с просьбой сообщить адрес Джека Тэйта. Прождав ответа три месяца, Ирина пришла к выводу, что поиски Джека Тэйта окончательно зашли в тупик.

Однако через несколько недель после этого она получила письмо со штемпелем Южной Каролины. Адресат приносил извинения за задержку ответа, объяснив ее весьма просто: он всего лишь затерял где-то ее письмо. Он сообщил ей последнее звание Джексона Тэйта и его адрес в Вирджиния-Бич, штат Вирджиния. Ирина тупо уставилась на листок бумаги. Ей с трудом верилось, что она держит в руках именно то, что так долго искала.

Когда дети легли спать, Ирина присела к столу и задумалась. Что ей написать адмиралу Тэйту? Если бы она хоть что-то знала о нем, все было бы гораздо проще. Женат он или нет? Есть ли у него дети? Открывает ли его жена почту? Как он отнесется к тому, что прошлое настигло его?

В конце концов она написала:

Дорогой адмирал Тэйт,

у меня есть для Вас информация личного характера. Если она интересует Вас, позвоните мне, пожалуйста, по этому телефону. Искренне Ваша,

Ирина Керк.

Записка вышла что-то уж очень краткая, она и сама это понимала, но что еще могла она написать,

 


1 Ни Ирина Керк, ни Джексон Тэйт так и но смогли вспомнить имени мужчины, работавшего в американском посольстве, и имени человека из Южной Каролины.

- 292 -

не рискуя, что кто-то уничтожит письмо раньше, чем он его прочтет? Да и о существовании дочери не сообщишь вот таким образом. Чего доброго, она после этого и вовсе никогда о нем не услышит. Нет, пусть сам позвонит ей, ей необходимо услышать его голос, когда он узнает новость. Только так она поймет, заботит ли его вообще судьба Зои и их ребенка.

Когда раздался звонок, она сидела за обеденным столом с детьми.

Голос был низкий, с едва заметным южным акцентом. В тоне звучала непререкаемая властность.

— Говорит адмирал Тэйт. Вы мне писали.

На секунду она смешалась.

— Да, писала.

— Так в чем дело?

— Простите, адмирал, вы женаты?

В голосе зазвучали подозрительность и раздражение.

— Зачем вам это знать? И кто вы, собственно, такая?

Ирина уже полностью овладела собой.

— Сожалею, но вначале вы должны ответить на мой вопрос.

После некоторой паузы он ответил:

— Нет, не женат.

— Вам что-нибудь говорит имя Зоя? — спроси ла Ирина.

Она почувствовала, как у него на мгновение прервалось дыхание. Когда он вновь заговорил, голос звучал мягче.

— Очень многое.

— Я встречалась с Зоей. Она просила передать, что у вас в России есть дочь.

В трубке послышалось какое-то странное мычание. Когда он заговорил, в его голосе ей вновь почудились нотки недоверия.

 

- 293 -

— Как ее зовут?

— Виктория.

Ответа не последовало. Ирина решила, что их разъединили.

— Адмирал Тэйт, вы меня слышите?

Он плакал.

— Простите меня, миссис Керк, поначалу я вам не поверил. Пожалуйста, расскажите мне все, что знаете.

Ну что ж, значит, он все-таки не железный, Но чем объяснить его слезы — потрясением или сентиментальностью? Хотя какое это теперь имеет значение?

— Послушайте, адмирал, мы далеко друг от друга, разговаривать на таком расстоянии очень трудно. Да и мои дети рядом, в комнате невообразимый шум. Обещаю написать вам подробнейшее письмо со всеми деталями, которые смогу припомнить. И у меня есть для вас фотография Виктории, я пришлю ее вам.

В тот же вечер она написала письмо Джеку Тэйту, вложив в него фотографию Виктории. На следующее утро она отправила письмо заказной почтой.

Двумя днями позже в два ночи в ее комнате зазвонил телефон. Это был Джек Тэйт, и ей показалось, что он в сильном подпитии.

— Айрин? — Он всегда будет называть ее только так.

— Да.

Это Джек Тэйт. Простите, что звоню в столь поздний час, но вы единственная, кто все знает.

— Да? — Она подумала о своих детях и пожалела Джека Тэйта. Каково это, смотреть в шестьдесят пять лет на фотографию ребенка, знать, что это твоя дочь, и понимать, что, скорее всего, ты никогда в жизни ее не увидишь?

 

- 294 -

— Вы, наверное, поняли, что я не совсем трезв. Передо мной фотография Виктории — она вылитая моя мать.

И принялся рассказывать историю своей любви к Зое, которую она уже и без того хорошо знала. Он рассказывал ей об их встрече уже со своей точки зрения, добавив несколько фактов, о которых Зоя не могла знать. Свой долгий монолог он завершил вопросом:

— Айрин, что мне делать?

— Что вам подсказывает сердце? — спросила Ирина. — Я же не знаю, как вы отнеслись к этой новости.

Наверное, мне надо связаться с государственным департаментом.

— Ни в коем случае, — сказала Ирина. — Вот уж чего не стоит делать! Не обращайтесь ни в какие официальные инстанции. Если вы хотите увидеть Зою и Викторию, поезжайте в Россию туристом. И позвоните ей из телефонной будки, а не из гостиницы.

— Да, да, надо подумать. В данный момент я, весьма возможно, поеду работать в Индию.

Разговор продолжался еще почти полчаса, и чем больше Тэйт говорил, тем больше убеждалась Ирина в том, что он предпринимать ничего не будет. Не потому, решила она, что ему это безразлично, просто он, человек уже пожилой, растерялся, когда прошлое — волшебный сон — предстало вдруг перед ним. Любовь к Зое была прекрасным сном, и он хотел, чтобы так все и оставалось — прекрасная мечта, к которой всегда можно вернуться в воспоминаниях. Если же он поедет в Россию и встретится с Зоей, мечта разобьется о действительность. Действительность же была такова: старик встретил ту, кого некогда любил и потерял, а волшебства, когда-то объединявшего их, больше нет.

 

- 295 -

Когда он наконец повесил трубку, Ирину охватила печаль. Все! Она выполнила свою миссию и больше не верит в то, что из этого выйдет что-либо путное. Хуже всего, что после исчезновения Зинаиды у нее нет никакой возможности сообщить Зое, что она разыскала ее Джексона, и Виктория так никогда и не узнает, что ее отец жив.

Ну что ж, теперь, теперь все зависит от Джексона Тэйта.

 

В сентябре 1963 года Ирина Керк уехала в Европу, где полтора года работала над докторской диссертацией. За все это время она ни разу не побывала в России.

Однако их ночной разговор с Джеком Тэйтом, как оказалось, не был последним — ее отношения с ним на этом не завершились. Они так и не встретились лично, но продолжали обмениваться письмами и время от времени перезванивались. Казалось, стремление помочь Зое и Виктории должно было сблизить их, однако сложившиеся между ними отношения оставляли желать лучшего. Эти двое людей никогда не понимали друг друга.

Джек был человеком прямых и решительных действий. Хотя он побывал в Москве, русская душа оставалась для него загадочной. Ирине, до мозга костей русской, хотя она никогда не жила в России, его прямота казалась простодушием и примитивностью. Она понимала, что к русским требуется особый подход. Типично американская прямота и резкость Джека возмущали ее. В русской среде он держался бы как слон в посудной лавке, способный сокрушить все вокруг. Джеку же Ирина казалась несобранной и странной, не знающей, что ей, собственно, нужно. Она опасалась решительных действий, всегда искала какой-то подход. Все это было чуждо и непонятно Джеку Тэйту, привыкшему отдавать приказания

 

- 296 -

и действовать напрямую. Ему казалось, что, выбирая обходной путь, она лишь уводит их в сторону.

Впоследствии, когда Ирина опубликовала свою книгу «Люди русского Сопротивления», он и вовсе стал ее бояться. Она была связана с диссидентами, и он считал, что знакомство с ней может навредить Виктории и Зое.

И хотя все последующие годы в совместных усилиях помочь Виктории они не могли обойтись друг без друга, их отношения не стали теплее. Джек чувствовал, что Ирина не одобряет предпринимаемых им шагов, Ирина же понимала, что Джек не одобряет ее действий. И каждый был по-своему прав.


ВИКТОРИЯ

 

В 1962 году в шестнадцать лет я окончила школу и, решив стать актрисой, поступила в Студию драматического искусства. Интерес к актерской профессии, скорее всего, возник у меня еще в те времена, когда я ездила с мамой на съемки. Я была уверена, что она с одобрением отнесется к моему выбору. Еще за год до того, заметив мой интерес, она как-то сказала мне:

— Да, я хочу, чтобы ты стала актрисой, но ты должна сама решать. Мне кажется, что помогать тебе не нужно. Нет ничего хуже, чем актриса, обделенная талантом и мастерством. Убедись в правоте своего решения, докажи, что у тебя есть талант, и я всем сердцем буду «за». Ведь я теперь живу тобой, Вика, больше ничем.

При студии был свой театр, на сцене которого я выступала в спектаклях вместе с другими студентами. Однажды к нам в студию, в класс, где я занималась вместе с двадцатью другими студентами, при-

 

- 297 -

шла женщина с «Мосфильма». Она построила нас в шеренгу и, проходя вдоль нее, внимательно вглядывалась в каждого. Время от времени она бросала:

— Вот этот, вот эта.

Я оказалась среди тех, кого она отметила.

— Пожалуйста, те из вас, кого я отобрала, — сказала она, — приходите завтра утром на студию, будем решать, что с вами делать. Речь идет о новом фильме, в нем есть несколько ролей...

Она повернулась, собираясь уходить, но мы бросились к ней с расспросами. Оказалось, готовились съемки фильма «До свиданья, мальчики» о драматических событиях российской жизни периода 1938 — 1939 годов, в основу которого лег очень популярный в те годы роман того же названия.

После занятий я кинулась покупать книгу и в тот же вечер прочла ее. Мысленно я, конечно, представляла себя только в роли героини. В ту ночь я не сомкнула глаз.

Придя на следующее утро на студию, я обнаружила, что представительница «Мосфильма» успела побывать не только в нашей школе. В комнате собралось около пятидесяти студентов. Я понимала, что у меня внешность отнюдь не типичной русской девушки, но убедила себя, что в этом и заключается мое главное преимущество. Я так резко отличаюсь от всех, что они обязательно выберут меня.

Но тут в комнату вошел режиссер, и у меня упало сердце. Коротышка, по меньшей мере на голову ниже меня. Сомнений быть не могло: меня он не выберет. Так и вышло. На меня он едва взглянул, проходя мимо, хотя останавливался и разговаривал о чем-то с другими.

Когда он выходил из комнаты, я сломя голову кинулась за ним, крикнув ему вдогонку:

— А как же я?

 

- 298 -

Он обернулся и посмотрел на меня.

— Как же вы?..

— Вы ведь пригласили меня сюда, я актриса и хочу участвовать в вашем фильме.

Мой напор, казалось, его позабавил.

— Это с вашей-то внешностью и вашим ростом?

Я почувствовала, что краснею. Я и без него знала про свой рост и худобу, но мамулины подружки наперебой расхваливали мою внешность и даже убедили меня в привлекательности. Однако сама я не обольщалась на этот счет. Как выгляжу, так и выгляжу, просто это поможет мне в актерской жизни.

— Чем вам не подходит мой рост и внешность?

Я и сама поразилась своей наглости. Вот сейчас он возьмет и вышвырнет меня из студии. Вместо этого режиссер подошел ко мне.

— Если вы прочли книгу, то знаете, что героиня — девочка маленького роста, живущая на берегу моря. Мне она представляется очень романтичной, лирической. Вы же слишком высокая.

— Но я могу сыграть эту роль.

Режиссер потрепал меня по щеке.

— Забудьте об этом, дорогуша. — Он внимательно поглядел на меня. — Но в картине есть другая роль, которая вполне соответствует вашим данным.

Моим кинодебютом стала роль одной из двух подружек героини. По сценарию это была вполне хорошая роль, и на мою долю приходилось не так уж мало слов, но когда фильм смонтировали, от них, можно сказать, ничего не осталось. И все же это было начало.

После окончания съемок фильма «До свиданья, мальчики» я сразу же получила роль в картине «Потерянная музыка», который снимался в Ленинграде. На этот раз мне дали одну из главных ролей, но она не требовала большого актерского мастерства. В основу фильма была положена слащавая любовная

 

- 299 -

история, в которой мне отводилась роль восемнадцатилетней девушки. В этом фильме, как, впрочем, и во многих других, где я снималась, во главу угла ставились мои внешние данные и абсолютно игнорировался такой фактор, как талант, который — как мне хотелось верить — у меня был. Но это было лишь начало, и я с бесконечной благодарностью воспринимала свою работу. А мамуля очень гордилась мной.

Третья моя картина была и вправду хорошей, быть может, самой лучшей из всех, в которых я снималась. Фильм назывался «Двое» и получил золотую медаль на Московском международном кинофестивале. Я сыграла в нем роль глухонемой девушки и в восемнадцать лет проснулась, как говорят, знаменитой. Мамуля смотрела фильм несколько раз и каждый раз ревела, не в силах сдержать слез.

Фильм прошел по экранам всего мира под названием «Баллада о любви». Мне сказали, что его покажут даже в Соединенных Штатах, и я молила Бога, чтобы его посмотрел мой отец, чтобы он узнал меня и приехал в Москву повидаться со мной.

Потому что, как бы блистательно ни начиналась моя карьера, я ни на секунду не забывала об отце, по-прежнему мечтая о встрече с ним. Я хотела этого больше всего на свете. При этом я почти никогда не упоминала о нем вне стен нашего дома. Открыв мне правду, мамуля взяла с меня слово не рассказывать ни о чем своим друзьям.

— Тебя могут обидеть. Довольно и того, что ты сама все знаешь. Для всех остальных — твой отец летчик, который погиб на войне. Обещай, Вика.

Время шло, вестей от Ирины Керк не было, мне становилось все трудней говорить об отце даже с мамулей. Когда я начинала приставать к ней с вопросами, она поджимала губы, и видно было, что ей это неприятно.

 

- 300 -

— Вика, пусть будет так, как есть. Ты о нем знаешь, этого достаточно. Либо Ирине Керк не удалось разыскать его, либо он умер.

— Но, мамуля, я не могу этого так оставить, он же мой отец.

Она грустно улыбалась.

— Для меня он тоже много значил, но за всю жизнь я не получила от него ни строчки. И вот ведь живу. И ты должна жить.

В тот раз я проплакала, лежа в постели, всю ночь, прижимая к себе его фонарик. Нельзя, чтобы это кончилось вот так, ничем.

Он стал сниться мне по ночам. Один из снов был таким ярким, что, проснувшись, я запомнила его до мельчайших подробностей. Сновидение это прочно вошло в мир моих фантазий, центром которых всегда был отец.

Мне привиделось, будто он в Москве и звонит мне из гостиницы, где остановился. Говорит по-русски, но, как мне показалось во сне, с сильным американским акцентом.

— Виктория, не догадываешься, кто тебе звонит?

— Нет, — ответила я.

— Разве ты забыла, о чем просила Ирину Керк?

Меня как подбросило.

— Не могу поверить!

— Да, да, говорит твой отец. Я здесь, в гостинице, прямо напротив твоего дома.

— Когда я тебя увижу?

Он засмеялся.

— Хоть сейчас, но не говори матери, что я приехал.

— Как я узнаю тебя?

Он снова засмеялся. И столько тепла было в его смехе!

— Не беспокойся, я сам узнаю тебя. Не забудь, мама прислала мне твою фотографию.

 

- 301 -

Я как сумасшедшая кинулась через улицу к гостинице. К входу вела высокая лестница в несколько маршей. Одним духом я взбежала по ним. Площадка перед входом была запружена людьми, но отца среди них не было. Меня охватила паника. И тут я увидела его — он шел сквозь толпу, которая безмолвно расступалась перед ним.

Он был подтянутым высоким человеком лет пятидесяти. На нем был серый костюм, в руке он держал какую-то газету. Он улыбнулся мне, мы бросились друг к другу, и оба заплакали.

А потом он поцеловал меня и сказал:

— Я очень рад видеть тебя, Виктория. Только не говори ничего маме, мне не хочется огорчать ее. Мне выпал случай провести здесь всего два-три часа, и все. Потом я уеду.

Я снова обвила руками его шею.

— Неужели ты не можешь остаться хотя бы на один день, папа?

Он улыбнулся.

— Нет, законы Советского Союза не позволяют этого. Я приехал, только чтобы взглянуть на тебя. А теперь мне пора.

Он поцеловал меня в лоб, повернулся и исчез в толпе.

Я хотела остановить его, но не могла сделать ни шагу.

 

Проснулась я вся в слезах, но бесконечно счастливая. Сон остался со мной, став частицей моей жизни. Мне казалось, я на самом деле виделась со своим отцом. Я вплела сон в реальную жизнь, порой приукрашивая его.

Я рассказала некоторым мамулииым подружкам, что повидалась с отцом. Они удивились, но мне удалось убедить их, что я говорю правду. Я даже описала им его. И сказала, что мама ничего об этой ветре-

 

- 302 -

че не знает, потому что так захотел он. Он с опасностью для жизни пробрался в Советский Союз только для того, чтобы повидать меня.

Многие из них мне поверили, хотя с трудом допускали, что мамуля ничего об этом не знает.

— О, — объясняла я, — у него ведь жена в Америке, а потому он не может остаться здесь. Он приехал только ради меня, потому что любит меня.

Со временем мамуля прознала про мои россказни. Однажды вечером она подсела ко мне. Лицо ее выражало беспокойство.

— Зачем ты все это рассказываешь, Вика? Ты что, не знаешь разницы между сном и реальной жизнью?

— Я видела его, мамуля, так лее ясно, как в жизни.

Она улыбнулась.

— Ты увидела его, потому что очень хотела увидеть, вот и вся правда. Но мы обе знаем, что это всего лишь сон. Пусть твой отец и останется в снах, Вика. Только там ему и место.

Я прильнула к ней, и она обняла меня.

— Мне этого мало. Он так мне нужен...

— Знаю, Вика, знаю. Но никому еще не удава лось получить все, что хочется. Очень часто мы не получаем именно того, в чем больше всего нуждаемся. Такова жизнь. Ты знаешь, что у тебя есть отец, ведь ты мечтала об этом. Вот и довольствуйся этим.

Я промолчала. Мне не хотелось обижать мамулю. Но не в моих силах было отказаться от отца. Как можно забыть то, чего у меня никогда не было?

В душе я дала клятву никогда не говорить о нем в присутствии матери.

 

Роль в популярном кинофильме в восемнадцать лет, люди, узнающие меня на улицах, — в этом было одновременно что-то прекрасное и тревожное. Уж

 

- 303 -

слишком стремительно все произошло, к тому же я понимала, что с актерским мастерством у меня все еще плоховато. Как долго я продержусь на одном таланте? Да и получать роли без диплома тоже будет трудно. На каждую роль, предложенную «вольному актеру», претендует не менее трехсот пятидесяти человек.

Я посоветовалась с мамулей, с другими актерами, мнение которых уважала. Ответ был один: необходим диплом. Получив его, я повышу и мастерство, и зарплату.

Я подала заявление в Институт кинематографии, единственное в этом роде учебное заведение на весь Советский Союз. Конкурс при поступлении всегда бывал очень высок, в нем принимали участие сотни абитуриентов. В тот год, когда я поступала, на каждое из девятнадцати мест было триста шестьдесят претендентов.

Я занималась так, как никогда прежде, успешно сдала экзамены по общеобразовательным предметам и прошла четыре прослушивания, необходимых для поступления на актерский факультет.

Меня приняли в институт, где мне предстояло пройти четырехгодичный курс обучения.

Какое-то время я думала только о занятиях в институте и мечтала о встрече с отцом.


ДЖЕКСОН ТЭИТ - ИРИНА КЕРК

 

Пока Ирина Керк жила в Европе, работая над докторской диссертацией, Джексон Тэйт и Хейзл Калли поженились. Вскоре после свадьбы они переехали в Орандж-Парк в штате Флорида.

Летом 1966 года у Ирины Керк вновь появилась возможность съездить в Россию с группой студен-

 

- 304 -

тов. Поскольку на этот раз она твердо решила разыскать Зою и Викторию, она написала Джеку, спрашивая, нет ли у него каких-либо поручений. Письмо вернулось с пометкой: «Возвратить отправителю. Адрес получателя неизвестен», Ирина позвонила в Вирджиния-Бич, но оператор сообщил ей, что номер отключен. Это озадачило Ирину. Джексон Тэйт снова исчез.

С того момента, как Ирина положила на рычаг трубку, начался отсчет почти пятилетнего перерыва в их контактах. С того лее момента вся история приобрела какой-то странный, необъяснимый характер.

Джек и Хейзл утверждают, что установить с ними связь было проще простого. Они оставили на почте свой новый адрес, и, насколько им было известно, вся корреспонденция, поступавшая на их имя в Вирджиния-Бич, аккуратно пересылалась им по новому адресу. Более того, Джек отчетливо помнил, что в одном из телефонных разговоров с Ириной он сказал ей, что с ним всегда можно связаться через военно-морское министерство — надо только отправить туда письмо с просьбой препроводить его адресату. Но она ни разу не воспользовалась этой возможностью, и Джек так никогда и не выяснил почему.

Со своей стороны Ирина не переставала ломать голову, почему Тэйт палец о палец не ударил, узнав от нее о существовании дочери. Ответ, скорее всего, следовало искать в особенностях характера Джексона Роджерса Тэйта. Дело не в том, что он не проявил интереса к судьбе дочери, которую никогда не видел, или будто бы сомневался в своем отцовстве. Он принял новость как непреложный факт с той самой секунды, как Ирина назвала имя девочки. Но ему было уже далеко за шестьдесят, он устал от жизни, давали о себе знать разные хвори. Он не испытывал безразличия к тому, что у него объяви-

 

- 305 -

лась дочь, но к чувствам Тэйта примешивалось и чувство отстраненности, потому что он никогда не видел ее.

К тому лее он просто не знал, что предпринять. Он не верил, что Виктория сможет выехать из России, и был твердо убежден, что самому ему путь туда закрыт. Однажды его уже выслали оттуда, и у него были все основания полагать, что советское правительство об этом не забыло.

Весьма вероятно, что главной причиной, объяснявшей его пассивность, было недоверие, которое он испытывал к Ирине Керк. Оно возникло с самого начала, еще тогда, когда, пытаясь разыскать его, она отправляла письма в военно-морское министерство, ни разу не объяснив причину своих поисков, вместо того, чтобы посылать их на адрес министерства для передачи ему. А ее вопросы: «Вы женаты?», «Говорит ли вам что-нибудь имя Зоя — это еще что за штучки? Разве тот или иной ответ мог хоть как-то повлиять на факт существования его дочери? Почему она вечно крутит, а не действует открыто, напрямую?

Да, Джек не доверял Ирине Керк. Однажды в разговоре с ней он сказал: «Я всегда строго придерживался правил игры. Обучился этому на флоте. В этом мире только таким путем можно избежать неприятностей».

За несколько дней, проведенных со студентами в Москве, Ирине так и не удалось встретиться с Зоей. Наведя справки через своих друзей, она выяснила, что Зоя с Викторией уехали из города на дачу. Узнала она также, что Виктория стала известной киноактрисой, а Зоя вернула себе былую популярность.

Все планы Ирины рухнули. К тому же, уезжая из дому, она не смогла найти бумажку с Зоиным адресом и телефоном, которую актриса незаметно

 

- 306 -

сунула ей в руку при встрече. А здесь, в Москве, она не знала никого, кто мог бы знать их. И боялась — особенно после исчезновения Зинаиды — обратиться за помощью на студию. Спрашивая, пришлось бы назвать себя и навлечь таким образом неприятности на мать с дочерью.

Прошло ровно семь лет с того дня, как Зоя поведала ей свою историю, и вот теперь Ирина вынуждена была признать, что всякая связь с героями этой драмы утеряна.


ВИКТОРИЯ

 

Возвращаясь к прошлому, я не могу с достаточной определенностью ответить на вопрос, какую роль играли в моей жизни мужчины. В Америке, где так много говорят о психологии и каждый поступок поддается определению в терминах подсознания, кто-то, возможно, и найдет ответ. А мне было всего девятнадцать, когда в мою жизнь вошел Ираклий, и жила я не в Америке, а в Москве. О Фрейде и психологии знают и у нас, но советским людям не до психоанализа. Ты такой, какой есть, и ты стремишься к лучшему, вот и вся философия. Мы не задумываемся, почему поступаем так или иначе.

Мне объяснили, что, поскольку я все время надеялась найти отца, я, скорее всего, видела его в каждом мужчине, с которым вступала в любовные отношения, и со временем эти отношения кончались крахом: это было неизбежно, чтобы отец мог уйти из моей жизни так же, как он ушел из жизни моей матери. Мне объяснили также, что я сама стремлюсь стать жертвой и лучше всего чувствую себя в этой роли, ибо свои детские годы

 

- 307 -

провела среди людей, которые сторонились меня, считая врагом, тем самым внушая мне, что быть отвергнутой — мое нормальное состояние. Что мне сказать обо всем этом? Возможно, так оно и есть. И значит, этим все объясняется, и мне нечего больше сказать.

 

Ираклий учился в том лее институте, что и я. Он занимался на режиссерском отделении, готовясь пойти по следам отца, известного в ту пору режиссера-постановщика. Ираклий был высокий, стройный, с каштановыми волосами и темными глазами. Очень красивый. Наполовину он был грузином, почему мамуля сразу же, еще до знакомства с Ираклием, невзлюбила его. Она никогда не забывала, что Сталин и Берия были грузинами.

— Все они тираны, — говорила она. — Дикие, необузданные люди, к тому же чудовищно ревнивые.

Ее мнение о грузинах — и об Ираклии в частности — меня ничуть не трогало, поскольку поначалу я им мало интересовалась. Он был для меня всего лишь одним из многих сокурсников. Я не обращала на него особого внимания, хотя видела, что он ко мне неравнодушен. Он часто поджидал меня возле нашего дома или у двери аудитории, где я слушала лекцию.

Однажды меня позвал к себе один из деканов нашего института и попросил быть повнимательнее к Ираклию.

Он ведь совсем забросил занятия. Не ходит на лекции, только и знает, что торчит под дверью твоей аудитории.

— Но что мне делать? — спросила я. — Я не могу относиться к нему серьезно, он ведь совсем еще маленький.

 

- 308 -

На самом деле мы были одногодками, но какое это имело значение? Я вовсе не хотела тогда ни влюбляться, ни выходить замуж.

— Его отец очень расстроен, — продолжал декан. Будь поласковее с Ираклием.

Роман между нами начался, когда Ираклий находился дома, в Грузии, а меня послали на кинофестиваль, проходивший в той же части страны, но в другом городе. Ираклий оборвал телефон, приглашая меня к ним в гости. Наконец у меня выдался свободный день, и я подумала: почему бы и нет?

Я отправилась к ним на обед. После обеда его родители заговорили о чувствах Ираклия ко мне. Его мать сказала:

— Я же вижу — он действительно от вас без ума.

Тут вмешался отец:

— Просто голову потерял.

Я уставилась в чашку с чаем, от смущения не в силах поднять глаз. Интересно, каково сейчас Ираклию, который сидит напротив?

— Дорогая, вы должны наконец принять решение, — продолжала мать. — Нехорошо так обращаться с нашим сыном.

Мне бы прямо там положить этому конец, но я промолчала. К тому же Ираклий мне нравился. Я не была влюблена в него, как и в кого-либо другого, так что ни малейшей необходимости тут же покончить с этой проблемой не видела.

Когда мы оба вернулись в институт, я стала встречаться с ним чаще. Мы подолгу занимались вместе, и я всегда чувствовала его теплое, ласковое отношение к себе. Даже мамуле он, несмотря на грузинское происхождение, казалось, начал нравиться.

Так продолжалось полтора года. На третьем курсе мы поженились. Теперь-то я понимаю, что никогда

 

- 309 -

не любила его, но в то время мне казалось, что это — любовь.

Мы поженились в январе, перед самой сессией, поэтому никакого медового месяца у нас не было. Из-за свадебного стола мы сразу перебрались в мамулину квартиру, где и началась наша совместная жизнь. Муж с женой и мать одного из новобрачных в двухкомнатной квартире — не самое лучшее решение, но у нас не было выбора. Я была прописана в этой квартире, и нам ничего не оставалось, как наилучшим образом приспособиться к новой жизни.

С самого начала эти обстоятельства внесли дисгармонию в наши сексуальные отношения. Никогда нельзя было предугадать, когда в нашу комнату решит заглянуть мамуля. Отсюда то постоянное нервное напряжение, которое отмечало наши интимные отношения, и, если мы не сгорали от желания, легче было отложить любовь до следующего дня. Наши попытки найти выход в отсутствие мамули тоже не привели ни к чему хорошему. Акт любви превращался в какое-то трусливое, а потому обесцененное действо, как будто мы занимались чем-то недозволенным. Очень скоро секс и вовсе ушел из нашего брака.

А потом я поняла, что мы еще не доросли до брака. Мы были студентами и должны были думать об открывавшейся нам карьере. Брак — это созидание семейной жизни, а мы к этому были совершенно не готовы. Не знаю, чувствовал ли это Ираклий, но я чувствовала.

К тому же очень скоро я поняла и другое: мне не хватает столь необходимой мне заинтересованности, внимания и моральной поддержки мужа. Когда я обращалась к нему за помощью в трудные минуты, он растерянно, а порой и с досадой смотрел на

 

- 310 -

меня и было ясно, что я ему помешала. Оторвавшись на мгновение от дел, он тут лее принимался гладить меня по спине, словно домашнюю собачонку, от которой надо поскорее отделаться.

Ираклий был спокойным и умным, но в его жилах текла горячая грузинская кровь. Впервые я осознала это, когда мы однажды пошли играть в карты к одному из наших друзей. Пока мы играли, принесли вино, но мне и в голову не могло прийти, что Ираклий может напиться. Не помню, что вывело его из себя, но он вдруг схватил за горлышко пустую бутылку и разбил ее, швырнув назад через плечо. При этом он не спускал с меня глаз, и я поняла, что в моем лице он прочел именно то, что хотел увидеть. Я была ошеломлена и смущена. Он схватил еще одну пустую бутылку и повторил свою нелепую выходку. Вскоре мы ушли.

По дороге домой я не могла сдержать возмущения.

— Зачем ты швырнул бутылку? Что взбрело тебе в голову?

Он поднял на меня глаза, ничего не ответив. Но этот случай стал началом многочисленных странных, совершенно необъяснимых поступков. Я чувствовала, что этот человек, которого я называла своим мужем, но воспринимала как какого-то непонятного мне ребенка, в полном смысле слова отталкивает меня от себя.

Я пришла к выводу, что подобные приступы необузданной ярости случаются всякий раз, стоит мне поговорить подольше с кем-нибудь из наших друзей-мужчин. Однажды я спросила Ираклия, не ревность ли заставляет его выставлять себя на всеобщее посмешище. Он не ответил.

Конечно же, я ни словом не обмолвилась об этом мамуле. Уж очень не хотелось еще раз выслушивать то, что она думает о грузинах.

 

- 311 -

Мы были женаты уже около полугода, когда Ираклий выкинул очередной фортель. Произошло это у нас дома, когда в гости к нам пришли наши сокурсники. Мамули не было, она уехала из Москвы куда-то на съемки. На столе стояли бутылки с вином и водкой, все предвещало приятный вечер. Если бы не поведение Ираклия. Чем дальше, тем он все больше мрачнел. Наконец я не выдержала, подошла к нему и тихонько, чтобы никто не слышал, спросила:

— Что с тобой? У нас же гости. Почему ты держишься особняком?

Он бросил на меня обиженный взгляд.

— По-моему, я тебе не нужен. Тебе приятней общество наших друзей, чем мое.

Мне до чертиков надоела его ребяческая обидчивость.

— Если все дело в этом, то почему бы тебе не пойти туда, где ты чувствуешь себя нужным?

Он коротко кивнул, всем своим видом показывая: «Ты еще пожалеешь!» — и вышел в соседнюю, мамулину, комнату. Я вернулась к гостям, исполненная решимости не допустить, чтобы Ираклий испортил своими детскими выходками еще один вечер.

Минут через пятнадцать в мамулину комнату зашел один из гостей.

— Вика! — крикнул он мне.

Я вбежала в комнату. Ираклий сидел на мамулиной кровати. На полу валялась опасная бритва. С обоих запястий в коробку из-под обуви, которую он поставил между ног, капала кровь. Когда я окликнула его, он взглянул на меня тусклым безжизненным взглядом.

Я отвезла его в больницу, где ему наложили швы на запястья. Порезы оказались не очень глубокими. На вопрос, почему он решился на этот ужасный поступок, он ответил:

 

- 312 -

— Сама знаешь.

И это все, что мне удалось от него добиться.

Когда об этом узнала мамуля, она объявила его сумасшедшим.

Спустя три месяца все повторилось. На этот раз он разрезал вены на внешней стороне запястий. И снова проделал это у нас дома, чтобы я могла вовремя его обнаружить. Снова ему наложили в больнице швы, и мы вместе отправились домой,

— По их словам, Ираклий, порезы не очень глубокие. Объясни мне, почему? Потому, что на самом деле ты вовсе не хочешь кончать жизнь самоубийством, да? Потому, что ты делаешь это только для того, чтобы я видела, как ты истекаешь кровью, тем самым наказывая меня?

Ответа не последовало.

— Это не брак, Ираклий, — продолжала я. — И мы оба понимаем это. Если ты так несчастлив со мной, что хватаешься за бритву, то стоит ли нам оставаться вместе?

Он посмотрел на меня.

— Я очень люблю тебя, Вика.

— Какая же это любовь, если ты не можешь обойтись без бритвы?

Он обещал, что подобное больше не повторится, и сдержал обещание. Но нашему браку пришел конец. Я понимала это — думаю, что и он тоже. И все же мы продолжали жить вместе еще чуть больше года.

Каждый вечер повторялось одно и то же. Как только мы приходили из института, мамуля уходила в свою комнату, а мы в свою. Мы почти не разговаривали. Наконец я не выдержала, наше молчание доконало меня. Однажды вечером я взорвалась:

— Сколько еще может продолжаться это безумие?

 

- 313 -

— Мы же женаты, — ответил он.

— Нет! — крикнула я. — Нас соединяет только бумажка, больше ничего.

— Ты считаешь, что виноват я?

— Какая разница, кто виноват? Разве нас что-нибудь связывает? Ничего нас не связывает. Мы только портим друг другу жизнь. Мы совсем разные.

Он встал и надел пальто.

— Если мы разные, я ухожу.

Я преградила ему путь.

— Почему ты не хочешь остаться и поговорить? Вместо этого ты убегаешь! Либо убегаешь, либо режешь вены, либо бьешь бутылки — только бы уйти от реальности!

Он направился к двери, но тут в комнату вошла мамуля.

— Прекратите, пожалуйста! Вас же на весь дом слышно!

— Слышно? — крикнула я. — Что слышно? Что мой муж уходит, вот и все, что слышно! — Я посмотрела на Ираклия. — Хочешь уйти — уходи!

Прежде чем мы с мамулей поняли, что происходит, Ираклий кинулся через всю комнату к окну и разбил головой стекло. Я закричала. Мы жили на восьмом этаже. К счастью, у него были очень широкие плечи, он не смог протиснуться в узкое окно и застрял в раме.

Мы втащили его обратно в комнату. Все лицо было в крови, но каким-то чудом он отделался сравнительно легко. Из порезов только один был глубокий, остальные помельче.

Мы вытерли с его лица кровь, а позже, когда немного пришли в себя, я спросила:

— Какой смысл продолжать все это, Ираклий?

— Да, ты права, Вика, — ответил он.

 

- 314 -

Мы расстались, и в 1969 году я пришла в тот же самый загс, где мы регистрировали наш брак, чтобы подать заявление на развод.

 

Второго своего мужа, Сергея, я встретила, еще будучи замужем за Ираклием, хотя, конечно же, и не подозревала тогда, что он станет моим мужем. Что самое удивительное, он вошел в мою жизнь из прошлого моей матери.

Мамуля и мать Сергея Надя вместе учились в институте. Но из Нади актрисы не вышло. Поняв, что ей не хватает для этого таланта, она поступила на юридический факультет и стала адвокатом. С отцом Сергея она разошлась вскоре после рождения сына.

Спустя много лет ей понравился один из фильмов, где я играла. Увидев в титрах мою фамилию, она вспомнила свою подругу Зою, и ее осенило, что я могу быть се дочерью. Недолго думая, она позвонила мамуле, их дружба возобновилась, а я познакомилась с Сергеем.

Надя знала о моих ссорах с Ираклием. Если не ошибаюсь, во время одной из них она даже была у нас дома. Как бы то ни было, она узнала, что наш брак распался, и, наверно, уже тогда выбрала меня для своего сына. Ума не приложу, отчего ей взбрело это в голову, поскольку она оказалась типичной матерью-собственницей, которая меньше всего хотела расставаться со своим единственным сыночком.

Сергею было двадцать девять лет, он был светловолосый, голубоглазый, с фигурой американского футболиста. Архитектор по профессии, он принадлежал к совсем другому, чем мой, миру. Этот мир, столь непохожий на эмоциональный мир актеров, отличал спокойный, деловой подход ко всему. На-

 

- 315 -

верное, в какой-то мере именно это и привлекло меня к нему — контраст между ним и Ираклием.

На меня большое впечатление произвели ум и образованность Сергея. Он владел немецким и английским так же свободно, как русским. Он был начитан, имел на все собственные суждения и был со мной внимателен и нежен. Он познакомил меня со своими друзьями, я водила его на наши вечеринки. Мне все это нравилось, уж очень непохожи были его и мои друзья. Я не приняла во внимание тогда одной существенной детали: наши два мира никогда не объединялись. Мы и не пытались их объединить.

Резонно предположить, что неудачный брак чему-то научил меня. И все же, когда Сергей подарил мне кольцо с бриллиантом, я приняла подарок, зная, что не люблю его. Физически он был мне абсолютно безразличен. Но я относилась к нему с большим уважением, чувствовала себя с ним спокойно и уверенно. Наверно, эти-то свои чувства я и приняла за любовь.

И все же одно я усвоила твердо: у меня появился панический страх перед замужеством. Я не хотела новой неудачи. И хотя я переехала к Сергею, в шестикомнатную квартиру, где они жили вдвоем с матерью, я решительно заявила, что оформлять брак не желаю. Пока что не желаю — мне нужно время. В его квартире хватало отдельных комнат, и его мать никогда не врывалась к нам, как когда-то мамуля. Но жить с Надей оказалось нелегко. Поначалу меня это забавляло. Человек, с которым я жила, полностью доверял мне, а его мать — нет. Это она выбрала меня для своего сына, а посему преисполнилась решимости пресечь любые попытки отнять меня у пего. Вскоре я убедилась, что, когда мне звонили, она поднимала отводную трубку и подслушивала разговоры. Не однажды я замечала, что она выходит из дому вслед за

 

- 316 -

мной с намерением проследить, куда я иду и с кем встречаюсь. Не то, чтобы ее заботила моя репутация. Нет, ее заботила лишь репутация ее сына. Женщине, близкой ее сыну, надлежит быть безукоризненной во всех отношениях и жить только его жизнью, и она, Надя, сделает для этого все, что в ее силах.

Сергей, однако, вполне спокойно принял наш образ жизни.

— Я и правда не хочу выходить замуж, — объяснила я ему. — Хватит и того, что я живу с тобой. Я твоя, и я счастлива.

Он принял мои условия, и мы и впрямь были счастливы. Наш образ жизни устроил, по-моему, и мамулю. Во всяком случае, если у нее и были какие-то сомнения, я не припоминаю ни одного худого слова, услышанного от нее. Она ведь тоже еще не забыла Ираклия.

А Сергей уповал на то, что со временем я изменю свое отношение к браку. И не только потому, что любил меня, сюда примешивались еще и карьерные соображения — для его карьеры будет лучше, если он женится. Наш уговор привнес в его досье маленькую черную отметинку.

Но Надя с нашим уговором никак не желала мириться. По какому такому праву досье ее сына запятнано? Разве брак с ее сыном — не величайшее счастье для любой женщины? Что со мной происходит?

Я никогда не умела противиться давлению. После пяти месяцев совместной жизни с Сергеем и нажима Нади я сдалась. Быть может, Надя права. Действительно, что со мной происходит? Я вполне счастлива с Сергеем, у нас прекрасные отношения. Мы пошли в загс и официально зарегистрировали наш брак. Это произошло в 1971 году.

 

- 317 -

Думаете, Надя изменила свое поведение? Ничуть не бывало. Единственным положительным результатом нашей женитьбы был приезд Надиного брата Анатолия. Удивительно милый, приятный человек, он понимал нас с Сергеем и прекрасно видел, что творит его сестра. Но она и его ни в грош не ставила.

— Разве тебе понять, каково быть матерью? — кричала она. — Да и где тебе, если ты никогда не был женат!

Он только посмеивался над нею:

— Как будто замужество прибавило тебе хоть каплю ума.

В 1971 году мне выпало счастье вновь встретиться на съемочной площадке с Мишей Богиным, тем самым режиссером, который пригласил меня на фильм «Двое». Новый его фильм назывался «Про любовь», и я исполняла в нем роль женщины-скульптора, которая не желает поступаться своими идеалами и играть роль любящей жены и матери, отведенную женщинам той поры.

Казалось бы, Надиному самолюбию должно было льстить, что ее невестка — киноактриса, которой предсказывают блестящее будущее. Но, по-моему, она считала, что я использую свою работу лишь как предлог для того, чтобы уклониться от исполнения супружеских обязанностей. И хотя дальше ворот путь на студию был для нее закрыт, она по-прежнему шла следом за мной по улицам и подслушивала мои телефонные разговоры.

В перерывах между фильмами Надя с Сергеем так услаждали мою жизнь, что, казалось, они поставили себе целью вконец испортить меня роскошью. Домработница приносила мне завтрак в постель, хотя я неоднократно говорила Наде, что люблю завтракать за столом. В промежутках между съемками Надя

 

- 318 -

старалась предугадать практически каждое мое желание, лишь бы я не выходила из дому. Мало-помалу я стала ощущать себя эдакой птичкой в клетке. Я потолстела и обленилась, все чаще и чаще прикладывалась днем к подушке — отдохнуть от утренних хлопот, в которых не принимала ровным счетом никакого участия.

Но даже не принимая в расчет Надю, моя жизнь с Сергеем как-то не складывалась. Он работал над диссертацией и не очень был склонен выходить вечерами из дому. А уж если мы и шли куда-нибудь в гости, то непременно к его друзьям. Я понимала Сергея, да и друзья его были со мной предельно вежливы и дружелюбны, но нам не о чем было друг с другом разговаривать. Я ничего не смыслила в научных проблемах, которые их занимали, а потому лишь улыбалась, произнося время от времени ничего не значащие фразы.

У моих же друзей Сергей по большей части молчал. Ему было явно неуютно среди завсегдатаев мира театра и кино. Его молчание всех угнетало.

И все же самой большой проблемой было постоянное вмешательство Нади в наши дела. После одного особенно неприятного эпизода, связанного со слежкой за мной, она избрала новую тактику. Теперь она взяла на вооружение тему детей. Каждый вечер за ужином она подводила разговор к нашему будущему ребенку. Почему мы не заводим ребенка? Сергею нужно стать отцом, пока он еще молод. Что за будущее ждет нас и ради чего мы работаем, если не ради ребенка? И хотя я в довольно резких выражениях объяснила ей, что еще не готова стать матерью, а Сергей меня поддержал, Надя продолжала свою широкую агитационную кампанию в пользу будущего внука.

В конце концов я объявила Сергею и его мате-

 

- 319 -

ри, что сыта всем этим по горло. А поскольку мамуля к этому времени переехала в новую, более просторную квартиру на Кутузовском проспекте, я перебираюсь к ней.

— И я с тобой, — заявил Сергей.

Что я могла ответить? Мне было приятно, что Сергей поддерживает меня, но, по правде говоря, я не очень бы убивалась, если б он остался со своей матерью. Я понимала: где бы мы ни поселились, Надя, пока я с Сергеем, всегда будет для нас источником больших проблем.

Мы прожили у мамули чуть больше месяца, как вдруг мне позвонили из Ленинграда, пригласив сниматься в новом фильме. В тот момент, когда я почувствовала, что гораздо больше хочу уехать, чем остаться с Сергеем, я поняла, что нашему браку пришел конец. Я сказала мамуле:

— Мне плевать на его блестящее будущее, на его престижную работу и на все остальное. Я хочу быть свободной.

Мамуля покачала головой.

— Не понимаю тебя, Вика. Чего в конце концов ты хочешь? Никого лучше Сергея тебе никогда не найти. Он тебе идеально подходит. Неужели ты бросаешь его только из-за матери?

— Нет. Даже без нее наш брак все равно обречен. Просто я не люблю его.

— Ну ладно, — сказала она. Подойдя ко мне, она сжала руками мою голову. — Что же такое произошло с тобой, Вика, за те годы, что меня не было рядом? Сможешь ли ты когда-нибудь полюбить?

— Конечно, смогу, — ответила я, по ее вопрос напугал меня. Мне почудилось, что где-то внутри меня что-то сжалось, как от холода. Тот же вопрос я не раз задавала себе и сама. Мне двадцать пять лет, у меня за спиной уже два неудачных брака. Усили-

 

- 320 -

ем воли я постаралась выбросить этот вопрос из головы. Точно болезнь, о которой не хочется думать. Когда я объявила Сергею, что уезжаю в Ленинград и больше к нему не вернусь, он сказал:

— Я буду тебя ждать.

Пока меня не было, он перебрался обратно к матери. Спустя два или три месяца после моего возвращения из Ленинграда он позвонил мне. У меня было вполне достаточно времени, чтобы подумать о нашей совместной жизни. Что-то я все же утратила, уйдя от него. Он хороший, порядочный человек, и, кто знает, приложи я чуть больше усилий, может, мне и удалось бы наладить нашу жизнь? Вот почему на его вопрос, не вернусь ли я к нему, дав ему еще один шанс, я ответила согласием.

Когда я вошла в квартиру, дядя Анатолий даже прослезился и крепко меня обнял. Надя поцеловала в щеку и извинилась за прошлые прегрешения. Но пока она говорила, я внимательно следила за ее лицом. Оно оставалось бесстрастным, в глазах не было подлинной теплоты, а говорила она так, словно декламировала выученный наизусть текст.

Как только я вошла в комнату, где мы с Сергеем жили после женитьбы, я почувствовала комок в горле, а руки мои похолодели. Мне казалось, шкафы, стол, стулья вот-вот двинутся на меня, навалятся и придавят. Прикрыв дверь, Сергей подошел ко мне. Он обнял меня, а я едва сдержала крик. Высвободившись из его объятий, я сказала:

— Пожалуйста, не надо, Сергей. Может быть, завтра, но не сейчас. Сейчас я не могу. Мне надо во всем разобраться.

Ту ночь мы спали рядом, точно два солдата в тесной походной палатке. Сергей спал, а я большую часть ночи пролежала без сна, уставившись в потолок.

 

- 321 -

К утру я поняла, что наш брак не спасти, по крайней мере мне. Слишком много тяжелых воспоминаний было связано с этой комнатой, с этой квартирой. Я сказала Сергею, что это не его вина. Просто все кончилось, и мне бы сразу следовало понять это, не возвращаясь сюда.

Это была расплата: я ведь хорошо помнила те чувства, которые испытывала к нему в самом начале. Я не любила Сергея. Что толку было поддаваться уговорам, какой он замечательный человек и отличный муж?

Мы развелись в 1972 году. Тот тяжкий вопрос — смогу ли я полюбить кого-нибудь? — я постаралась задвинуть далеко-далеко, в глубины сознания, убедив себя, что по горло сыта замужествами. У меня хорошая карьера, много друзей, я пользуюсь успехом. Когда-нибудь придет любовь и ко мне, но не теперь. Теперь у меня есть дела поважнее.

Какое-то время я с радостью наслаждалась свободой. И только мысль об отце печалила меня. Где он? Почему не приезжает повидать меня? Почему не пишет? И самый страшный вопрос: почему не хочет меня знать?

А потом мою жизнь целиком заполнил Коля. Все самое тяжелое, что выпало па мою долю до встречи с ним, было сущим раем по сравнению с теми годами, которые я прожила с Колей. Они оказались для меня куда более губительными, чем все невзгоды и несчастья Казахстана.


ИРИНА КЕРК

 

1973 год оказался знаменательным для доктора Ирины Керк, ныне профессора кафедры русской литературы Коннектикутского университета. Именно в этом году ей предстояло восстановить связи

 

- 322 -

между всеми действующими лицами истории «Федорова — Тэйт».

Незадолго до того она приступила к работе над книгой «Люди русского Сопротивления», в которую включила интервью, взятые ею у русских диссидентов. Книгу предполагалось опубликовать в 1975 году. Среди тех, у кого она брала интервью, оказался некий специалист по международному праву. Вряд ли у нее были хоть малейшие основания полагать, что он знаком с русскими актерами. Вскоре после этого интервью ей предстояла поездка в Россию. Ирина и сама не знала, как все произошло. Уже стоя в дверях, она интуитивно спросила:

— Вы случайно не знакомы с Зоей Федоровой или ее дочерью, Викторией Федоровой?

— Как же, знаком, — ответил он. — Когда я еще жил в России, Виктория была замужем за моим другом, и я часто бывал у них.

— Он даже помнил номер телефона, но все же no-интересовался:

— А почему вы хотите встретиться с ней?

— По личным мотивам, — тряхнув головой, ответила Ирина.

— Честно говоря, не советую вам этого делать. У Виктории серьезные проблемы по части алкоголизма. Я, конечно, и мысли не допускаю, что она сознательно предаст вас, но кто знает, что ей взбредет в голову в состоянии сильного опьянения? Сообразит ли она, если рядом случайно окажется агент КГБ? На вашем месте я бы постарался избежать встречи с нею.

Поблагодарив, Ирина тотчас решила не обращать внимания на его совет, хотя услышанная новость поразила ее. В последнюю их встречу Виктории было тринадцать-четырнадцать лет, мать отправила тогда девочку домой делать уроки. Еще раньше, посмот-

 

- 323 -

рев фильм «Баллада о любви», Ирина с изумлением поняла, что девочка стала взрослой женщиной, И вот теперь она вдруг узнает, что Виктория уже в разводе, да к тому же еще и стала алкоголичкой!

По прибытии в Москву она отыскала неподалеку от гостиницы телефонную будку и набрала Зоин номер. Ей ответил женский голос, резкий и нетерпеливый:

— Слушаю!

— Зоя?

— Нет дома, — отрезала женщина.

— А когда она вернется?

— Уехала на все лето. Кто говорит?

— А Виктория дома?

— Тоже нет. Кто говорит?

— Вы меня не знаете, — ответила Ирина, которую начал раздражать грубый тон женщины на другом конце провода. — Может, вы хотя бы передадите от меня несколько слов Зое?

— Ладно. Говорите.

— Не зная, с кем она разговаривает, Ирина тщательно выбирала слова.

— Передайте, пожалуйста, Зое, что звонила ее приятельница, которую она не видела с пятьдесят девятого года и которая здесь не живет.

Голос стал мягче.

— Вы случайно не Ирина?

— Да.

— Простите меня. Я о вас все знаю. Я Зоина сестра, Александра, зашла к ним в гости. Я подумала было, что вы одна из этих ненормальных девиц, ее поклонниц, которые названивают днями и ночами. Я всегда отвечаю им, что никого нет дома и неизвестно когда будут. Пожалуйста, прошу вас, перезвоните через полчаса. Зоя пошла в магазин.

Когда Ирина позвонила снова, Зоя подняла труб-

 

- 324 -

ку, едва прозвучал первый гудок. Должно быть, сидела у телефона.

— Ирочка?

— Зойка?

Связывающие их узы были настолько сильны, что обе с радостью отбросили формальности, что редко случается у русских.

— Когда я могу увидеть тебя? — спросила Зоя.

— Хоть сейчас.

— Прекрасно. В какой гостинице ты остановилась?

Ирина объяснила, и Зоя сказала, что будет ждать се через десять минут возле гостиницы.

Стоя на улице и вглядываясь в прохожих в надежде увидеть знакомое лицо, Ирина засомневалась, узнает ли она Зою. Но тут она заметила, как все головы поворачиваются вслед идущей мимо женщине, а две молоденькие девушки бросились к ней и схватили ее за руки. Это была Зоя.

Они обнялись. Ирина ждала, что Зоя прежде всего спросит о Джеке Тэйте. Однако Зоя предложила:

— Поедем к Виктории.

— А где она?

— На даче, — и назвала место неподалеку от Москвы, которое русские, наверное из-за нескольких находящихся там невысоких холмов, прозвали маленькой Швейцарией. Ирина знала, что радиус ее передвижений, как туристки, ограничен сорока километрами, а до дачи все восемьдесят, а то и больше. Поскольку она продолжала и в России работать над книгой, ей очень не хотелось подвергаться риску быть высланной из страны.

— А нельзя позвонить Виктории и попросить ее приехать в Москву?

Зоя покачала головой.

 

- 325 -

— Там нет телефона, а завтра утром у меня начинаются съемки в новом фильме, остается только один день — сегодня.

Она выглядела такой огорченной, что Ирина решила рискнуть.

Всю дорогу, пока они ехали сначала на электричке, а потом на автобусе, Зоя ни разу не спросила о Джеке Тэйте. Это озадачило Ирину, но она решила, что Зоя соблюдает осторожность в присутствии сидевших рядом пассажиров.

Зоя рассказала о Виктории, о ее успехах в кино.

Ирина в свою очередь рассказала, что видела Викторию в «Балладе о любви» и с восхищением отозвалась о ее красоте и таланте.

Зоя просияла, как и всякая гордая своим ребенком мать. Но на ее лицо тотчас же набежала какая-то тень.

Не исключено, что ты встретишься там с Колей. Уверена, что он все еще там.

— Коля? Кто это?

— Очень известный сценарист, — ответила Зоя. — Даже в институте преподавал.

— А почему он у вас на даче?

— Потому что Виктория живет с ним. А почему живет — ума не приложу. Он намного старше.

Услышав горькие нотки в ее голосе, Ирина поняла, что Зое Коля не по душе.

— Может, она видит в нем отца?

— Отца? Ты о чем, Иришка?

Когда Ирина объяснила, что имеет в виду, она по Зоиной реакции сразу поняла, что попала в цель. Зоя была умна, и Ирине казалось, что она воочию видит, как, мучительно восприняв эту новую информацию, Зоя пытается упрятать ее поглубже в душе.

Дача располагалась па берегу Москвы-реки. На

 

- 326 -

террасе сидел какой-то человек, и Ирина сразу поняла, что это и есть тот самый Коля. Она была потрясена. Хотя Зоя и сказала, что он намного старше Виктории, мысленно она представляла себе мужчину лет тридцати-сорока. Но этому человеку было на вид далеко за пятьдесят.


ВИКТОРИЯ

 

Мне было лет двадцать шесть или двадцать семь, когда в моей жизни появился Коля. Впервые я встретила его задолго до того, наверное лет в восемнадцать. Кто-то познакомил нас на одной из вечеринок. Конечно же, я слышала о нем и раньше. Коля был — да и сейчас остается — одним из известнейших в России киносценаристов и славился своим великолепным чувством юмора. Потом я не раз сталкивалась с ним в институте, где он вел занятия. Но в те дни он был для меня лишь знаменитым сценаристом, и все. Прежде всего потому, что был на двадцать пять лет старше. Кроме того, он был членом Коммунистической партии, а значит, так или иначе проявлял интерес к политике. Меня же она никогда не интересовала. К тому же, по слухам, он попивал. Правда, я ни разу не видела его в институте пьяным, но уже само подозрение отталкивало меня от пето.

После развода с Сергеем меня обуяло чувство страшной неуверенности в себе. Два развода. Это пугало. Была ли то моя вина или я выбирала не тех мужчин? От этого вопроса было не уйти, и я постаралась просто не думать об этом. Я полностью отдалась работе над фильмом и не пропускала ни одной вечеринки, куда бы меня ни приглашали. Но стоило мне встретить человека, который мне правился и которому, как мне казалось, нравилась я, — меня

 

- 327 -

тотчас огорошивал все тот же проклятый вопрос. Имею ли я право?

Это случилось на одной из вечеринок у моей подруги, актрисы. Неожиданно передо мной возешк Коля. Сразу было видно, что он слегка пьян, по много какое до этого дело? В конце концов, на то она и вечеринка. Он держал две рюмки, одну из которых протянул мне.

— Что там? — спросила я.

— А что еще бывает такого цвета? Конечно, водка.

— Я попыталась вернуть рюмку.

— Для меня тут слишком много.

— Вы ведь пьете, правда? — Я кивнула. — Тогда выпейте. От нее вам станет только лучше. А напьетесь, что из того? Что с вами случится в эдакой-то толпе? За ваше здоровье!

Он одним глотком осушил рюмку. Я отпила из своей. Не успела оглянуться, как он подхватил меня под руку и потянул за собой в угол комнаты.

— Пойдемте поговорим.

С этого момента я стала собственностью Коли. Он умел подчинять себе женщин. Меня он подчинил целиком и полностью. Идите сюда, ступайте туда, пейте это.

Коля вовсе не принадлежал к числу красивых стареющих мужчин. Во всем его облике было что-то удивительно неряшливое. Но постепенно что-то в нем стало притягивать меня. Должно быть, действовала его бесконечная самоуверенность и непомерное чувство собственной значимости. Ничего общего с теплотой и терпимостью Сергея или собачьей преданностью Ираклия. Если и существовал на свете человек, столь похожий на отца, порожденного моим воображением, то это был Коля. Он просто завладел мной, и я бездумно подчинилась ему.

 

- 328 -

— Садитесь сюда, — сказал он, жестом попросив двух женщин подняться с дивана. — Ну, а теперь поговорим. Видел ваш последний фильм.

— Он вам понравился?

— Сущая ерунда. И вы там отвратительны.

— Как он посмел? Я решила уйти.

— Сидите, — сказал он, толкнув меня обратно. — А по-вашему, фильм хороший?

— Ну, наверно, не очень.

— Тогда откуда вам быть в нем хорошей?

Мне ничего не оставалось, как улыбнуться. Незаурядный дядечка.

Он подозвал кого-то, и нам принесли еще две рюмки с водкой.

— Допивайте ту, — сказал он, — и выпейте следующую. А я расскажу вам о подлинно великом кино.

Он очаровал меня, словно загипнотизировал, подавил своей чудовищной волей. К тому же начала действовать водка. Я забыла, что мы находимся в комнате, набитой людьми. Для меня существовал только Коля. К тому же мне безмерно льстило, что он выбрал именно меня. В мире российского кино его знали абсолютно все. Его считали гением, и я ни па секунду не усомнилась в этом. По крайней мере в тот вечер.

Я попыталась было отказаться от второй рюмки.

— Не надо, пожалуйста. У меня уже и так кружится голова.

— Водка делает волшебным окружающий мир. Да и потом я же тут, рядом. И помогу вам добраться до дому.

Я послушалась, а после этого в памяти осталось лишь одно: мы проговорили далеко за полночь, вернее, говорил один Коля.

Помню, он пытался силой войти в мамулину квартиру, но я воспротивилась. Помню еще, что он

 

- 329 -

несколько раз поцеловал меня, облапив при этом, прежде чем мне удалось высвободиться и захлопнуть дверь перед его носом.

На следующее утро, едва я успела выпить чашку кофе, зазвонил телефон. Это был Коля. Он пожелал встретиться вечером. Я сказала, что иду в гости к друзьям. Он потребовал отказаться от приглашения, и я как последняя идиотка позволила ему себя уговорить.

Очень скоро я стала его собственностью, и он превратил мою жизнь в ад. Все мои проблемы он разрешал с помощью водки или коньяка. Я стала алкоголичкой. Я стала также его жертвой.

То, что поначалу более всего привлекло меня в нем — его безмерная самоуверенность, которая, как мне казалось, гарантировала мне спокойное существование в этом мире, — на деле обернулось тиранией, вконец сломившей меня. Не сомневаюсь, Коля любил меня, он не уставал твердить об этом, но его любовь превратила меня в его собственность. Я стала его достоянием. Отдав себя ему, я вскоре поняла, что отказалась от себя. Он говорил мне, что думать и как думать. Если я осмеливалась думать по-своему или ставить под сомнение высказанное им, он делался безжалостно жестоким, даже на людях.

Сначала я пила потому, что он заставлял; потом — чтобы спастись от него этим единственно доступным для меня путем к спасению. Коле ничего не стоило сокрушить меня одним словом, но не было такой силы, которая могла бы сокрушить Колю. Он был напрочь лишен чувствительности.

Когда мамуля уехала на съемки, он перебрался к нам. Застав его по возвращении, она уже ничего не смогла сделать.

Коля еще спал в то утро, когда мамуля застала меня с рюмкой в руке — я пыталась с помощью водки унять дрожь в руках.

 

- 330 -

— Вика, что ты делаешь?

Я отвернулась и допила водку.

— Пожалуйста, мамуля, не надо. Это мне помогает.

— Это убьет тебя. Этот человек убьет тебя!

Я покачала головой.

— Он говорит, что любит меня.

— А ты его любишь?

— Теперь уж и не знаю.

Мамуля обняла меня.

— А твоя работа? С ней тоже все кончено?

— Конечно, нет. Когда снова начну работать, перестану пить.

— Надеюсь, — сказала мамуля. Естественно, мамуля всей душой ненавидела Колю за то, что он со мной сделал. При виде его ее глаза загорались ненавистью. Если он делал попытку очаровать ее или просто перейти на дружеский лад, она поворачивалась и уходила. Нечего и говорить, что Колю это ничуть не трогало. Его ничто не трогало. Мнение других людей о нем было ему глубоко безразлично.

Но меня отношение мамули к нему выводило из себя.

— Ты не даешь ему никакого шанса, — как-то сказала я ей.

Она холодно поглядела на меня.

— Шанса на что? Сделать пьяницу и из меня?

— Я не пьяница, — отрезала я.

— Не пьяница? Посмотри на себя в зеркало. Это не моя Вика.

Ее слова больно задели меня. Наверное, потому, что я и сама знала: это правда, но еще не готова была взглянуть правде в глаза. Проще было пропустить все мимо ушей.

— Он гений, мамуля. Ты ведь видела фильмы по

 

- 331 -

его сценариям. Поговори с ним, послушай его — и сама поймешь.

Мамуля покачала головой.

— В тебе вся моя жизнь, Вика. Я люблю тебя. Но не твоего Колю. Я с удовольствием посмотрю его фильмы и буду смеяться до упаду. Но пусть он пишет свои сценарии где-нибудь в другом месте. И пусть он губит какую-нибудь другую женщину.

Ее отношение к Коле очень осложняло нашу жизнь, и, пытаясь снять напряжение, я пила еще больше.

Однако, когда мне позвонили, предложив роль в новом фильме, я приняла твердое решение не пить целую неделю, прежде чем появлюсь на студии. Чтобы войти в форму, я разработала целую систему: подолгу лежала в горячей ванне, подолгу гуляла.

Первые два дня дались мне неимоверно тяжко. Безумно хотелось выпить, а Коля нисколько не старался облегчить мне задачу.

— Хочется выпить — пей. Жизнь слишком коротка, и в ней не так уж много удовольствий. Если это тебе в радость — пей.

Но я отказывалась.

Почувствовав себя физически чуть-чуть крепче, я с гордостью сказала мамуле:

— Видишь? Я же обещала бросить пить. Теперь тебе уже не назвать меня пьяницей.

Она обняла и расцеловала меня.

— Надеюсь, у меня больше никогда не будет для этого повода.

Но все оказалось гораздо сложнее. Теперь я волей-неволей смотрела па пьяного Колю трезвыми глазами. Казалось, человек, уверявший меня в своей любви, должен быть счастлив, увидев мои незамутненные глаза. Не тут-то было. Алкоголику Коле была ненавистна сама мысль, что я справляюсь с тем, с

 

- 332 -

чем он не мог, да и не хотел справляться. Мне кажется, это испугало его. Это был знак, что он теряет меня. Чувство собственника заговорило в нем во весь голос.

— Ты куда? — спросил он однажды утром, увидев, что я надеваю пальто.

— Погулять. Ты же знаешь.

— Никуда ты не пойдешь, — и он преградил мне дорогу к двери.

— Коля, не глупи. Мне надо вернуть форму, на следующей неделе начинаются съемки.

Он рассмеялся.

— Если тебе не нужно по роли делать долгих пеших переходов, зачем тебе крепкие ноги?

Я попыталась отпихнуть его от двери.

— Пропусти меня!

Он толкнул меня так сильно, что я отлетела к столу и упала спиной на него.

— Ты и впрямь надумала погулять, Вика? Или тебя поджидает на улице какой-нибудь тип?

— Мне противны твои грязные подозрения!

Он пожал плечами.

— Так или иначе, ты никуда не пойдешь. Я не желаю, чтоб ты уходила.

Мы стояли лицом друг к другу. В руке он держал стакан. Я знала: когда стакан опустеет, Коле придется наполнить его снова.

Я сняла пальто и как бы ненароком положила его на стул возле двери. Потом села и, не обращая, на него никакого внимания, сделала вид, что читаю журнал.

Не прошло и двадцати минут, как потребность в выпивке взяла свое.

— Послушай, налей-ка мне еще водки.

Я посмотрела на него.

— Я тебе не служанка. Хочешь выпить — налей сам. А ко мне не лезь.

 

- 333 -

Он что-то промычал. Я ждала. Наконец он отошел от двери. Когда он был на середине комнаты, я схватила пальто и выбежала из квартиры. Меня переполняла гордость: надо же, перехитрила Колю! Еще одно доказательство моей глупости: я даже не удосужилась подумать, что меня ждет по возвращении домой.

Как только я вошла в дверь, он обхватил меня так сильно, что я закричала от боли.

— Мне больно, Коля!

Он улыбнулся.

— Вот и хорошо. Теперь будешь слушаться.

Позднее я попыталась поговорить с ним.

— Почему ты так обращаешься со мной? Говоришь, что любишь, а ведешь себя просто ужасно. Ты знаешь, что в понедельник у меня начинаются съемки. И знаешь, какая это тяжелая работа. Мне надо хорошо выглядеть, хорошо себя чувствовать. Неужели ты не поможешь мне?

Он взял меня рукой за подбородок и приподнял его.

— Твое место рядом со мной, где бы я ни был. Вот и все.

— Я же актриса, Коля.

Откинув голову назад, он расхохотался.

— «Я же актриса, Коля!» Ты так произнесла эти слова, как будто в них заключается какой-то смысл. Что такое актриса? Лицо и тело, которые меняют выражение и положение по указке других людей, произнося слова, которые придумывают и пишут тоже другие. Актриса — это заводная игрушка, которая исполняет чужие предписания, не более того.

— Возможно, ты прав, — сказала я, решив, что лучше согласиться, чем выслушивать одну из его бесконечных тирад.

Я снялась в фильме и весь съемочный период не притрагивалась к рюмке. Но сыграла я в нем не луч-

 

- 334 -

шим образом. Слишком часто, едва мне удавалось войти в роль, мое внимание отвлекал Коля, оказывавшийся где-то неподалеку, насмешливо, с видом собственника, поглядывавший на меня.

Когда съемки закончились и у меня не осталось поводов уходить куда-то из дому и от Коли, я снова начала пить.

На многие месяцы я погрузилась в пучину алкогольного безумия. В редкие минуты просветления я начинала понимать, что жизнь больше не подчиняется мне. Но взять над пей контроль пыталась лишь в тек случаях, когда мне предлагали роль. Стоило же мне вернуться обратно, в свой мир, — я чувствовала, что со мной все в порядке. Пока длился запой, Коля казался где-то далеко-далеко, а я оставалась одна в своем тихом, спокойном мирке в эпицентре бури. Я слышала его, но он был бессилен причинить мне зло. И хотя я видела огорченное лицо мамули, мне было просто невдомек, что, собственно, так ее беспокоит.


ИРИНА КЕРК

 

Когда Ирина и Зоя стали подниматься по ступенькам крыльца, мужчина подозрительно уставился на них.

— Это еще кто? — спросил он. Зоя внутренне напряглась.

— Это наша приятельница, Ирина Керк. — Она повернулась к Ирине и с нескрываемым презрением прибавила: — А это Коля, о котором я тебе говорила.

Он расхохотался и в знак приветствия поднял стакан.

— Не сомневаюсь, она успела много порассказать вам обо мне. Представляю, что она наговорила.

 

- 335 -

Ирине он сразу не понравился. Его грубость вызвала у нее омерзение.

Отхлебнув из стакана, Коля снова углубился в чтение рукописи, лежавшей у него на коленях.

— Где Вика? — спросила Зоя. Он показал в глубь дома.

— Наверху. — И, поглядев на Ирину, прибавил: — А эта останется?

Зоя повернулась к нему.

— Эта дама — профессор. Я бы попросила вас быть повежливее.

Коля с усилием поднялся на ноги и сказал, ухмыляясь:

— Вот как, профессор. Наконец-то в доме появилась хоть одна умная женщина.

— Вы правы, — ответила Зоя. — Викторию ни как не назовешь умной. Была бы она умна, давным- давно бы вышвырнула вас из дому. Пойдем, Ирочка.

Они вошли в дом, и Ирина поднялась вслед за Зоей по узкой деревянной лестнице. Зоя отворила первую дверь справа. В комнате на смятой постели спала Виктория. Подойдя к ней, Зоя потрясла се за плечо.

— Вика, проснись. Посмотри, кто к нам пришел.

На мгновение глаза Виктории приоткрылись.

Ирина сразу отметила, до чего она хороша. Но глаза тут же снова закрылись, и она отвернулась к стене. Зоя снова потрясла дочь.

— Вика, проснись же. Ты только посмотри, кто у нас.

Она заставила ее сесть и спустить с кровати ноги. Виктория посмотрела бессмысленным взглядом на Ирину и покачала головой.

— Понятия не имею, кто это.

Зоя выглядела удрученно.

— Зойка, — вмешалась Ирина, — как она мо-

 

- 336 -

жет помнить меня? Она же была тогда совсем ребенком. Виктория, я — Ирина Керк, и я...

Глаза Виктории прояснились, затем расширились от страха. Зажав руками уши, она закричала:

— Не хочу слышать! Не буду слушать! Не буду!

Ирину охватил ужас.

— О чем ты говоришь?

Виктория неистово замотала головой.

— Я знаю! Я знаю! Зинаида все рассказала мамуле! Не хочу больше ничего слышать!

Имя Зинаиды потрясло Ирину даже больше, чем странное поведение Виктории. Ирина полагала, что Зинаида давно ушла из жизни Зои и Виктории. Ведь в шестьдесят втором году, когда она пыталась разыскать ее в гостинице, дежурные по этажу сказали ей, что Зинаида исчезла.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Коля. Бросив взгляд на бьющуюся в истерике женщину, он крикнул ей:

— Ну, теперь ты довольна? Ты ведь все мечтала о папочке, да? Эдакая миленькая славненькая мечта! А она взяла и рассыпалась в прах прямо у тебя под носом!

— Заткнитесь! — крикнула Ирина, возмущенная его обращением с Викторией.

У Коли глаза полезли на лоб. Очевидно, он не привык, чтобы с ним так разговаривали женщины. Он что-то пробормотал.

— Я же сказала — замолчите! — повторила Ирина и, повернувшись к нему спиной, вышла из комнаты, пытаясь справиться с охватившим ее гневом.

Зоя последовала за нею вниз. Немного успокоившись, Ирина спросила:

— О чем говорила Виктория?

— Она все знает. И то, что ты рассказала в гостинице Зинаиде в шестьдесят втором году.

 

- 337 -

— Но я не виделась с Зиной. Я действительно приходила в гостиницу в шестьдесят втором, но дежурные сказали мне, что ее уволили.

Теперь окончательно сбитой с толку оказалась Зоя.

— Но Зину никогда не увольняли. Она сказала мне, что виделась с тобой в гостинице. Позвонила мне, сказала, что у нее есть для меня новости, и попросила прийти к ней домой. Я сразу поняла, о чем она. По ее словам, ты передала ей, что нашла Джексона Тэйта. Он будто бы приехал к тебе в огромном черном лимузине, и ты отдала ему фотографию Виктории. А он поглядел на нее, порвал на мелкие клочки и бросил на пол. Он будто бы сказал тебе: «Это еще не доказательство, и до тех пор, пока кто-нибудь не представит мне убедительных доказательств, я не собираюсь ее признавать». Сел в свой лимузин и укатил обратно.

— Это ложь, — сказала Ирина. — От первого до последнего слова. Я разговаривала с Джексоном Тэйтом по телефону. Я переписывалась с ним, но он никогда не был у меня дома. Мы никогда не встречались. Давай возьмем с собой Викторию, вернемся прямо сейчас в Москву и встретимся с Зинаидой. Я хочу посмотреть ей в глаза!

Зоя покачала головой.

— Зина умерла год назад. Когда она умирала, мы с Викой были в больнице у ее постели.

— Но повторяю тебе, это ложь. Наверное, КГБ добрался до нее, это они вынудили ее солгать. Похоже, что так. Огромный черный лимузин! По их представлению, все американцы, которых они пытаются оклеветать, ездят в огромных черных лимузинах.

Зоя взяла ее за руку.

— Ради Бога, у меня нет обиды на Зинаиду. Может, ее и правда заставили солгать. Пожалуйста,

 

- 338 -

прошу тебя, поднимись наверх и расскажи обо всем Вике.

Ирина снова поднялась наверх. Виктория по-прежнему лежала в кровати, повернувшись лицом к стене. Ирина присела на краешек кровати,

— Вика, это я, Ирина Керк. Хочешь послушать, что я расскажу?

Виктория мотнула головой.

— Нет. У меня нет отца. И я не хочу о нем ничего слышать.

— Зинаида все солгала. Может, ты поверишь мне, Вика?

— Нет. Я никому не верю.

Ирина погладила Викторию по плечу.

— Как мне заставить тебя поверить мне? Ты знаешь, я ведь писательница, и, когда твоя мама в пятьдесят девятом году рассказала мне историю их отношений с Джексоном Тэйтом, я тоже осталась одна с тремя детьми на руках. Я бы могла написать книгу о твоей маме и получить за нее кучу денег. Но у меня и в мыслях этого не было. Потому что я поклялась себе не писать об этом до твоей встречи с отцом.

Виктория повернулась к ней лицом. Оно было залито слезами.

— Расскажите мне о нем.

Когда Ирина закончила рассказ, Виктория потянулась к пей и поцеловала в щеку.

— Спасибо, Ирочка, и простите меня. Я верю вам.

Поколебавшись секунду, она спросила:

— Значит, он не рвал моей фотографии? И ни когда не говорил, что не верит, будто я его дочь?

— Нет. С той минуты, как он услышал твое имя, он знал, что ты его дочь.

Впервые за все время Виктория улыбнулась. Но тут лее лицо се снова омрачилось.

 

- 339 -

— Тогда почему он ни разу не приехал повидаться со мной? Почему никогда не написал?

Те же вопросы задавала себе и Ирина, и у нее не было ответа на них. Но она понимала, что Виктории надо что-то ответить.

— На это есть немало причин, Виктория, Ты ведь знаешь, он уже пожилой человек. Может, он болен, а может, уже и умер.

Виктория неистово замотала головой, и из глаз ее снова полились слезы.

— Нет, не говорите так! Он должен жить!

Ирина взяла ее за руку, пытаясь успокоить.

— Могут быть и другие причины. Ты ведь знаешь, что его однажды выслали из Советского Союза. Таких вещей не забывают. Весьма вероятно, что ему не дали визы...

Но Виктория не слушала.

— Я знаю, он не умер. Я чувствую это. Я хочу увидеть его, хотя бы па одну минутку. Вы не понимаете, никто не понимает...

— Я понимаю, Виктория.

— Нет! Никому не понять, каково это — прожить всю жизнь незаконнорожденной. Когда тебе все об этом напоминает. Какую бы анкету я ни заполняла, я всегда делала прочерк в графе об отце. Я не могу указать «отца нет» или «отец неизвестен». Это все равно что сказать «я не знаю его, он не существует». — Она схватила Ирину за руки. — Вы должны найти его для меня, Ирина. Он мне так нужен!

— Я попытаюсь еще раз. Но ты должна быть готова к тому, что его уже пет.

— Тогда отыщите его могилу и пришлите мне фотографию. Хоть что-то должно у меня от него остаться.

— Хорошо. Я попытаюсь.

Виктория снова ее поцеловала. Ирина встала и,

 

- 340 -

посмотрев на нее сверху, сказала:

— На это может уйти много времени.

— Знаю.

— Но когда я найду его, ты будешь здесь, Виктория. — Ирина произнесла эти слова очень медленно, чтобы до лежащей на кровати женщины дошел их смысл.

Виктория вспыхнула.

— Что вы имеете в виду, Ирочка?

— А то, что, если вы с отцом сможете встретиться, неужели ты хочешь, чтобы он увидел тебя такой, какая ты сейчас? Если мне удастся найти его живым, будешь ли жива ты?

Виктория улыбнулась.

— Я буду жива. Считайте, что с этой минуты я бросила пить.

Ирина посмотрела на нее. Что это — правда или театральный жест актрисы, попавшей в драматическую ситуацию?

Виктория кивнула.

— Вот увидите, Ирочка. Теперь у меня есть ради чего жить.


ВИКТОРИЯ

 

К тому времени, как мы возвратились в Москву, я полностью прекратила пить и увидела Колю совсем другими глазами. Передо мной предстал какой-то монстр, который никого не любил, кроме себя. Он ничего не ценил, только свой собственный талант. Любовь ко мне, о которой он мне прожужжал все уши, была сродни его любви к зубной щетке или пиджаку. Это были его вещи, его собственность. Точно так же он относился и ко мне.

Он возненавидел меня, поскольку я смогла сде-

 

- 341 -

лать то, на что сам он был неспособен, и стал мучить своими нескончаемыми рассуждениями.

— Думаешь, Бог скажет: «Ах, как замечательно, что она смогла бросить пить»? Думаешь, Бог скажет: «Что ж, придется вознаградить ее за то, что она больше не пьет, а потому я повелю сохранить жизнь се папочке и помогу этой профессорше отыскать его для моей ненаглядной Виктории?»

Наконец-то я поняла, кому вручила свою судьбу.

— Ты чудовище, Коля. Я справилась с этой напастью не для кого-то, а для себя.

— Ха-ха! Что за прекрасные слова! Не иначе как из какого-нибудь твоего фильма? Ты ребенок, Вика, взрослый ребенок, который путает киносюжеты и реальную жизнь. Проснись! Это не кино. Твой отец наверняка уже умер, и от того, бросишь ты пить или нет, ничего не изменится!

Я убежала из дому. Я знала Колю. В запое, как сейчас, он талдычил об одном и том же, пока не напивался до потери сознания.

Я пошла к реке и, присев на берегу, задумалась. Мне трудно было бы смириться с мыслью, что мой отец умер, но я понимала, что, если это произойдет, мне придется смириться. Я не ребенок, как утверждает Коля, и вовсе не живу в мире киногрез. Если Ирина Керк сообщит нам печальное известие, я найду в себе силы пережить его. Я бы не выдержала такой жизни так долго, если бы проводила се лишь в мечтах и фантазиях.

Моим чувствам к Коле пришел конец. Впервые я поняла, что влюбилась в киносценариста, не разобравшись, что он за человек. Он жил лишь ради того, чтобы пить и писать, губя всех, кто оказывался рядом. Он не бросил пить, даже угодив с сердечным приступом в больницу, куда я, как последняя дура, таскала ему каждый день обед, почему-то считая себя

 

- 342 -

виновницей его недуга. Едва выписавшись из больницы, он снова начал пить.

Я понимала, что буду и дальше восхищаться его талантом, но я должна во что бы то ни стало освободиться от него. Остаться с Колей — значит погибнуть вместе с ним. Но как от него освободиться? Сколько раз мы с мамулей выставляли его из дому, а он снова возвращался как ни в чем не бывало. Его эгоизм не допускал и мысли, что кто-то может отвергнуть его. Не хотеть его, если он кого-то хочет? Да это просто не укладывалось у него в голове.

В конце концов мамуля нашла способ избавиться от него. Произошло это как-то вечером, когда Коля, по своему обыкновению, напился и нес очередную нескончаемую околесицу. Трудно было даже понять, о чем он говорит, так заплетался у него язык.

И вдруг я возьми и скажи:

— Если бы кто-нибудь хоть раз увидел его в таком состоянии, мы бы, глядишь, и избавились от него.

Мамуля сразу поняла, к чему я клоню. Ведь стоило мне пожаловаться на Колю кому-нибудь из его друзей — коммунистов или членов Союза писателей, они воспринимали мои слова так, словно это была чистая околесица.

— Да, он немного выпивает, — заявил мне один из них, — но при этом всегда остается человеком.

Мамуля ушла в свою комнату. Я слышала, как она говорит с кем-то по телефону. А вскоре в квартире появились гости — председатель Колиной писательской организации, милиционер, врач, секретарь партийной организации. Когда они пришли, Коля был в ванной.

— Я пригласила вас сюда, товарищи, — вежливо начала мамуля, — чтобы вы воочию увидели человека, столь высоко вами ценимого, человека, которого мы вытащили из грязной лужи, не то он бы в ней захлебнулся.

 

- 343 -

В ответ раздался возмущенный ропот. Я сказала:

— Кто-нибудь из вас знает, каким образом он потерял четыре передних зуба? — Я поглядела на врача.

— Не имею чести быть его дантистом, — ответил доктор, — но полагаю, поскользнулся и упал в сугроб.

Я рассмеялась.

— В этой комнате, доктор, никогда не выпадает снег. Просто Коля напился до чертиков и упал, ударившись лицом о спинку вот этого кресла.

В этот момент в комнату вошел сам Коля. И остановился как вкопанный, потом возмущенно взглянул на нас с мамулей и схватился за грудь.

— Что вы еще задумали? Хотите довести меня до очередного сердечного приступа?

— Давайте, — сказала мамуля. — Ваш врач уже здесь.

Коля отвернулся.

— Я иду спать. — И направился в мамулину комнату.

Но тут вперед выступил милиционер.

— Здесь вам спать не положено. Вы тут не прописаны.

Коля обернулся и, потеряв равновесие, уперся рукой в стену, чтобы не упасть.

— Какой позор, Коля, — вмешался партийный секретарь. — Вас удостоили наивысшей награды, какую только может получить член партии в нашей стране, а вы опозорили се.

— Правильно, — сказала мамуля. — Пока этот человек будет продолжать настаивать на проживании в этой квартире, на что не имеет законного права, он будет позорить коммунистическую партию. Мы, две слабые женщины, не можем справиться с ним.

 

- 344 -

Коля дико озирался по сторонам, но понял, что попал в ловушку, и безропотно ушел вслед за гостями из квартиры.

На следующий день он позвонил и сказал, что возвращается. К счастью, я уезжала из Москвы в Молдавию на съемки, о чем и сообщила ему.

— Я тебе не верю, — сказал Коля.

— А мне все равно, веришь или нет. Хочешь, приходи. Тебя встретит мамуля со скалкой.

— Я приду, когда ты вернешься.

— Послушай, Коля. Я не хочу видеть тебя. Никогда! Понял?

В его голосе послышались заискивающие нотки.

— Вика, дорогая, ты сама не знаешь, что говоришь. Ты же помнишь, у нас всякое бывало.

— Да, помню. А потому, если ты осмелишься когда-нибудь подойти ко мне или к мамуле, клянусь, я позову милицию!

— Вика!

Я повесила трубку.


ИРИНА КЕРК

 

Возвратившись домой в Коннектикут, Ирина Керк твердо решила снова начать поиски Джексона Тэйта. Из памяти не уходило заплаканное лицо Виктории. И все лее взялась она за дело не сразу. Что-то удерживало се, видимо, какое-то внутреннее чувство подсказывало, что с поисками адмирала лучше неделю-другую подождать.

Прошла неделя. В одиннадцать вечера она отправилась к себе в спальню. Время для начала поисков несколько необычное, но инстинкт, которому она безоговорочно доверяла, подсказывал ей, что она выбрала его правильно. Бесцельно, сама не зная, чей

 

- 345 -

адрес и телефон ищет, она перелистывала свою записную книжку. На глаза попался номер телефона лейтенанта из Академии военно-морского флота в Аннаполисе, который год назад приглашал ее прочесть у них курс лекций по русской литературе. Она тут же набрала его номер и попросила узнать, где похоронен адмирал Джексон Тэйт. Затем дала ему последний из имевшихся у нее адресов адмирала в Вирджиния-Бич.

На следующий день лейтенант позвонил ей.

— Представляете, ваш адмирал жив. — И сообщил адрес Джексона Тэйта и номер его телефона в Орандж-Парке во Флориде. — Как удачно, — добавил он, — что вы не позвонили мне раньше. В министерстве только вчера узнали новый адрес адмирала.

Ирина поблагодарила его, отдав про себя должное голосу сердца. Она набрала номер телефона Джека. Услышала, как подняли трубку, — и тут лее кто-то взял и отводную. Ее обидел недовольный тон адмирала. Начать с того, что он не узнал ее, к тому же был явно раздосадован столь поздним звонком. Ирина не учла, что через месяц Джексону Тэйту стукнет семьдесят пять лет. Она попросила, чтобы тот, кто взял отводную трубку, положил ее. Только сейчас она узнала, что он женат. Эта новость еще больше усилила ее неприязнь к этому человеку, который, судя по всему, не понимал безотлагательности разговора. Она сообщила ему, что, видимо, КГБ установил слежку за Викторией и Зоей.

— КГБ? — переспросил он таким топом, будто впервые услышал о его существовании.

— Тайная полиция.

— О, вы имеете в виду НКВД.

— Так это ведомство называлось в ваши дни, адмирал. Теперь это КГБ.

 

- 346 -

Вспоминая потом этот телефонный разговор, Ирина рассказывала: «Я думала: как мне достучаться до этого человека, который не реагирует на сложившуюся ситуацию, во всяком случае не реагирует должным образом? И тогда меня осенило: он военный, значит, он понимает лишь одно — команду».

— Адмирал, — сказала она ему, — я хочу, чтобы вы сделали следующее: я хочу, чтобы вы прислали мне свою фотографию. Я хочу, чтобы вы на ней написали: «Моей любимой дочери Виктории». И я хочу, чтобы вы написали матери и дочери письмо.

— Но ведь они же никогда ничего не получат по почте, — прервал ее Джек.

— А это уж не ваша забота, — ответила Ирина. — Я сделаю так, чтобы получили.

Как это ни странно, Джексон Тэйт, который привык отдавать приказания, а не подчиняться им, полностью выполнилл все указания Ирины Керк. Он спросил, какую, по ее мнению, выбрать фотографию, и она сказала:

— Мне кажется, вашу фотографию сорок шестого года, где вы такой, каким вас помнит Зоя, и еще одну, вашу последнюю.

И хотя Тэйт на все согласился, этот телефонный разговор лишь усилил его неприязнь к Ирине — малознакомой особе, которая так стремительно и требовательно вошла в его жизнь.

Взяв на вооружение тот же резкий, что и в телефонном разговоре, тон, Ирина Керк написала Джексону Тейту 8 сентября 1973 года:

Дорогой адмирал,

Я испытала огромное потрясение, разыскав Вас. Ведь я сказала Виктории, что Вас уже нет в живых.

И далее пересказала ему все, что произошло за время се пребывания в Москве, включая знакомст-

 

- 347 -

во с киносценаристом и склонность Виктории к алкоголю.

О ее пристрастии к алкоголю я ничего прежде не знала, но мне кое-что объяснили мои друзья, диссиденты. По их словам, такие красавицы, как Виктория, большая редкость в России. Виктория очень эффектна, но, кроме того, она горда, вспыльчива и независима. Для КГБ она настоящая находка: они сделают все, чтобы заставить ее в своих целях вступать в любовные связи с иностранными дипломатами.

Пока она придерживается своих принципов, им не заполучить ее. Поэтому они первым делом решили выяснить, на чем основываются эти принципы, а затем постараться покончить с ними. Они выяснили: тот факт, что ее отец американец, заставил ее по-новому осознавать себя, стал для нее жизненным стимулом, поэтому они постарались уничтожить этот стимул посредством лжи. Теперь, чтобы использовать ее, они ее спаивают, хотят довести до состояния, когда ради выпивки она будет готова на все.

На последней странице письма Ирина написала:

Я не знаю Вас, да, честно говоря, и не стремлюсь узнать. Но я видела Викторию, стала свидетельницей ее горя, поняла, к чему все это может привести, и единственное мое желание — это помочь ей. Мои слева, что ее обманули, что Вы вовсе не порвали ее фотографию, ей помогли. Но надолго ли? Мы обязаны сохранить в ее душе этот крошечный огонек надежды и не дать погасить его.

Джексон Тэйт послушно выполнил все требования Ирины Керк. Видимо, он довольно быстро прислал ей те фотографии и письмо, о которых она просила, потому что уже 20 сентября 1973 года она поблагодарила его ответным письмом. Можно только догадываться, что он написал ей в приложенной к фотографии записке. Очевидно, ей все же удалось

 

- 348 -

пробудить в нем чувство вины за бездействие, потому что в ответном письме она писала:

Почему Вы решили, что я считаю Вас подлецом и бессердечным человеком? Разве я когда-нибудь говорила это? Никогда. И я вовсе так не считаю. Наверное, Вы просто очень слабовольный человек, вот и все.

Далее она объяснила Джеку, что он должен или что может сделать. Предложила ему адвоката, который занимался защитой прав советских писателей, и посоветовала проконсультироваться с ним, если он действительно хочет как-то помочь своей дочери. Она писала:

Я бы на Вашем месте отправила обычной почтой еще и открытку, просто чтобы посмотреть, доставят ее или нет. Таким путем мы проверим отношение властей. Напишите приблизительно так: «Дорогие Зоя и Виктория. Надеюсь, вы получили посланные мною письма и фотографии. Я знаю, почта идет медленно, но в целом почтовая служба работает отлично и в конечном счете письма доходят. Пожалуйста, напишите, когда получите их. Целую вас обеих». И ничего больше, посмотрим, дойдет ли она. Я пришлю Вам адрес, но, пожалуйста, напишите Зоину фамилию по-русски.

Без сомнения, намерения Ирины Керк были продиктованы наилучшими побуждениями. Она знала, как воздействовать на русский менталитет, как оказать давление на советское правительство. И хотя ни Зоя, ни Виктория не были диссидентами, подобными тем, с кем имела дело Ирина, в обоих случаях действовать приходилось одинаково. В отличие от Джека Тэйта она знала это и потому все взяла на себя. Ей было бы куда легче действовать одной, но для успешного выполнения ее замысла Джексон Тэйт

 

- 349 -

был необходим. Она относилась к нему как к большому упрямому ребенку, что видно из се многочисленных писем к нему. Ей пришлось направлять каждый его шаг, обговаривать в письмах мельчайшие детали.

Можно только догадываться о мыслях и чувствах Джексона Тэйта. Он признал свое отцовство, и, скорее всего, его действительно заботила судьба дочери, как и судьба Зои. Но как-никак ему было семьдесят пять и он женился, чтобы не провести в одиночестве остаток жизни. «Я уже в конце пути», — неоднократно повторял он своим родным и друзьям. И вовсе не в расчете на то, чтобы вызвать их симпатию или услышать их протесты. Он говорил то, что думал. Таков уж он был, Джексон Роджерс Тэйт, всегда оценивавший себя с трезвым реализмом.

И вот внезапно мир и покой, которые он обрел в местечке Оранж-Парк, где к услугам проезжавших в глубь Флориды туристов имелись лишь бессчетные кафе, представлявшие все ведущие сети закусочных Америки, потрясли воспоминания о прошлом.

Джек Тэйт вовсе не пытался снять с себя ответственность за дочь, которую никогда в жизни не видел, он просто не знал, что делать. Он знал, что у него неважно со здоровьем — о чем ему приходилось вспоминать чуть не ежедневно, — да к тому же он был слишком стар, чтобы отправиться в Россию, даже если б его туда пустили. Но Тэйт был твердо уверен, что ему никогда не разрешат снова въехать в эту страну.

Единственным решением проблемы представлялась помощь Ирины Керк, но эта женщина ему не нравилась, и он ей не доверял. Уж слишком она привыкла командовать и, кроме того, излишне часто упоминала в своих письмах диссидентов. Кто знает —

 

- 350 -

реши он с ней сотрудничать, не доведет ли она до нового ареста Зою, а то и Викторию? Но если отказаться — что станется с Викторией? Если верить этой Керк, душевное состояние его дочери, не говоря уж о ее пристрастии к алкоголю, напрямую связано с ним, Джеком.

Если б только у него было время собраться с мыслями и хорошенько все обдумать, он, возможно, и смог бы обойтись без помощи Керк. В конце концов, Виктория — его дочь, член его семьи, а не семьи Керк. Но он понимал, что у человека в конце пути уже не остается на это времени. Физически он, может, и выдержит, но рассудок, смятенный беспорядочными воспоминаниями, уже никогда не будет прежним. Человека, который проделал путь от матроса до контр-адмирала, больше не существовало. Он, как и прежде, может отдавать приказы, но уже не в силах их контролировать. Нравится ему или нет, но эта Керк существует, и ему ничего не остается, как во всем подчиниться ей.

Он купил почтовую открытку с туристическими видами Оранж-Парка и русскими буквами написал на обратной стороне фамилию Зои. А затем слово в слово повторил текст, продиктованный ему Ириной Керк.

 

Вскоре после того, как 20 сентября 1973 года Ирина отправила письмо Джексону Тэйту, ей позвонил человек, назвавшийся Хыо Тэйтом.

— Я приемный сын Джека. Моя мать была его второй женой. Капитан военно-морских сил в отставке. Пожалуйста, когда будете разговаривать с Викторией, передайте ей привет от брата.

Ирина сказала, что обязательно передаст, и стала ждать, что последует дальше. Наверняка он позвонил не только для того, чтобы передать привет Виктории.

 

- 351 -

— Должен сообщить вам, что моего отца положили в больницу. Ему предстоит операция на сердце. Шансы на успех весьма невелики.

У Ирины перехватило дыхание — перед глазами возникла дача и лицо Виктории, лежащей на кровати. Если ее отец умрет, она вряд ли переживет его. — Когда его повезли в больницу, — продолжал Хыо, — капитан — я так его называю — попросил меня заглянуть в шкатулку, которую он держит у себя в спальне, сказал, что там лежат ваши письма, они мне все объяснят. Вот почему я и звоню вам. Наверно, вы захотите сообщить Виктории.

— Хью, — сказала Ирина, — ради Бога, держи те меня в курсе. Я должна знать, что случится с адмиралом.

Ирина заказала разговор с Зоей и стала ждать звонка телефонистки. Наконец телефон зазвонил. Телефонистка сказала, что по заказанному номеру никого нет дома. Ирина положила трубку. Интересно, действительно никого пет или ее звонок не пропустили. «Никого нет дома» — обычная отговорка в тех случаях, когда советское правительство не хочет, чтобы иностранец входил в контакт с советским гражданином.

Ну что ж, может, оно и к лучшему. Пусть Виктория чуть подольше порадуется письмам и фотографиям отца. Еще будет время сообщить ей, если он умрет.


ВИКТОРИЯ

 

Я была в Молдавии на съемках фильма «Жестокость», когда мне в гостиницу позвонила мамуля.

— Что случилось, мамуля? — спросила я, внезапно ощутив непонятную тревогу.

Не в ее обычае было звонить мне, особенно в

 

- 352 -

гостиницу, где — мы это хорошо знали — наши телефонные разговоры прослушивались. Она рассмеялась.

— Нет, нет, Вика, не волнуйся. У меня для тебя хорошая весточка. Тебе пришло письмо.

— Да? — По тому, как она произнесла слово «письмо», я поняла, что оно крайне важное. Первым долгом я подумала о папе. Неужели такое возможно?

— Ты не можешь сказать, от кого оно?

Мамуля снова рассмеялась.

— Пусть это будет для тебя сюрпризом. Завтра утром вылетаю к тебе с письмом.

— Хорошо, — сказала я как можно спокойнее, хотя в душе у меня бушевала буря.

Когда я на следующий день вернулась со студии, мамуля уже поджидала меня. Обняв и расцеловав ее, я прошептала ей на ухо:

— Говори! Письмо? От папочки?

— Да, — ответила мамуля. — Давай прогуляемся по парку.

Только в парке можно было чувствовать себя спокойно. Я знала, что за время моего пребывания в Молдавии мой номер в гостинице дважды обыскивали, хотя понятия не имела, кто проводил этот обыск и что искали.

Мы выбрали скамейку у фонарного столба и сели. Убедившись, что за нами не следят, мамуля сунула руку в карман пальто.

— Вот письмо. И две фотографии. Ирина перевела письмо на русский.

Мамуля протянула мне фотографию человека в морской форме, сидящего за столом с сигаретой в руке.

— Вот таким был твой папа, когда мы встретились. На обратной стороне поставлена дата, сорок седьмой год, но он нисколько не изменился.

 

- 353 -

Я смотрела на лицо человека, которого любила мамуля, и по моим щекам катились слезы. Мой папа. Наконец-то у меня есть отец.

— Посмотри, — сказала мамуля, — те же темные волосы, далее брови точь-в-точь твои. А погляди сюда, — она показала на ямочку посредине подбородка, — такая же, как у тебя.

Потом она дала мне вторую фотографию. На ней тоже был папочка, но сильно постаревший и пополневший. Он стоял перед письменным столом в очень яркой рубашке, выпущенной поверх брюк.

— А вот такой он теперь. По-моему, он и сейчас очень интересный мужчина.

Я молча кивнула. Я не могла говорить, я не могла оторвать глаз от его лица. Папа. Папочка! Если бы мне хоть раз прикоснуться к его лицу...

— Я люблю тебя, — шепнула я человеку на фотографии.

Мамуля протянула мне свой носовой платок.

— А вот письмо. Оно адресовано мне, но ты увидишь, что оно и для тебя.

12 сентября 1973 года

Моя дорогая Зоя,

Не могу поверить, что и спустя столько лет великая держава видит в нас угрозу и причиняет горе нашей дочери, обязанной своим рождением нашей огромной любви. Мне уже семьдесят пять, жизнь прожита.

Впереди — очень короткая дорога.

Я никогда не забуду ту восхитительную ночь после Дня Победы, когда ты лежала в моих объятиях и когда была зачата Виктория. Мы решили тогда, что, если родится мальчик, мы назовем его Виктором, а если девочка — Викторией, в честь великой победы, одержанной народами мира. Мы никому не причинили зла, мы только любили друг друга. За что же на нас обрушила свою злобу могущественная политическая организация или правительство? И уж, конечно, бремя

 

- 354 -

этой ненависти не должно лежать на Виктории, невинном дитя нашего союза.

А тебе, Виктория, моей дорогой доченьке, могу сказать лишь одно: мне бесконечно жаль, что моя любовь к Зое причинила тебе столько горя и страданий.

Я любил тебя, Зоя, люблю до сих пор и храню в душе воспоминания о том коротком годе, когда мы были вместе.

Джексон.

Но в силах сдержать рыданий, я повалилась на колени мамули. Он назвал меня своей дорогой доченькой!

Мамуля сильно толкнула меня в бок.

— Сядь нормально, Вика, и возьми себя в руки. За нами ведь могут следить.

Я села, но слез сдержать не смогла. «Моя дорогая доченька». Наконец-то и я стала настоящей дочерью, и у меня есть папочка, и больше нет надобности его выдумывать. Меня переполняли счастье и гордость. Три слова: «Моя дорогая доченька» — унесли с собой двадцать семь лет позора.

В тот вечер, еще не оправившись как следует от потрясения, я написала свое первое письмо отцу, чтобы мамуля взяла его с собой, возвращаясь на следующий день в Москву.

Здравствуй, мой дорогой!

Я и вправду не знаю, как называть тебя, но я подумала, раз ты назвал меня в своем письме дочерью, значит, я могу называть тебя отцом. Сегодня в моей жизни произошло самое прекрасное и неожиданное событие. Наконец-то нам помогли найти друг друга.

Я мечтала об этом всю жизнь и подсознательно всегда верила, что придет день, когда мы встретимся.

Мне было пятнадцать или шестнадцать лет, когда мама мне все рассказала, и я засыпала ее вопросами. Он красивый? Высокий? Добрый? И так далее. Для меня, как и для всякой девочки, было важно, чтобы мои мама и папа были самыми красивыми и добрыми

 

- 355 -

людьми на свете. Наверно, Ирина рассказала тебе, при каких трагических обстоятельствах я на многие годы лишилась матери. Я жила в Казахстане с маминой сестрой и была уверена, что она моя мать, потому что никто и словом не обмолвился о моей настоящей матери. Ведь ее приговорили к двадцати пяти годам тюремного заключения, и никто не надеялся, что она когда-нибудь выйдет на свободу. Но она выстояла и выдержала все лишения. Она вернулась и взяла меня к себе. Она целиком посвятила себя мне и своей работе. Но, наверное, она сама расскажет тебе о себе.

Мой дорогой папа! Я сейчас далеко от Москвы, в маленьком молдавском городке, где снимаюсь в новом фильме и играю в нем главную женскую роль. Скорее всего, Ирина рассказала тебе подробно о моей жизни.

Мне бы так о многом хотелось написать тебе, рассказать все о моей жизни, но из-за всего случившегося — из-за того, что я нашла тебя, причем так неожиданно, — я никак не могу собраться с мыслями. Все эти годы я ждала какой-нибудь весточки от тебя. Хоть нескольких слов. И вот наконец дождалась. Конечно, настоящее счастье придет ко мне, если я увижу тебя. Я представляю себе, как мы сидим все вместе — только мы трое и никого больше — и говорим, говорим, говорим. Ведь нам так о многом надо поговорить.

Ума не приложу, возможна ли такая встреча, но, когда мама вернется в Москву, она подумает об этом.

Я уже почти десять лет снимаюсь в кино. Та моя фотография, которую прислала тебе Ирина, тоже из фильма. Но в то время я не очень-то хотела стать актрисой. Вообще-то я мечтала стать врачом-психиатром. Узнав об этом, мама пришла в ужас. С присущим ей чувством юмора она сказала: «Хорошо, ты будешь врачом-психиатром, но твоим пациентом станет в таком случае твоя мать».

Так вот, актрисой я стала. Я сыграла очень хорошую роль в картине «Двое» (другое ее название «Баллада о любви»). Этот фильм купили многие страны, и одна из его премьер состоялась в Сан-Франциско. В глубине души я надеялась, что ты посмотришь эту картину и узнаешь во мне спою дочь.

Что еще? У меня был друг, киносценарист.

 

- 356 -

Наверно, Ирина Керк говорила тебе, что он сильно пьет. Ему пятьдесят три года. Ради мамы и ради тебя я порвала с ним и бросила пить.

Скоро мама улетает в Москву, у меня остались буквально считанные минуты, чтобы докончить письмо. Я понимаю, что оно получилось сумбурное, но надеюсь, ты поймешь мое теперешнее состояние.

Спасибо за фотографии, которые ты мне прислал, — я, конечно же, сразу тебя узнала. Мне очень жаль, что я не могу послать тебе отсюда какую-нибудь фотографию, у меня нет их с собой, но в Москве мама вложит снимок в это письмо.

Желаю тебе счастья, здоровья, многих лет жизни и всего самого хорошего. Нежно целую тебя.

Твоя дочь, Виктория.

Я отдала письмо мамуле. Наутро перед ее отъездом я перечитала письмо отца и еще раз посмотрела его фотографии. Мучительно больно было отдавать их мамуле, но я понимала, что не могу оставить их при себе в гостинице, где их могут обнаружить.

Я вернулась в Москву в полной уверенности, что меня ждет новое письмо от отца. Но письма не было. Поначалу очень расстроившись, я потом постаралась успокоить себя. Ведешь себя как ребенок, сказала я себе. Ведь получила же ты от него письмо, и он назвал тебя своей доченькой. Это письмо перевернуло твой мир, но это отнюдь не означает, что перевернулся мир, в котором ты живешь. Письма из-за границы по-прежнему идут очень долго. Вероятно, он написал тебе не одно письмо после того первого, но пройдет немало времени, прежде чем ты их получишь. Ирине потребуется уйма усилий, чтобы найти людей, направляющихся в Москву, которым можно доверять.

Однако время шло, писем больше не приходило, и мало-помалу я пришла к убеждению, что то пись-

 

- 357 -

мо было единственным и последним. Мой отец выполнил свой долг и на этом успокоился. Мамуля всячески старалась утешить меня, говорила, что он мог умереть за это время. Я категорически отвергала этот довод. Уж лучше другой: он просто больше не хочет писать мне.

Как я и предполагала, вновь появился Коля, и в том состоянии страха и душевной нестабильности, в каком я пребывала, я опять кинулась к нему за помощью. Что было абсолютно пустым номером. Коля тут же обрушился на меня.

— Сколько можно талдычить о своем папочке? Папочка такой, папочка сякой, противно слушать. Лучше бы побольше внимания уделяла мне. По крайней мере я тут, при тебе. Старику, видать, плевать на тебя с высокой колокольни. Подумаешь, написал письмо! Одно-единственное письмо!

Я бросилась на него, готовая расцарапать его лицо ногтями, и он в ужасе отпрянул. Впервые я увидела в его глазах страх. Я выставила его из квартиры, строго-настрого запретив показываться мне на глаза. Наверно, он наконец понял, что на этот раз я не пущу его обратно. Во всяком случае, больше он мне не звонил.

Новый, 1974-й, год я встретила без Коли и без возлияний, в уверенности, что со дня на день получу письмо от отца.

Но миновала зима, пришла весна, наступило лето, и ничего не изменилось. Ни одного письма, ни одного телефонного звонка от Ирины Керк. Неужели она утратила ко мне интерес? Помнит ли меня отец? И жив ли он?

Эти вопросы день за днем нескончаемо вертелись у меня в голове. В какой-то момент я принималась уговаривать себя, что он шлет письма, но они не доходят. Уже в следующую минуту я отвергала

 

- 358 -

эту мысль, твердо уверенная, что то единственное письмо — предел его внимания ко мне, и я никогда не увижу своего отца.

Дни пролетали один за другим, бесцельные и пустые. Я попыталась углубиться в работу над новым фильмом, но работа стала чем-то второстепенным. Главным стал отец. Его фотографии властвовали над моей жизнью.

Каждый вечер я возвращалась домой, и мы с мамулей ужинали в полном молчании. Стоило мне поднять глаза — и я ловила на себе ее внимательный взгляд. Видя ее тревогу, я с усилием улыбалась.

— Не беспокойся, мамуля. Я выживу.


ИРИНА КЕРК

 

Как бы то ни было, а стойкости адмирала нужно отдать должное. Стреляный воробей! В семьдесят пять перенести операцию на сердце! Когда он наконец позвонил ей, а произошло это приблизительно через два месяца после ее разговора по телефону с Хью, он не без гордости сообщил, что пролежал на операционном столе пять часов и двадцать минут.

Джек снова стал писать письма Виктории, а Ирина пересылала их во Францию своему знакомому, который обещал переправлять их в Россию, Виктории. Ее надеждам уговорить Джексона Тэйта поехать в Советский Союз и повидаться с Викторией, теперь, увы, уже не суждено было сбыться. Операция на сердце плюс старческий диабет полностью исключали такую возможность.

В свое время Виктория попросила Ирину взять для нее у отца приглашение для поездки в Штаты. Ирина знала о страстном желании Виктории повидать отца и прекрасно понимала, какому риску подвергнется, независимо от исхода ее обращения за

 

- 359 -

визой. Беспокоило и то, что она вот уже много месяцев не могла связаться с Викторией. Каждый раз, когда она заказывала с ней телефонный разговор, в ответ слышалось неизбежное: «Никого нет дома».

Виктория и не подозревала, насколько близкой для нее была возможность навсегда потерять отца. Ну да ладно, Ирина расскажет ей обо всем при личной встрече, когда поедет летом в Европу. Конечно, при условии, что ей удастся попасть в Россию, — у нее не было ни малейших сомнений, что русские знают о книге, над которой она работает, и о ее связях с диссидентами. Вопрос только в том, как много они знают.

К началу лета 1974 года Ирина узнала, что ее французский знакомый не смог передать Виктории письма отца. Надо было придумать какой-нибудь способ доставки писем и подыскать для этого другого человека.

Она остановила свой выбор на Михаиле Агурском, профессоре, занимавшемся проблемами кибернетики и философии. Еврей Агурский проявил недюжинную смелость, бросив вызов советской системе. Только человек большого мужества, как писала она о нем в своей книге, мог решиться на встречу в лесу с репортерами Си-би-эс и рассказать им о ситуации в России1.

Ирина сделала все возможное, чтобы ее письма и письма Джека Тэйта оказались в руках Агурского.


ВИКТОРИЯ

 

Был обычный будничный день середины лета. Я стояла в длиннющей очереди на прохождение ежегодного техосмотра машины. Я уже отстояла не мень-

 


1 Михаил Агурский живет сейчас в Израиле.

- 360 -

ше двух часов, и, судя по всему, мне предстояло простоять еще столько же. Предупредив мужчину, который был за мной, что отойду, я пошла позвонить. Едва я успела сказать мамуле, чтобы не ждала меня к обеду, как она прервала меня.

— Приезжай! Немедленно! У меня есть для тебя важные новости.

— Не могу. Я потеряю очередь. Может, скажешь, в чем дело?

— Нет! Исключено. К черту техосмотр, приезжай!

Я помчалась за машиной и приехала домой. На столе лежали несколько писем от Ирины и четыре — от отца. Боже, какой великолепный праздник! Он жив! Он не забыл меня! Я с жадностью читала его письма, смахивая слезы, застилавшие мне глаза и мешавшие читать.

Потом мамуля рассказала, как к ней попали письма. Позвонил какой-то мужчина и, не представившись, спросил:

— Вы ждете писем с Запада?

Мамуля пробормотала что-то невнятное. Мужчина сказал:

— У меня есть для вас кое-что. Мы можем увидеться?

Они договорились о встрече. Это был Михаил Агурский, который пошел ради меня на огромный риск.


ИРИНА КЕРК

 

Она приехала в Москву в августе 1974 года, но с Викторией увиделась не сразу. Первым делом она встретилась с Михаилом Агурским, чтобы переговорить с ним о Виктории и ее отце.

— Есть какой-нибудь шанс, что он сам приедет повидаться с ней? — спросил Михаил.

 

- 361 -

Ирина качнула головой.

— Нет. Он стар и серьезно болен. Об этом не может быть и речи.

— Значит, ехать надо ей. Как по-вашему, он станет хлопотать, чтобы ей разрешили приехать?

— Сложность заключается в том, — сказала Ирина, вспомнив свои беседы с Джеком Тэйтом, — что он понятия не имеет, как к этому подойти и какой тон взять с русскими.

Михаил задумался.

— Поскольку ее отец занимает весьма высокое положение, как-никак адмирал, его приглашение должно сработать.

Они решили, что наилучший путь побудить Джексона Тэйта к действию — попросить американское консульство в Москве написать ему и посоветовать пригласить дочь в Соединенные Штаты.

Ирина одобрила идею.

— Уверена, адмирал Тэйт с большей готовностью откликнется на официальное письмо, чем на мое. Если ему напишу я, он наверняка подумает, что я опять создаю для него невыносимую ситуацию. Джексон Тэйт еще не забыл, как его выдворили из России. Он не верит, что его пустят туда, как не верит, что Викторию выпустят оттуда.

Михаил улыбнулся.

— Не исключено, что он прав. Но надо попытаться.

— Сначала я встречусь с Викторией.

Когда Ирина встретилась с Зоей и Викой Федоровыми, она рассказала им обеим о болезни Джека. Зоя грустно покачала головой.

— Это ужасно, — сказала она. — Джексон — и старый. Не могу себе этого представить.

— Он не может умереть, — решительно заявила Виктория. — Я должна хотя бы раз увидеться с ним.

Ирина сказала:

 

- 362 -

— Уверяю тебя, не в его силах приехать к тебе. А ты, если б можно было, поехала к нему?

— Конечно, — ни секунды не колеблясь, ответила Виктория.

— Эта попытка может раз и навсегда разрушить все, чего вы тут достигли. И при этом еще вопрос, разрешат ли тебе выехать.

Зоя кивнула:

— Послушай ее, Вика. Она все верно говорит.

— Мне все равно. Я всю жизнь мечтала об отце. Я хочу поехать к нему.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Раз так, начинаем.

Встреча с американским консулом Джеймсом Г. Хаффом состоялась на Красной Площади. Вместе с Викторией и Ириной на ней присутствовал и Михаил Агурский. Хафф согласился написать адмиралу Тэйту и сообщить ему, что он может пригласить в гости свою дочь.


ВИКТОРИЯ

 

7 сентября 1974 года, Дорогой м-р Тэйт,

Ваша дочь Вика попросила меня перевести ее письмо к Вам. Я с удовольствием выполнил ее просьбу, хотя моих знаний явно недостаточно. Простите за ошибки.

Михаил Агурский.

 

Мой дорогой, мой любимый папочка, Как ты поживаешь? Мы страшно обрадовались, получив твое письмо. Я пришла в сильное волнение, но, дочитав до конца, очень расстроилась. Сколько же несчастий может выпасть на долю одного человека? Главное сейчас — твое здоровье. Тебе надо собрать все силы, чтобы победить болезнь. Если я правильно поняла, худшее уже позади.

 

- 363 -

По рассказам мамы, ты очень мужественный и сильный человек, способный преодолеть все трудности, Поэтому все, что тебе сейчас необходимо, это огромное желание выздороветь, а все остальное приложится, правда? Ты даже не можешь себе представить, какую радость доставляет мне каждая строчка твоего письма.

Мысленно я все время молюсь, чтобы ты выздоровел. В нашей жизни было больше плохого, чем хорошего. Я надеюсь на лучшее будущее.

Иногда, когда мне случается раздавать автографы своим поклонникам, я желаю им счастья, такого же огромного, как слон. Тебе я желаю здоровья и счастья — такого же огромного, как все слоны в мире.

Дорогой папочка, я не знаю, как приблизить день нашей встречи. Очень жаль, что мы так долго были оторваны от Ирины, а других источников информации о тебе у нас нет.

Мы не имеем возможности прямо обратиться в соответствующее учреждение, чтобы получить разрешение на поездку к тебе. Но, как мне удалось выяснить, все упирается в соблюдение некоторых формальностей. Вот только я не знаю, достанет ли у тебя сил заняться ими.

Было бы хорошо, если бы ты мог сделать следующее:

1. Удочерить меня.

2. Сообщить в американское посольство в Москве (и лично консулу Джеймсу Хаффу) о своем желании встретиться со мной в США. Если ты считаешь, что могут возникнуть политические осложнения, — не надо.

Если это сделать по возможности быстро, я надеюсь на нашу встречу. Папа, мой самый замечательный, самый любимый папочка, мне ничего не нужно, только увидеться с тобой. Я живу этой встречей, это будет самый счастливый миг в моей жизни. С той самой минуты, как мама рассказала мне о тебе, о том, что ты ость, я знала, что найду тебя и мы встретимся.

Мне очень, очень жаль, что ты болен и не можешь приехать сюда. Собери все свои силы, наберись терпения, и все будет хорошо. Кстати, мне кажется, что политическая ситуация сейчас как никогда благоприятствует нашей встрече. Как бы то ни было,

 

- 364 -

я ничего не боюсь. У меня нет никаких других причин для поездки в США, кроме простого желания увидеть тебя. Если тебе трудно заняться всем этим, это вовсе не обязательно. Я не расстроюсь, потому что пойму тебя. Нежно тебя целую во все те места, которые причиняют тебе боль, чтобы тебе не было больно.

С огромной любовью,

Всегда твоя Виктория.

Папа, я написала это письмо вчера, а сегодня решила дописать несколько строк. Пожалуйста, пришли мне официальное приглашение обычной почтой на мой адрес. Интересно, дойдет ли оно? Чтобы нам встретиться, тебе придется выполнить все те формальности, о которых я написала. Еще раз целую тебя.

Твоя дочь Вика.

Мой адрес: Советский Союз, Москва, 121248, Кутузовский проспект, д4/2, кв. 243.


ИРИНА КЕРК

 

В октябре 1974 года Ирина гостила у друзей в Риме, но все ее мысли были в Москве. Ознакомившись в американском посольстве с образцами анкет для получения выездных виз, она поняла, что, если советское правительство отнесется к просьбе Виктории о поездке к отцу отрицательно, ей в скором времени грозят серьезные неприятности. Тогда ей потребуется надежная поддержка- Самым сильным гонениям подвергаются те граждане, кого не знают за пределами страны, но, если Викторию узнают на Западе, советские власти вынуждены будут проявить большую осторожность. Первой пришла мысль о Голливуде. Почему бы и нет? Ведь Виктория актриса и к тому же прелестная женщина. Но Ирина никого не знала в Голливуде.

Тогда она вспомнила о своем друге Леонарде

 

- 365 -

Бернстайне, в то время дирижировавшем оркестром в Вене. Наверняка у него есть друзья в Голливуде. Заказав разговор с Веной, Ирина объяснила Бернстайну необходимость срочной с ним встречи. Он предложил встретиться в Лондоне, куда отправится из Вены. В Лондоне она рассказала ему обо всем и поделилась идеей заинтересовать кого-нибудь в Голливуде судьбой Виктории. Чем большую известность приобретет Виктория в Голливуде, тем в большей безопасности будет она у себя на родине. Бернстайн посоветовал ей обратиться от его имени к Майку Миндлину, продюсеру «Парамаунт Пикчерс».

Возвратившись в Рим, она отправила письмо Джексону Тэйту, посоветовав ему подготовить все необходимые документы и приглашение для Виктории. Упомянула о том, что если он хочет послать Виктории рождественский подарок, то она в скором времени собирается в Москву. В конце письма она настоятельно рекомендовала ему удочерить Викторию, что, несомненно, оградит ее от неприятностей.

Джек откликнулся на удивление быстро: уже через две недели он прислал ей вызов и чек на двести долларов для покупки рождественских подарков. На эти деньги Ирина купила для Виктории замшевую куртку на мерлушке, несколько юбок, свитеров и блузок.

С присланных Джеком документов она сняла копии. Чтобы прозондировать политическую ситуацию в России, она попросила послать Виктории копии документов из Швейцарии, Англии и Италии. Ни одна из них до псе не дошла. Но та, которую она передала одному из американских дипломатов с просьбой отдать ее в Москве лично Джеймсу Хаффу, благополучно достигла адресата. Одну копию она привезла в Москву сама и передала Виктории.

Ирина приехала в Москву в ноябре 1974 года на десять дней. Перед тем как отправиться к Зое и Вик-

 

- 366 -

тории, она встретилась с Михаилом Агурским и узнала от него, что Виктория готова сделать первый шаг на долгожданном пути к отцу. Она намерена обратиться к директору студии за характеристикой. Это обеспокоило Ирину.

Виктории придется официально признать себя дочерью американского гражданина и объявить о своем желании выехать из страны, чтобы повидаться с отцом. Ирина знала, что Виктория никогда не была диссиденткой, но поверит ли в это советское правительство? А вдруг Джексон Тэйт умрет раньше, чем Виктория получит разрешение на выезд? В каком она тогда окажется положении? А что будет, если ей дадут плохую характеристику? Виктория ставит на карту всё, рискуя не получить ничего — разве что расплату за предпринятую попытку.


ВИКТОРИЯ

 

Увидев чудесные подарки, которые привезла мне от отца Ирина, я чуть не разревелась. Я бы подарила ему на Рождество весь мир, но что я могла найти в Москве? Я выбрала набор деревянных кубков в традиционных красных, черных и золотых тонах.

— Это обычные туристские сувениры, Ирина, но что еще я могу купить?

— Какая разница, Вика? Они понравятся ему, потому что он получил их от тебя.

Я взяла у Ирины номер телефона отца и однажды вечером, воспользовавшись присутствием у нас Михаила, решилась позвонить ему. Мы заказали разговор, но телефонистка сказала, что все линии связи с Соединенными Штатами перегружены официальными и служебными разговорами, поэтому заказы от частных лиц не принимаются.

 

- 367 -

— Попробую дозвониться с Центрального телеграфа, — сказала я Михаилу. — Пойдете со мной? Без вашей помощи мне не обойтись.

Михаил предупредил, что появляться с ним, известным диссидентом, небезопасно. Я ответила, что мне все равно.

Как я ругала себя, что но слушала в школьные годы мамулю, когда она уговаривала меня учить английский! Если бы послушала, не пришлось бы прибегать к помощи Михаила. Но выхода у меня не было.

Мы отправились на улицу Горького, на Центральный телеграф, и заказали разговор с Оранж-Парком во Флориде, в Соединенных Штатах Америки. Про перегруженные линии не было сказано ни слова, предупредили лишь, что придется немного подождать. Меня охватила нервная дрожь. Совсем скоро я услышу голос отца.

— Господи, Михаил, что мне ему сказать?

Михаил написал на клочке бумаги печатными буквами по-английски: «Я твоя дочь», объяснил, что означают эти слова и как их произносить.

— А как мне его называть?

— Называй его «дэди», — ответил Михаил.

— Что значит «дэди»?

— То же самое, что папа, так на английском обращаются к отцу детишки.

Я отвергла этот вариант. Я уже давно не ребенок.

Мы прождали сорок пять минут. Наконец женщина за окошечком жестом показала мне, что на проводе Америка. Вместе с Михаилом мы зашли в кабинку.

— Алло?

— Кто говорит? — услышала я резкий мужской голос.

Я разрыдалась.

 

- 368 -

— Виктория, — сказала я сквозь слезы.

— Кто?

— Виктория! — Я схватила клочок бумаги. — Я твоя дочь, папочка, — с трудом выговорила я по-английски, бросила трубку и, закрыв лицо руками, выбежала из кабины.

Не я, а Михаил сообщил ему, что я получила приглашение.

— Слышимость была не очень хорошая, да и мой английский оставляет желать лучшего, наверное, он не все понял. Но одно я расслышал совершенно точно: он позвонит тебе в день рождения.

Уткнувшись в плечо Михаила, я снова залилась слезами. Какая же я идиотка! Надо же, пойти на такой риск, заказать разговор и не произнести ни одного путного слова! Но зато я услышала голос отца. И это самое главное.

На следующий день я отправилась на прием к руководителю объединения на Мосфильме за характеристикой. Прочтя приглашение, он спросил:

— Что это еще за ерунда?

— Это не ерунда. Я хочу повидать отца. А для этого мне нужна характеристика.

Я чувствовала, как внутри у меня все клокочет, но постаралась собраться и говорить спокойно и вежливо.

— Хорошо. Проведем собрание коллектива нашего объединения и обсудим вашу просьбу. А уж после этого дадим вам либо положительный, либо отрицательный ответ, — сказал он абсолютно равнодушным тоном.

Я вспыхнула.

— Мне не нужен положительный или отрицательный ответ. Я не прошу у вас разрешения на выезд. Работать там я не собираюсь. Хочу повидаться с отцом, а ему без разницы, что вы напишете в своей бумажонке.

 

- 369 -

Он улыбнулся, и то была отнюдь не добрая улыбка.

— Может, вашему отцу и без разницы, но, если подтвердится, что ваша репутация... не очень... вы никуда не поедете.

— Сколько мне ждать? — спросила я, хотя хорошо знала, что по закону он обязан дать ответ в течение месяца. Но я слышала, что многим приходилось ждать гораздо дольше, потому что они не осмеливались никуда жаловаться. Не на ту напали! Я ему ничего не сказала, но, если понадобится, я им закачу здесь такую истерику! Я не допущу, чтобы мой отец умер, не повидав меня только потому, что не которым типам страсть как хочется продемонстрировать свою власть.

Он пожал плечами.

— Придется переговорить о вас с разными людьми, затем должны будут встретиться руководители всех объединений. Когда весь материал будет собран и решение принято, оно будет передано директору студии.

Я ушла со студии до предела взвинченная, но полная надежд. Мне не оставалось ничего другого, кроме как ждать и молиться, чтобы они не тянули целый месяц.


ИРИНА КЕРК

 

Перед отъездом из Москвы 4 декабря 1974 года Ирина Керк встретилась с московским корреспондентом «Нью-Йорк тайме» Кристофером Реном, а Михаил Агурский — с корреспондентом «Лос-Анджелес тайме» Робертом Тотом. В общих чертах они рассказали журналистам об истории Виктории. И тот и другой согласились не предавать ее гласности до получения соответствующего разрешения. Это был, с точки зрения Ирины, единственный путь, чтобы

 

- 370 -

защитить Викторию, если против нее будут предприняты какие-нибудь действия в ответ на попытку получить визу.

Встретившись после этого с Викторией, она рассказала ей о предпринятых мерах. И посоветовала войти в контакт с этими журналистами, как только ей покажется, что события принимают плохой оборот.

— Если мир узнает твою историю, это обеспечит тебе безопасность в России.

Зое она оставила почтовую открытку со своим коннектикутским адресом. На обратной стороне этой обычной туристской открытки с видом на Красную площадь Ирина написала: «Я в Москве и чудесно провожу время. Как жаль, что тебя нет со мной. Мэри». Она объяснила Зое:

— Не знаю, что может произойти тут с тобой или Викторией, но, если случится худшее, отправь эту открытку обычной почтой. Это ничем не примечательное туристское послание, оно обязательно дойдет. Получив открытку, я сделаю все возможное, чтобы о вас узнал весь мир.

Зоя обняла ее и поцеловала.

— Ты так добра к Виктории и ко мне.

Из Москвы Ирина вылетела в Лос-Анджелес, надеясь попытать счастья в этом киногороде. Она рассчитывала продать какой-нибудь кинокомпании историю Виктории и к тому же заинтересовать Голливуд самой Викторией. Поговорив по телефону с Джеком, она поделилась с ним своими планами, попутно спросив, не сохранилось ли у него знакомых среди голливудских знаменитостей. Джек смог назвать ей лишь одного человека, вдову голливудского продюсера, но ни вдова, ни тот продюсер, имя которого дал Бернстайн, ничем ей не помогли. В Голливуде давно никого не интересовали сюжеты на

 

- 371 -

тему о «холодной войне». Расстроенная и разочарованная, Ирина почти отчаялась, а тут еще прихватили сильные боли в области грудной клетки. Ее положили в больницу. Она написала Джеку, поделившись с ним своими неудачами и напомнив о телефонном звонке в Москву восемнадцатого января, в день рождения Виктории. «Напишите, в котором приблизительно часу вы намереваетесь звонить, я попрошу кого-нибудь из моих говорящих по-английски друзей быть в это время у них дома».

В письмо она вложила свой адрес на Гавайях, где собиралась отдохнуть.

Возвратившись в Коннектикут, она обнаружила в своей почте открытку из Москвы. В ней говорилось: «Я в Москве и чудесно провожу время. Как жаль, что тебя нет со мной. Мэри».


ВИКТОРИЯ

 

Я прождала характеристики целый месяц. Тем временем я собирала бесконечные справки для предоставления в ОВИР — учреждение, которое выдает визы: сколько я зарабатываю, по какому адресу проживаю, кто проживает там вместе со мной и т.д. и т.п. О характеристике по-прежнему ничего не было слышно. Я позвонила руководителю своего объединения.

— Вы что, решили замучить меня? По закону мне обязаны выдать характеристику в течение месяца. Но от вас ни ответа ни привета.

Он ответил с полным равнодушием, как если бы я спросила его о погоде:

— Заболел один из тех, чье присутствие необходимо на совещании. Поэтому решение вашего во-

 

- 372 -

проса отложено на конец недели. Мы собирались позвонить вам. Приходите в пятницу.

И снова Михаил согласился сопровождать меня, еще раз предупредив, что я здорово рискую, появляясь вместе с ним. Я ответила, что горжусь таким другом. Он остался ждать в коридоре, а я вошла в кабинет, где шло заседание. Стулья стояли полукругом против одного стула, предназначавшегося, как я поняла, мне. Я оглядела ожидавших меня мужчин. Хотя лично я мало кого из них знала, лица их были мне знакомы. Я не раз встречала их в студийных коридорах.

В центре полукрута сидел человек, который показался мне очень знакомым. Это был Смирнов, секретарь партийной организации нашего объединения. Я знала его задолго до того, как он начал восхождение по партийной лестнице. Мы должны были сниматься с ним в одном и том же фильме. Но его даже не допустили к съемкам — при полном отсутствии таланта он был еще и завзятым алкоголиком. На первой лее репетиции он свалился мертвецки пьяный. Насколько я знала, актерская карьера его на этом завершилась.

И вот теперь этот алкоголик, будучи секретарем партийной организации, обладал большой властью. Посмотрев на меня, потом на сидевших рядом с ним, он сказал:

— Мы собрались здесь, чтобы обсудить вопрос, разрешить или нет товарищу Федоровой выехать в Соединенные Штаты Америки.

Я улыбнулась, постаравшись изобразить на лице любезное выражение. Мне показалось, что Смирнов и сейчас пьян, у него даже слегка заплетался язык, но, может, я и ошиблась.

— После серьезного обсуждения и изучения фактов, — продолжал он, — мы пришли к выводу, что ей не нужно туда ехать.

 

- 373 -

Я почувствовала, как внутри у меня все напряглось:

— И почему же?

— Потому что мы считаем вас аморальной личностью!

— Аморальной? Аморальной? — Я не верила своим ушам.

— Вот именно, аморальной. Во-первых, вы дважды выходили замуж и оба раза разводились.

— Неужели это делает меня аморальной?

— Далее, вы не проявляете никакого интереса к жизни коммунистического общества. Вы ни разу не присутствовали на лекциях по марксизму-ленинизму, которые дважды в неделю читаются на студии.

У меня перед глазами вновь встала сценка, когда, напившись до потери сознания, он грохнулся на репетиции. И вот теперь он осмеливается выступать моим судьей!

— Послушайте, я актриса, я четыре года училась в институте, где лекций по марксизму-ленинизму было значительно больше, чем по актерскому мастерству. Мне хватало этого и без ваших лекций.

Он улыбнулся.

— Очень смелое заявление, товарищ Федорова, и очень неумное. Когда вы не ходили на наши лекции, вас предупредили, что когда-нибудь вы об этом пожалеете. И вот теперь этот час настал. Неужели вы надеетесь, что мы позволим необразованной женщине разъезжать по чужим странам? Какое впечатление вы произведете? Скажите, вы имеете хоть малейшее представление о том, что сейчас происходит в нашей стране?

— Имею. Черт знает что! — Я знала, что нельзя этого говорить, но какое значение это имело теперь, когда я понимала, что они уже решили дать мне плохую характеристику?

Смирнов снова улыбнулся.

 

- 374 -

— Это забавный, но не совсем верный ответ. Вы знаете, что именно в эти минуты проходит важнейший съезд коммунистической партии?

Я всем телом подалась вперед, пристально глядя на Смирнова.

— Неужели вы думаете, что, когда я приеду в маленький городок, где живет мой отец, он первым делом скажет: «Расскажи-ка, дорогая, как жизнь в России? Правда, что там идет съезд коммунистической партии?»

У Смирнова полезли вверх брови.

— У вас отличное чувство юмора, правда, с не большим налетом сарказма. Но мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним, а кто, возможно, будет и плакать. — Он заглянул в лежащую перед ним бумагу. — Я тут вижу, что вы еще и злоупотребляете алкоголем.

Тут уж я взорвалась.

— Это вы-то смеете говорить мне о злоупотреблении алкоголем? Уж если на то пошло, у меня хватило силы воли перестать пить. Но даже когда я пила, я никогда не позволяла себе пить во время съемок. У меня никогда не было никаких неприятностей, я никогда не опаздывала, я никогда ни на минуту не задерживала съемок. Я дисциплинированная актриса, и все это знают...

— К сожалению, — прервал он меня, — здесь сказано, что вы хорошая актриса.

Я подняла руку.

— Я еще не кончила. А знают ли собравшиеся здесь ваши высокопоставленные друзья о вашем пристрастии к алкоголю? Знают ли они, что, еще будучи актером, вы свалились замертво в этой самой студии на глазах у пятидесяти человек, напившись до потери сознания? Как вы смеете говорить о моих злоупотреблениях?

Он даже не покраснел.

 

- 375 -

— Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать меня. Это вы обратились к нам за характеристикой, мы ее и обсуждаем.

— Верно, — согласилась я. — Я обратилась к вам за характеристикой — и это все, что мне от вас надо. Только характеристику, хорошую или плохую. И нечего обсуждать, что я ем, сколько сплю, когда иду в ванную и что знаю, а чего не знаю о ваших коммунистических съездах. Ведете со мной какую- то игру, и больше ничего. Игру!

Я встала и вышла из комнаты.


ЗОЯ

 

14 декабря 1974 года.

Дорогой Джексон,

Для меня и для Виктории было такой приятной неожиданностью получить твое письмо и фотографии. От переполнивших меня чувств мне было очень трудно собраться с мыслями и написать тебе письмо. Да, с той поры прошло немало лет и немало случилось всякого в моей жизни, но я счастлива, что все это уже далеко позади. Мы с Викой очень были рады получить от тебя то коротенькое письмецо1, — как было бы хорошо, если б ты смог прижать к груди свою дочь!

В Вике — вся моя жизнь. Она очень похожа на тебя и, по-моему, унаследовала твой характер и темперамент. Мне до сих пор не верится, что мы нашли друг друга. Не теряю надежды, что вы с Викторией когда-нибудь тем или иным образом встретитесь.

Желаю тебе, дорогой мой Джексон, хорошего здоровья, потому что было бы здоровье — остальное приложится. В моей памяти ты остался сильным, энергичным человеком. Целую тебя.

Твоя Зоя.

Мне очень хотелось написать тебе по-английски, но я боюсь наделать кучу ошибок.

 


1 Имеется в виду приглашение, посланное Джексоном Виктории.

- 376 -

ВИКТОРИЯ

 

Когда я рассказала мамуле о совещании на студии, она ужасно расстроилась,

Имеется в виду приглашение, посланное Джексоном Виктории.Как ты посмела, Вика? Как ты посмела! Ты же не несмышленый ребенок! Ведь знаешь, что произошло со мной, когда я показала, что не боюсь их!

— А ты думала, что я буду сидеть и слушать, как этот пьяница Смирнов называет меня аморальной личностью? — Я понимала, что мамуля абсолютно права, но ни за что не хотела с ней соглашаться.

— Никто и не говорит, что он прав, Вика, но чего тебе это может стоить? — Мамуля взяла меня за руку. — Я уже стара, Вика. Я не хочу снова попасть в тюрьму. На этот раз мне оттуда не выйти.

В тот же вечер она отправила Ирине открытку.

Наступил новый, 1975-й, год, а мне все еще не сообщили о результатах второго и, как я надеялась, последнего совещания по поводу моей характеристики. Восемнадцатого января я пригласила всех своих друзей на свой двадцать девятый день рождения. Наверно, им всем было очень весело, но только не мне. Я все время ждала телефонного звонка, о котором отец написал в поздравительной открытке по случаю дня моего рождения. Чем темнее становилось на улице, тем сильнее одолевали меня прежние страхи. Он умер. Он больше не думает обо мне. Он забыл меня.

В два часа ночи я поняла, что дальнейшее ожидание свыше моих сил. Я отвела в сторонку одного из своих друзей, который говорил по-английски, и попросила помочь мне с переводом. Потом заказала телефонный разговор. У папы сейчас только шесть вечера. Разговор дали на удивление скоро.

Я услышала голос:

— Кто говорит?

 

- 377 -

— Папочка, это Виктория.

Я передала трубку своему другу и попросила узнать, почему он не позвонил. Мой друг сказал что-то непонятное, потом стал слушать. А затем объяснил, что отец пытался мне дозвониться, но ему сказали, что линия занята.

Я схватила трубку. Не зря же я целый день повторяла эти слова.

— Я люблю тебя, папочка, — сказала я по-английски.

А он ответил по-русски:

— Я очень люблю тебя.

Я заплакала, а он добавил:

— Я очень сильно люблю тебя.

А потом он сказал что-то по-английски, и мне пришлось снова передать трубку моему другу. Мой друг улыбнулся.

— Он сказал: «Я помню, где и когда я эти же слова сказал твоей матери».

Я снова схватила телефонную трубку и повторила его слова:

— Я очень сильно люблю тебя. — И добавила: — До свиданья, папочка.

Этот день рождения неожиданно стал самым счастливым днем рождения в моей жизни.

 

Второе совещание по обсуждению моей характеристики происходило утром двадцать шестого января в Главной студии «Мосфильма».

За длинным столом сидело около двадцати пяти человек, во главе его расположился маленький сухонький человечек с седыми волосами и в таком заношенном черном костюме, что я еще в дверях увидела лоснящиеся на локтях рукава. Это был глава службы КГБ на студии, человек, который никогда не улыбался и решал судьбы творческих работников, не имея ни малейшего представления о сути их

 

- 378 -

труда. Я невольно сравнила его с американским консулом Джеймсом Хаффом, человеком на удивление улыбчивым и приветливым.

Я знала, что среди присутствующих есть и другие работники КГБ, но узнала в лицо лишь нескольких руководителей объединений. Ни один из сидевших за столом не знал меня лично, иногда кое-кто из них кивал при встрече в коридоре. И все же вот сейчас они будут вершить суд над моей репутацией. Или по крайней мере делать вид, что вершат его. И они и я понимали, что решающее слово только за одним человеком, и этот человек — представитель КГБ.

Повторилась та же процедура, что и на первом совещании, разве что больше никто не вспомнил о моем пристрастии к алкоголю. А началось все с вопроса:

— Почему вы хотите поехать в Америку?

— Повидаться с отцом. Он стар и серьезно болен.

Все принялись изучать бумаги, передавая их из рук в руки вдоль стола. Человек из КГБ сказал:

— У нас нет никаких свидетельств о болезни вашего отца. Если он действительно болен, вы должны представить медицинское заключение о состоянии его здоровья.

Я пообещала, что постараюсь получить доказательства папочкиной болезни. Потом разговор снова зашел о непосещении лекций по марксизму-ленинизму, который плавно перешел в обсуждение моих разводов.

— Да, были разводы. А что в этом плохого?

Черный Костюм покачал головой.

— По нашему разумению, разведенному человеку негоже уезжать из своей страны.

— Но почему? В разводе нет ничего постыдного.

 

- 379 -

— Постыдного, может, и нет, но желательно, чтобы у того, кто едет за границу, оставалась тут семья.

Я улыбнулась.

— Вы считаете, что я не вернусь? У меня здесь остается мать, и вы хорошо знаете, что я хочу повидать отца, а не убежать.

Во мне вновь закипала злость, и я мысленно попросила прощения у мамули, если снова сорвусь.

— У вас есть любовник, — сказал Черный Костюм. Это не был вопрос, а констатация факта.

— У меня был любовник, — поправила я его, — но с этим уже покончено. А когда он у меня был, мы открыто, ни перед кем не таясь, жили вместе.

Я произнесла эти слова, глядя в упор на сидящего рядом с Черным Костюмом мужчину. Он занимал на студии высокий пост, и все знали, что, хотя он женат, у него вот уже многие годы состояла в любовницах одна из студийных актрис. Он потупил глаза.

— Вы считаете, это более позорно, чем мотаться между женой и любовницей?

— Мы собрались здесь, — проговорил Черный Костюм, — исключительно для того, чтобы обсудить вас и вашу характеристику.

— Почему вы не обсуждаете меня как актрису? Ведь в этом вы хоть что-то понимаете. Обо мне как о женщине вы ничего не знаете и все же беретесь решать, хорошая я или плохая.

Черный Костюм кивнул.

— Что ж, как актриса вы вполне на уровне, но как женщина — не очень. Неужели вы полагаете, мы разрешим вам с такой репутацией представлять за рубежом Советский Союз?

Я встала, дрожа от негодования.

— А неужели вы думаете, у меня на уме есть

 

- 380 -

что-то другое, кроме желания повидать отца? Неужели вы думаете, его интересует, какую Россию я представляю? Он старый человек, а мне двадцать девять лет, и мы никогда в жизни не видели друг друга. Только об этом и о нашем отношении друг к другу мы будем с ним говорить.

Черный Костюм холодно усмехнулся:

— Как у вас все просто в жизни. Советские люди обязаны следовать определенным правилам поведения, и тех, кто их выполняет, ждет вознаграждение, а тех, кто не выполняет...

— Да какое вы имеете право говорить мне о ваших правилах поведения? — взорвалась я. — Вы думаете, я не знаю их и мне неизвестно, как ими манипулируют? Почему, как вы думаете, я никогда не видела отца? Из-за ваших правил! И моя мать вынесла чудовищные страдания из-за ваших правил, пока новый режим не придумал новые! Всю свою жизнь я прожила с клеймом незаконнорожденной, и кто несет за это вину? Вы, каждый из вас!

Все мужчины за столом застыли в замешательстве от моей вспышки. Только Черный Костюм, казалось, сохранил прежнюю невозмутимость. На верхнем кармашке его пиджака висела одна-единственная медалька, та, которую давали всем, кто остался в Москве, когда к ней подходили немцы. Она так мало ценилась, что никто ее не носил. Но этот плюгавенький коротышка нацепил ее, выставив напоказ, словно высочайшую из наград, присужденную лишь ему одному. И этот человек пытался помешать мне увидеться с настоящим героем, моим отцом, американским адмиралом!

Черный Костюм поднялся из-за стола:

— Я думаю, что выражу общее мнение всех здесь присутствующих, если скажу, что мы пришли к следующим выводам: политически вы абсолютно негра-

 

- 381 -

мотны; вы не сочувствуете борьбе за дело коммунизма; к тому же вы ведете аморальный образ жизни. Вот такую характеристику мы отправим в ОВИР. А с такой характеристикой вам никогда не увидеть ни отца, ни Америки. Вам не увидеть даже Киева. Я процедила сквозь стиснутые зубы:

— Ваше дело послать бумагу.

— Не видать вам отца как собственных ушей! — Он повернулся и вышел из комнаты. За ним поспеши ли и все остальные.

Еще посмотрим, подумала я про себя и расплакалась.

Из комнаты, где проходило совещание, я направилась в фотостудию и попросила фотографа снять меня на загранпаспорт. Он посоветовал мне зайти попозже, когда буду лучше выглядеть.

— Плевать мне, как я выгляжу. Снимайте. Мне нужны фотографии.

К тому времени, как я уходила со студии, я знала, что случившееся на совещании уже известно всей студии. Сплетни распространяются на студии с быстротой молнии. Те из моих коллег, которые в другое время всегда останавливались со мной поболтать или просто улыбались, проходя мимо, теперь, завидев меня, отворачивались.

А дома меня ждала мамуля. Едва бросив на меня взгляд, она поняла, что результаты совещания плачевны. Я все ей рассказала. Она прижала руку к сердцу.

— Не миновать нам тюрьмы, — охнула она.

— Мамуля, мы и так в тюрьме.

Она отвернулась.

— Пойду приготовлю чай.

Я пошла следом, рассказывая, что собираюсь предпринять. Она кивнула, но не повернулась ко мне. Я положила руки ей на плечи.

 

- 382 -

— Мамуля, ты помнишь, как боролась за себя после ареста? Помнишь, как они превратили твою жизнь в ад, требуя назвать шпионскую кличку? Помнишь, как однажды ты наконец призналась, что тебя зовут Чан Кайши?

Она повернулась ко мне, и на ее лице появилась слабая улыбка.

— Конечно, помню.

Я обняла ее, прижавшись щекой к ее щеке.

— А теперь пришло время и мне защищать свою жизнь, честь и достоинство. Ты должна понять меня.

Я почувствовала, как ее мышцы напряглись у меня под рукой. Поцеловав меня, она сказала:

— Тогда действуй.

Я взяла клочок бумаги с именами и номерами телефона, который оставила нам Ирина Керк, и позвонила. Мне ответили на чистейшем русском.

— Это Крис Рен из «Нью-Йорк таймс»?

— Да.

— Говорила ли вам когда-нибудь Ирина Керк о Виктории Федоровой?

— Вы хотите побеседовать со мной?

— Да, — сказала я, снова заглянув в бумажку. — С вами и с Робертом Тотом из «Лос-Анджелес таймс». Вы можете сейчас приехать к нам?


ИРИНА КЕРК

 

Прочитав после возвращения с Гавайев открытку от «Мэри», Ирина Керк позвонила Джеку Тэйту и сказала, что получила сигнал из Москвы: пришло время поведать эту историю всему миру.

Уже многие годы она мечтала обо всем написать, ее удерживал лишь страх за судьбу Зои и Виктории. Писательский инстинкт подсказывал, что эмо-

 

- 383 -

циоиальный накал случившегося наверняка сулит книге судьбу бестселлера.

Но не прошло и трех дней после возвращения, как ей на глаза попалась «Нью-Йорк тайме» от 27 января 1975 года, а в ней большая, на четыре колонки, статья под названием: «Советское дитя войны мечтает встретиться с американским отцом».

Она читала отчет о проведенной Викторией пресс-конференции, и ей казалось, что у нее вот-вот остановится сердце. В самой истории для нее не было ничего нового — как-никак вот уже шестнадцать лет она — часть ее жизни, но в отчете была информация, весьма для нее интересная. «В интервью, данном двум американским корреспондентам...» Прекрасно, не пройдет и нескольких часов, как об этом узнает вся страна. Для Зои и Виктории это надежная гарантия безопасности.

В следующем абзаце она нашла то, что больше всего хотела узнать: почему Зоя отправила открытку от «Мэри» и почему Виктория устроила пресс-конференцию.

Двадцатидевятилетняя дочь, находящаяся ныне в разводе, заявила, что и ее решении обратиться за выездной визой нет никаких политических мотивов и что она твердо намерена вернуться в Москву к матери. Она до сих пор не получила ответа от властей, но уже почувствовала, что ее обращение за визой в значительной степени ухудшило отношение к ней ее коллег.

Она заявила также, что незамедлительно вслед за этим из помещения Совфильмэкспорт в центре города был убран ее фотопортрет, а представитель службы безопасности на «Мосфильме» заявил ей, что не одобряет ее намерения поехать в Америку.

Два абзаца были посвящены роли Ирины в этом деле. Ирина сама не знала, как отнестись к этому.

 

- 384 -

Она понимала, что не упомянуть о ней было просто невозможно, но уже один факт участия может напрочь исключить для нее возможность дальнейших поездок в Советский Союз, а это было крайне огорчительно. Ведь в России не только Зоя и Виктория нуждались в ее помощи. Что теперь будет с теми, другими? Она решила подойти к этой проблеме философски. Через несколько месяцев выйдет в свет ее книга «Люди русского Сопротивления» с интервью, взятыми ею у русских диссидентов, и двери Советского Союза все равно окажутся для нее закрытыми.

Выйдя из университета, Ирина села в машину и поехала домой. Теперь, когда корабли были Викторией сожжены, Ирине предстояло многое сделать. Если бы только она себя чуть лучше чувствовала! Отдых на Гавайях был слишком коротким, чтобы полностью оправиться от пережитого в Лос-Анджелесе. Что ж, придется соблюдать осторожность и не перенапрягаться.

С самого начала было очевидно, что русские будут всеми силами препятствовать встрече Виктории с отцом. Вопрос заключался только в том, насколько жестко они себя поведут. Ирина улыбнулась. Что ж, Виктория, во всяком случае, не пойдет по стопам Зои и не исчезнет безропотно. Ирина знала, как бороться с русскими при помощи гласности. Она сделает все, чтобы Виктория оставалась на первых полосах газет, пока им не останется ничего другого, как выпустить ее. А Джек Тэйт поможет ей в этом. Ирина Керк посоветует ему, как это сделать.

Подъехав к дому, она услышала телефонный звонок. Отлично, подумала Ирина, уже пошли звонки. Что ж, буду говорить со всем миром.

Позже, когда Ирине удалось раздобыть экземпляр «Лос-Анджелес тайме», она вволю посмеялась,

 

- 385 -

прочитав там большую статью о Джеке Тэйте. Статья Роберта Кистлера, озаглавленная «Все это правда. Адмирал рассказывает историю тридцатилетней давности», начиналась со слов, столь характерных для человека, которого она знала только по письмам и телефонным разговорам. «Не понимаю, какой интерес представляет для мира история тридцатилетней давности», — сказал Джексон Роджерс Тэйт о своем любовном приключении в Москве в 1944 году (sic) с Зоей Федоровой». Непонятно это было одному лишь Джеку, всегда стремившемуся как можно глубже запрятать свои чувства.

Чтобы хоть немного передохнуть, Ирина сняла телефонную трубку с аппарата. Но едва снова положила ее на рычаг, телефон зазвонил с прежней настойчивостью. Не было лишь того единственного звонка, которого она так ждала, — звонка от Джека Тэйта. Зная его, она была убеждена, что он и тут останется верен себе: надо сидеть и ждать, пока вопрос о визе не решится сам собой. Он не представляет себе всей серьезности положения Виктории, раз уж дело дошло до того, что из помещения киностудии убрали ее портрет.

Она позвонила в Москву Виктории. Виктория с Зоей понятия не имели о том резонансе, который вызвала их история за пределами Советского Союза. Виктория к тому же попросила прислать медицинскую справку о состоянии здоровья Джека. Ирина пообещала связаться с ним.

Наконец позвонил и он, и первые же его слова привели Ирину в ярость. Вместо ожидаемых слов благодарности она услышала:

— Вот мы и добились!

Следующая его фраза и вовсе ее добила.

— И пусть вас не тревожит больше вопрос об авторских правах на фильм. Я передал их своему старому приятелю Джеку Камингсу.

 

- 386 -

Ирина снова ощутила во всем теле ту напряженность, из-за которой недавно угодила в больницу.

— Кто такой Джек Каммингс? Когда я спросила у вас, знаете ли вы кого-нибудь в Голливуде, вы назвали мне только имя той женщины, которая тотчас же отфутболила меня.

— О, — объяснил Джек, — Каммингс отошел от дел, но я попросил его временно вернуться к работе, чтобы поставить этот фильм.

 

30 января 1975 года Ирина прочитала сообщение агентства ЮПИ, озаглавленное: «Кинобизнес Соединенных Штатов намерен преодолеть сопротивление Советов». «Продюсер Джек Каммингс, — говорилось в сообщении, — заявил вчера, что вошел в контакт с рядом киностудий по поводу постановки фильма об отставном адмирале Джексоне Тэйте и его трогательном романе с Зоей Федоровой, которая провела восемь лет в тюрьме за политическую неблагонадежность».

Не прошло и трех дней после того, как мир узнал о невероятной истории, тайну которой Ирина так бережно хранила в течение шестнадцати лет, а она уже попала в руки людей, которые и слыхом не слыхивали до того о Виктории и Зое и даже никогда не были в России. Теперь, когда следовало бы вплотную заняться обеспечением благополучного отъезда Виктории из России, ей предоставили роль статиста, в задачу которого входила лишь отправка писем Джеку Тэйту с советами о том, как помочь Виктории. («Я советую Вам купить дюжину разных открыток и написать на каждой по паре фраз. Например, таких: «Помню о тебе» или «Это Флорида, я надеюсь, что смогу сам показать ее тебе», и на случай Вашей болезни оставить эти открытки у миссис Тэйт или Хью, чтобы они отправляли по одной в неделю».) Она продолжала звонить Виктории, что-

 

- 387 -

бы хоть как-то приободрить ее, и болтала с ней по телефону а, Третий телевизионный канал Хартфорда, штат Коннектикут, записывал их разговоры.

А тем временем в Москве в жизни Виктории Федоровой появился новый персонаж, которому предстояло полностью отодвинуть в тень Ирину Керк, женщину, стоявшую у истоков всей этой истории.


ГЕНРИ ГРИС

 

В январе 1975 года Генри Грис и Уильям Дик приехали в Москву с заданием написать статью о работах русских в области парапсихологии. Они представляли газету «Нэшнл инквайрер»1. Грис был разъездным корреспондентом, Дик — редактором. Из них двоих только Грис, родом из Латвии, говорил по-русски, и говорил весьма бегло.

Высокий, стройный, седоволосый, Генри Грис оказался как нельзя более нужным человеком в нужном месте в тот момент, когда отчеты о Федоровых появились па первых полосах газет. Не то чтобы он хоть что-то знал о них. В Москве о пресс-конференции Виктории не было опубликовано ни строчки. А когда он узнал о ней из телефонного звонка своего шефа в Лэнтэне, штат Флорида, большого интереса она у него не вызвала. Их с Биллом куда более обрадовало согласие встретиться с ними одного из круп-

 


1 «Нэшнл ннквайрер» — бульварная еженедельная газета, издается в городке Лонтэн, неподалеку от Палм-Бич в штате Флорида. Владелец — Джоперосо Поуп-младший. Основанная в 1926 году, газета получила вторую жизнь и 1952 году, когда ее приобрел Поуп, заполнивший страницы скандальными подробностями из жизни знаменитостей и материалами под шокирующими заголовками («Мать сварила своего ребенка и съела его»). С 1966 года Поуп стал усиленно заниматься изменением имиджа газеты, и она приобрела настолько респектабельный вид, что стола продаваться по всей стране. По последним данным, се еженедельный тираж — четыре миллиона экземпляров

- 388 -

нейших русских парапсихологов. Но главного редактора во Флориде интересовало другое. История с Федоровой оказалась сенсацией. Непременно нужно получить исключительное право на публикацию материала о ее воссоединении с отцом, требовал шеф.

Он вкратце посвятил Генри в суть дела.

На просьбу сообщить ему адрес Федоровых он услышал: «Мы не знаем, справьтесь в телефонной книге».

Генри объяснил, что таковых в Москве не существует. Шеф ответил:

— Послушай, обе они актрисы, причем мать очень известная. Узнаете без труда сами.

Генри повесил трубку. Ему предлагалось без труда разыскать двух женщин в городе с девятимиллионным населением. Повернувшись к Дику, он сообщил ему приятную новость.

— Идея такова: мы помогаем девушке любым доступным нам путем добраться до Соединенных Штатов, получив за это право на эксклюзивный материал.

Они проживали в старом здании гостиницы «Националь» на улице Горького. Решив выпить и поужинать, они спустились в ресторан. Знакомый метрдотель с улыбкой проводил их к столу, за которым уже сидели двое. Один был пожилой коренастый русский, другой, худощавый, судя по всему, был иностранцем.

Генри с Биллом тотчас принялись обсуждать, как им найти Викторию и Зою. Генри, у которого за плечами был тридцатилетний опыт работы в агентстве Юнайтед Пресс, легко находил общий язык с кем угодно и никогда не тушевался, если дело касалось сбора необходимых ему данных. Повернувшись к двум незнакомцам, он легко завел с ними разговор. Быстро выяснив, что тощий иностранец приехал из

 

- 389 -

Восточного Берлина, он сосредоточил все внимание на русском крепыше и попал в точку. Русский оказался концертмейстером из Большого театра и знал всю артистическую Москву. Генри вежливо выслушал его сетования по поводу былой славы Большого и нынешней жалкой участи многих его бывших артистов. Наконец Генри удалось спросить, не знает ли он случайно актрису по имени Зоя Федорова. Глаза концертмейстера загорелись.

— Конечно, знаю. Очаровательная женщина и моя большая приятельница.

— А ее дочь Викторию?

— Вику? Еще бы. Самые длинные ноги в Москве. Но почему вы спрашиваете?

— Мы с другом разыскиваем их, хотим написать о них в нашу газету.

Русский полез в боковой карман и достал кожаную записную книжку.

— Как хорошо, что мы случайно встретились. Хотите номер их телефона?

Сразу после ужина они поднялись к Генри, и он набрал только что полученный номер. Трубку взяла Зоя. Когда Генри объяснил цель своего звонка, Зоя спросила:

— А какую газету вы представляете?

— «Нэшнл инквайрер», но не думаю, что вы ее знаете. Она издается во Флориде.

На другом конце провода кто-то взволнованно ахнул:

— Флорида? Тогда вы должны знать адмирала.

Генри объяснил, что Флорида занимает довольно обширную территорию, по уже одно то, что газета выходит там же, где живет Джексон Тэйт, весьма многообещающее начало. Зоя пригласила их обоих встретиться с ней и дочерью вечером следующего дня.

 

- 390 -

Их встреча была непродолжительной. Генри с Диком опоздали на два часа — русский парапсихолог оказался на редкость интересным собеседником. Чтобы не опоздать на самолет в Ригу, где им предстояло продолжить сбор материала к статье о парапсихологии, им пришлось ограничиться лишь краткой беседой.

Но, уходя, Генри почувствовал, что взаимоотношения с обеими женщинами установлены. Он пообещал им позвонить из Ленинграда, куда они поедут после Риги, а по возвращении снова встретиться в Москве. Генри заверил Викторию, что он и его газета готовы сделать все возможное, чтобы помочь ей встретиться с отцом.

Десятого февраля Генри позвонил из Ленинграда и сообщил, что на следующий день они с Биллом Диком возвращаются в Москву. Зоя пригласила их на обед.

Виктория приготовила свое излюбленное блюдо — сибирские пельмени — крошечные мясные пирожки, сваренные в бульоне. На столе стояло вино, которое принес Генри, но Виктория к нему не притронулась.

Снова возник вопрос о помощи, которую окажет Виктории «Нэшнл инквайрер».

— И конечно же, — сказал Генри, — мы заплатим вам за эксклюзивный материл.

— Что такое «эксклюзивный»? — спросила Зоя. Генри объяснил, но обе женщины только неуверенно переглянулись. Наконец Виктория сказала:

— Наверное, вам лучше переговорить с моим отцом. Как он решит, так мы и поступим.

Генри включил магнитофон и записал по нескольку слов, сказанных женщинами адмиралу, объяснив при этом: прослушав запись, адмирал удостоверится, что Генри действительно знаком с ними.

 

- 391 -

Он далее сфотографировал мать с дочерью в их квартире.

Возвратившись во Флориду, Генри позвонил Джеку Тэйту:

— Мы с моим коллегой Уильямом Диком только что прилетели из Москвы и хотели бы лично засвидетельствовать вам свое почтение, адмирал.

Генри не совсем понял, почему ответом ему было какое-то странное ворчание, но звучало оно отнюдь не дружественно. Сделав вид, что не расслышал, Генри пустился в дальнейшие объяснения.

— Мы привезли фотографии вашей дочери и ее матери, а также записанные на пленку их слова, адресованные вам. Захватить их?

Джек согласился принять их.

Когда они приехали в «Континент-клаб», вытянувшийся в длину пятидесятидвухквартирный комплекс, построенный в Оранж-парке на берегу реки Сент-Джонс явно в подражание знаменитому Кот-д'Азур на Ривьере, Джексон Тэйт ожидал их в маленьком внутреннем дворике, примыкавшем к его квартире на первом этаже, где в изобилии росли кактусы и другие растения. Он провел их в свой кабинет и сел за письменный стол. Генри сразу понял, что Джексон Тэйт не из тех, кто легко поддается европейскому шарму и манерам в сочетании с легким иностранным акцентом, что так явно импонировало, по его мнению, Зое и Виктории.

Он поставил Джеку пленку и перевел запись. Виктория сказала: «Я очень люблю тебя, папа, и жду нашей встречи!», а Зоя: «Я очень люблю тебя, Джексон, и надеюсь, что вес у тебя хорошо и ты здоров».

Прослушав пленку и посмотрев фотографии, Джек не произнес ни слова. Генри понял, что адмирал вовсе не остался равнодушным, но выжидает, что за этим последует.

 

- 392 -

— Ну и что вам от меня надо? Если интервью, то все, которые я хотел дать, я уже дал. А история эта уже стала всеобщим достоянием.

Он был скорее раздражен, чем настроен враждебно. Перед ними сидел старый человек, нервы которого были на пределе.

— Нам кажется, мы можем помочь вам, адмирал, — сказал Генри.

— Помочь? — переспросил Джек. — Я слыхом не слыхал о вашей газете, и мне не нужна никакая помощь. Вики до сих пор даже не получила визы, и, если вы знаете русских так, как знаю их я, может и вовсе никогда ее не получить.

Генри согласно кивнул.

— Верно, сэр, но если она ее все же получит и приедет в Штаты, то как вы собираетесь совладать с толпой газетчиков, которая нагрянет сюда?

Джек впервые за все время улыбнулся:

— Знаете, джентльмены, адмиральское звание не получишь, отсиживаясь где-нибудь в уголке. Я возьму командование полностью в свои руки. Я все сделаю, чтобы весь свет узнал об этом событии. Я дам знать прессе, радио, телевидению и черт знает кому там еще, когда они могут приехать сюда, что бы посмотреть на Вики, поговорить с ней и сделать их окаянные фотографии. Но после этого я выдворю отсюда все эту чертову братию, и мы с Вики сможем как следует познакомиться в тишине и покое.

Чем дольше Генри слушал его, тем больше убеждался в том, что старик и впрямь собирается провести всю операцию так, словно она происходит в годы Второй мировой войны и он, как и прежде, стоит на капитанском мостике авианосца. Он не представлял себе, как принял мир случившееся с ним, Зоей и Викторией. Джека и Зою вознесли до уровня романтических героев, таких, как Ромео и Джульетта. Одна

 

- 393 -

газета сравнила их даже с Пинкертоном и Баттерфляй, назвав Викторию многострадальной девственницей Евангелиной. Если Джеку и удастся, как он рассчитывает, справиться с прессой, то Викторию уж точно разорвут на части, не говоря о том, что непременно доведут до нервного срыва. А самому Джеку уготовят роль жалкого шута, дающего дурацкие ответы на дурацкие вопросы.

Но говорить об этом время еще не пришло.

— Понимаю, — сказал Генри. — Нам бы хоте лось иметь исключительное право на освещение вашей встречи с дочерью, за что мы, разумеется, заплатим. При этом мы гарантируем, что никто не помешает вам, не потревожит при первой вашей встрече...

— «Не помешает», «не потревожит», какая чушь! — перебил Джек. — Это невозможно.

Генри улыбнулся:

— Наметьте свой план, и мы поступим в полном соответствии с ним.

Джек поднялся из-за стола:

— Полагаю, на этом мы и завершим нашу встречу.

Генри оглядел стены кабинета и обратил внимание на фотографию, где еще молодой Джек сидел рядом с человеком, в котором он узнал Джека Каммингса.

Указав на фотографию, Генри заметил:

— Как странно, адмирал, что мне надо было приехать в Оранж-парк, чтобы увидеть у вас на стене фотографию моего друга. Откуда вы знаете Джека Каммингса?

— Вы знакомы с ним? — подозрительно спросил Джек. — Мы с ним старые друзья, еще с тех давних времен, когда я выполнял для студии «Метро-Голдвин-Майер» фигуры высшего пилотажа.

 

- 394 -

— Конечно, знаком. Я даже с удовольствием позвонил бы ему от вас.

Джек пожал плечами, все еще не скрывая подозрительности.

— Что ж, звоните, если оплатите разговор.

Достав записную книжку и телефонную кредитную карточку, Генри заказал разговор.

— Джек? Говорит Генри Грис, и ты ни за что не догадаешься, откуда я звоню.

Разговаривая с Джеком Каммингсом, Генри краешком глаза наблюдал за Джеком Тэйтом. Выражение лица Тэйта мало-помалу смягчалось, подозрительности как не бывало.

Генри закончил разговор с Каммингсом словами:

— Ну так вот, я встречался с Викторией, у меня даже есть несколько ее фотографий. Когда вернусь в Лос-Анджелес, обязательно позвоню и мы поговорим, хорошо?

Генри Грис и Уильям Дик попрощались с Джеком Тэйтом, поблагодарив за то, что у него нашлось для них время. Ни к какому согласию они так и не пришли.

Вернувшись в редакцию газеты, Генри сообщил, что планы Тэйта равносильны самоубийству. У адмирала нет ни малейшего представления о том, что ждет его самого и Викторию, но вместе с тем он не желает слушать ничьих советов.

— Я выполнил свой долг, — закончил Генри. — Могу я теперь вернуться к статье о парапсихологии?

На что получил решительный отказ. Вместо этого ему предложили встретиться с Джеком Каммингсом и посмотреть, нельзя ли все-таки что-то предпринять.

Генри прилетел в Калифорнию и, пообедав с Джеком Каммингсом в ресторане «Поло лондж» оте-

 

- 395 -

ля «Биверли-Хиллз», убедился, что перед ним именно тот человек, под влиянием которого Джек Тэйт может изменить свои решения. Ибо Джек Каммингс и Джек Тэйт были очень близкими друзьями и именно Джек Каммингс посоветовал Тэйту вызволить Викторию из России.

Генри обрисовал Каммингсу сложившуюся ситуацию и высказал свою личную озабоченность в отношении Тэйта.

— Попробуй прочистить ему мозги. Выглядит он ужасно, а от Виктории я знаю, что он медленно угасает, и теперь, повидав его, я с ней согласен. За чем ему убивать себя ради этой грандиозной пресс- конференции? Она абсолютно бессмысленна, и проку от нее не будет никакого. Мне думается, только тебе под силу его переубедить.

Джек Каммингс обещал позвонить адмиралу, но только при условии, что «Нэшнл инкваирер» возьмет на себя все расходы по приезду Виктории.

— Мне кажется, тебе лучше повидаться с ним, — сказал Генри. — И убежден, если тебе удастся за молвить словечко за «Нэшнл инкваирер», газета оплатит все расходы.


ДЖЕК ТЭЙТ

 

Джек не мог не признать, что поведение Генри Гриса ему понравилось. Прилететь во Флориду только для того, чтобы повидаться с ним, — в этом что-то было.

То, что Джек услышал от своего друга, звучало вполне разумно. Генри Грис лично отправится в Россию, выедет оттуда вместе с Викторией и будет сопровождать ее до самой Флориды. Поскольку Виктория никогда не выезжала за пределы Советского

 

- 396 -

Союза, откуда ей знать, как вести себя на Западе и, что особенно важно, как держаться с толпой репортеров, которая ринется за ней по пятам?

Кроме того, «Нэшнл инквайрер» гарантирует Джеку и Виктории возможность провести вместе время в полном уединении и в роскошной обстановке.

Когда договоренность была окончательно достигнута, стороны пришли к соглашению, что «Нэшнл инквайрер» по прибытии Виктории в Соединенные Штаты откроет кредит на ее имя на сумму в десять тысяч долларов — таково было непременное условие Джека Тэйта, который не хотел иметь никакого отношения к этим деньгам. Более того, они обязались оплачивать все расходы — проживание, перелеты, питание, покупку одежды и т.д. в течение тех трех недель, когда газете «Нэшнл инквайрер» будет предоставлено исключительное право на публикацию материалов о воссоединении отца с дочерью. (Можно только гадать, но, скорее всего, исключительное право публикации в течение трех недель обошлось газете не меньше чем в сто тысяч долларов.)

После окончательной утряски деталей между Джеком Тэйтом и юристами «Нэшнл инквайрер» Генри Грис заказал разговор с Москвой и, когда к телефону подошла Зоя, передал трубку Джеку. По воспоминаниям Генри, на него этот разговор произвел тяжелое впечатление. Джек пытался вспомнить тс немногие русские слова, которые знал, а Зоя пыталась говорить по-английски. Кончилось тем, что трубку взял Генри и объяснил Зое и Виктории условия соглашения, достигнутого с «Нэшнл инквайрер». Они поняли, что со дня приезда Генри в Москву они в течение трех недель не должны давать ни одного интервью и что по приезде в Америку Виктория проведет три недели с отцом в уединенном месте, которое предоставит им «Инквайрер».

 

- 397 -

Подписав наконец условия соглашения, Джек поглядел на Генри и усмехнулся.

— Если ей удастся выбраться, все это обойдется вам в кругленькую сумму.

Генри понимал, что, если Виктория не получит визы, соглашение останется пустым звуком и ничего не будет стоить газете.

— Что вы понимаете под словом «если»?1

— Никому не под силу вызволить ее оттуда, — покачал головой Джек.

— Держу пари, я это сделаю.

— На сколько? — спросил Джек.

— На десять баксов.

— Согласен, — сказал Джек, протягивая руку. Они обменялись рукопожатием.

— А кроме того, если ваша газета надеется сохранить в течение трех недель в тайне от всех других газет мира историю, подобную этой, вы просто сумасшедшие.

— Поживем — увидим! — ответил Генри.

 


1 Когда Генри Грис твердо заявил Джеку Тэйту, что вытащит Викторию из Советского Союза, Тэйту тотчас пришла в голову мысль, что Генри не кто иной, как агент КГБ. Кто другой мог бы взять на себя столь решительное обязательство? Эта мысль мало-помалу переросла в его сознании в твердую уверенность.

Генри Грис, вспоминая о своих словах, объяснял, что исходил не из своих возможностей, а из факта полного непонимания Джеком реального положения вещей. Учитывая, что мировая пресса продолжала активно публиковать историю любви американского моряка и русской актрисы в военные годы и о прекрасной дочери, которая мечтает встретиться с умирающим отцом, советское правительство будет вынуждено под давлением мирового общественного мнения рано или поздно выпустить Викторию.

Джек Тэйт в какой-то момент признался Генри Грису, что поверил было в его принадлежность к КГБ. В одну из их последних встреч Генри Грис преподнес Джеку Тэйту письменный прибор — нож для вскрытия конвертов и ножницы в черном кожаном футляре. По всей длине футляра были вытеснены серебряные буквы: «От КГБ с любовью».

- 398 -

ИРИНА КЕРК

 

Вот некоторые выдержки из двух писем, отправленных Ириной Керк Джеку Тэйту.

31 января, суббота

Я обдумала Ваше любезное приглашение приехать в Оранж-парк вместе с Викторией. На мой взгляд, было бы неплохо провести с ней по приезде неделю-другую. Ей наверняка захочется рассказать Вам о многом, что будет носить слишком интимный характер, и она не сможет поделиться этим с Вами, прибегнув к помощи незнакомого ей переводчика. К тому же по характеру она весьма скрытна. И еще. Поскольку ваша встреча обязательно будет эмоционально напряженной и утомительной, ей наверняка захочется вечером отвести с кем-нибудь душу. Ей будет непривычно оставаться одной в «Кантри-клаб»1, они очень близки с матерью, и, возвращаясь вечером домой, Виктория всегда делится с ней самым сокровенным. Поэтому, мне кажется, будет лучше, если первое время я буду с ней рядом. Окажите любезность, сообщите мне стоимость пребывания в «Кантри-клаб». Весь 1974 год у меня не было лекций (а это значит, что я получала лишь половинную зарплату), а потому мне придется специально для этого занять денег.

На случай, если репортеры спросят Вас, где именно Зоя провела восемь лет, это была Владимирская тюрьма. Самая страшная тюрьма в мире. Посоветуйте им заглянуть в книгу Марченко «Мои показания».

 

10 февраля 1975

Конечно же, никто не собирается превращать всю эту историю в источник дохода, но в то же время непонятно, почему нужно наживаться на Виктории? «Нэшнл инквайрер», представители которой недавно посетили Вас, отправила своих корреспондентов в Москву с заданием заключить сделку с Викой. Они предложили ей оплатить авиабилет, номер в гостинице, поездки по Флориде и т.д. в обмен на эксклюзивное

 


1 «Континентал-клаб» и вилла, где жил Джек Тэйт.

- 399 -

интервью. Она ответила, что сначала посоветуется со мной. И так и сделала. Когда мы разговаривали с ней по телефону, я посоветовала ей до приезда сюда не заключать ни с кем никаких соглашений. Это лишь усложнит ей получение визы, к тому же она даже толком не знает, с кем ведет переговоры. Они вчера заявились ко мне (предварительно даже не позвонив), поскольку Виктория сказала им, что решение за мной. Она знакома со мной вот уже пятнадцать лет и доверяет мне, ибо прекрасно знает, что я давным-давно могла бы нажить капитал на этой истории, но не сделала этого, дав слово ее матери. Я поговорила с пришедшим ко мне человеком, объяснив ему, что Виктория купит себе билет сама. Ее отец оплатит все ее расходы, а уж предложений совершить поездку по Флориде будет хоть отбавляй и без них, так что ничего заманчивого в их предложении я не вижу. Он спросил, что могу предложить я. Я ответила, что только в том случае, если она сама решит дать им интервью, и только после ее приезда сюда им следует вернуться к вопросу о вознаграждении.


ВИКТОРИЯ

 

После пресс-конференции с двумя американскими журналистами телефон трезвонил не умолкая. Как правило, звонили корреспонденты иностранных газет, интересующиеся ходом событий. На все их вопросы я могла ответить лишь одно: жду разрешения на встречу с отцом. Я знала, что характеристика у меня плохая, но все же не теряла надежды.

Разговаривая со мной, мамуля неизменно сохраняла бодрое настроение, но я-то знала, как сильно она обеспокоена. Я сказала ей, что нет никакой причины для волнений, на что она ответила:

— Владимирки ты не видала!

В феврале я получила через Ирину медицинское свидетельство о состоянии здоровья отца и очень

 

- 400 -

обрадовалась, что не умею читать по-английски. Я отнесла его в ОВИР, где мне сказали, что оно им совершенно ни к чему.

— Тогда зачем же его потребовали? — спросила я.

Мужчина пожал плечами.

— Не знаю. Если хотите, мы его приобщим к вашему делу, но в этом нет никакой необходимости.

— Приобщайте, — сказала я и вышла.

 

Дни походили один на другой и тянулись мучительно медленно. Я не виделась почти ни с кем из друзей, потому что сидела дома в ожидании телефонного звонка. Может, оно и к лучшему — не хотелось знать, сколько моих друзей поняли вдруг, что дружба со мной не так уж и безопасна.

Конечно же, позвонил Коля, не в силах побороть желание помучить меня.

— Проверяю, дома ли ты. Кто знает, долго ли ты еще сможешь отвечать на звонки, наделав столько глупостей.

— Я вешаю трубку!

— Погоди! — закричал он и продолжал уже более мягким тоном: — Послушай, Вика, ты мне так нужна! И я тебе нужен. Вспомни, сколько у нас было хорошего.

— Я помню, сколько было плохого, — сказала я и шмякнула трубку.

Кроме мамули, единственным человеком, с которым я часто встречалась, был Борис, или, как я звала его, Боря, — танцовщик из Большого театра. Милый человек, питавший ко мне самые нежные чувства, он, к сожалению, появился в моей жизни в самое неподходящее время. Он признался мне в любви, был очень добр, но я не могла ответить ему взаимностью. Все мои мысли были заняты отцом, и

 

- 401 -

я хотела лишь одного: чтобы он дожил до нашей встречи.

Медленно текущие февральские дни скрашивали только звонки Ирины. К тому же они были хорошим знаком — раз она дозванивалась до меня, значит, ее звонки пропускали.

От Ирины я узнала, что весь мир читает обо мне и моем желании встретиться с отцом. Москва хранила молчание. Ирина посоветовала мне держаться подальше от газетчиков, которые хотят заключить со мной сделку об эксклюзивном интервью, но я ответила, что этот человек, Генри Грис, уже несколько раз звонил и сказал, что отец подписал соглашение с газетой. Как бы ни любила я Ирочку и ни доверяла ей, я понимала, что мне следует поступать в соответствии с желаниями отца.

В телефонных разговорах Ирина то и дело упоминала имена то Кеннеди, то Форда, то сенатора, то конгрессмена — имена людей, которых я и знать не знала. Я каждый раз отделывалась невразумительными возгласами «О-о!» или «В самом деле?», делая вид, что все замечательно и я их всех прекрасно знаю. Я понимала, зачем она кидается именами знаменитых людей — конечно, для КГБ, который, по ее твердому убеждению, прослушивал все наши разговоры.

От нее я узнала также, что пишут газеты за пределами моей страны. В одной газете появилось сообщение, что я уезжаю в Сибирь сниматься в новом фильме. Я сказала ей, что это ложь. Я договорилась с директором студии, он пообещал не занимать меня в новом фильме, пока не решится вопрос о моем выезде к отцу.

Ирина поинтересовалась, знаю ли я Джона Линда, с которым до его высылки из России, по мнению газет, у меня были отношения наподобие тех, что связывали моих родителей. Я рассказала Ирине, что

 

- 402 -

с англичанином Джоном Линдом мы действительно дружили, когда вместе учились в институте. Если Джон Линд и был влюблен в меня, то для меня это осталось тайной.

Многие годы я не видела Джона Линда и ничего о нем не слышала, но, когда газеты начали писать обо мне, получила от него очень милое письмо. У него возникла идея приехать в Москву и предложить себя властям в качестве заложника на все то время, пока я буду в Соединенных Штатах. Я написала ему, поблагодарив за проявленную доброту.

На смену февралю пришел март, и мне казалось, я сойду с ума, день ото дня ожидая телефонного звонка с предложением прийти за визой и другого звонка — о смерти отца.

Наконец восемнадцатого марта раздался звонок, и холодный жесткий мужской голос произнес:

— Федорова В.?

— Да.

— Принесите деньги — в рублях — и паспорт. Вам предоставлена виза сроком на три месяца.

Трубку повесили.

На мой крик из своей комнаты, прижимая руку к сердцу, прибежала мамуля.

Я схватила ее и закружила по комнате.

— Виза! Я получила ее!


ИРИНА КЕРК

 

Ирина ехала в Бриджпорт, штат Коннектикут, где ей предстояло прочитать лекцию в местном храме.

Она неважно себя чувствовала, так и не оправившись после Лос-Анджелеса, и машину вел ее сын Марк. Попросив Марка не выключать радио, она удобно расположилась на заднем сиденьи.

 

- 403 -

Подъехав к храму, он разбудил ее.

— Мама, мы приехали, но тут явно что-то происходит.

Еще не проснувшись как следует, она выглянула в окошко и увидела толпу людей. Едва она отворила дверцу машины, к ней подбежал мужчина с магнитофоном и микрофоном в руках.

— Доктор Керк, — обратился он к ней, — какова ваша реакция?

— На что?

Мужчина поднес микрофон поближе:

— Вы хотите сказать, что ничего не знаете?

— Не знаю.

— Виктория получила визу.

Ирина заплакала.

Вернувшись домой, она тут же заказала Москву. Зоя объяснила, что Виктории нет дома, бегает по всяким делам, связанным с визой. Женщины поболтали о радостном событии, и Зоя сказала, что, вернувшись домой, Виктория позвонит ей.

Ирина попыталась дозвониться до Джека Тэйта, но его телефон был все время занят. Она понимала почему. У нее самой телефон звонил почти безостановочно, друзья поздравляли, репортеры просили интервью.

Виктория позвонила на следующий день.

— У меня просто замечательный отец, — сказала она. — Он посылает сюда Генри Гриса, но вы никому об этом не рассказывайте. Отец оплачивает ему билет, чтобы он забрал меня отсюда. Отец не хочет, чтобы я летела одна.

Очевидно, Виктория не до конца поняла суть заключенной с газетой сделки.

— Вика, это означает, что я не увижу тебя, — воскликнула Ирина.

— Как — не увидите? — в голосе Виктории про-

 

- 404 -

звучали потки обиды и раздражения. — Вы ведь обещали встретить меня в аэропорту.

— Да, обещала. Но Грис и его люди даже близко не подпустят меня к тебе.

— Как так? Они что, думают, что везут тряпичную куклу? Я им кое-что скажу. Я уже объяснила Генри Грису, какую огромную роль сыграли вы в моей жизни, что, если б не вы, ничего вообще бы не было. Я знаю, он понял.

Ирина постаралась успокоить ее. Очевидно, командовал всем Генри Грис, зачем же огорчать Викторию? Все кончено.

Повесив трубку, она снова набрала номер Джека. Ответил незнакомый мужской голос:

— Сожалею, но вы не сможете поговорить с ним.

— Я не репортер. Мое имя Ирина Керк.

— Вы не сможете поговорить с ним.

— Почему?

— Послушайте, леди, я всего лишь исполняю приказ.

Раздался щелчок, телефон отключился.

Ирина продолжала сидеть, держа в руке трубку и вслушиваясь в доносящийся по линии гул. Она была потрясена. Шестнадцать лет неустанной работы, наконец момент триумфа, — и она оказывается совершеннно оттеснена.

Больше она никогда не разговаривала с Джексоном Роджерсом Тэйтом. Но первого апреля 1975 года получила от него письмо.

Дорогая Айрин,

Человек предполагает, а Бог располагает. Для достижения цели следовало принять выбранный мною путь. По причинам, известным только мне1, я знал, что без помощи Генри Гриса Вики не удастся получить

 


1 Речь идет о твердой вере Джека в то, что Генри Грис — агент КГБ и что будущее Виктории в его руках.

- 405 -

выездную визу. И конечно, мне не удалось бы организовать ее приезд в Соединенные Штаты, не дав поживиться прессе, избежать шумихи и широкой огласки. А также провести все это достойно, как мне хотелось бы.

На то есть и другие, более личные причины. Первоначально я был против всех этих планов, но мой друг Джек Каммингс убедил меня, что это наилучшее решение, и теперь я понимаю, что так оно и есть. Сожалею, что оно идет вразрез с Вашими планами, но благополучие и счастье Виктории для меня превыше всего. Ни один из этих планов не был задуман ради улучшения моего положения. Ни у меня, ни у Виктории и в мыслях не было получить какую-то выгоду от ее приезда. Она не подписала и не подпишет никаких контрактов. Она посетит Голливуд в качестве частного гостя моих давних друзей Джека Каммингса и Гленна Форда. Эта поездка не имеет никакой другой цели, кроме установления личных отношений с людьми, связанными с американским кино.

И Зоя и Виктория одобрили мои планы.

Девятнадцатого апреля в Оранж-парке состоится прием, на котором мои друзья встретятся с Викторией. Как только будут отпечатаны приглашения, я вышлю одно Вам.

Немедленно по возвращении домой я попрошу Викторию позвонить Вам.

Искренне Ваш, Джек Тэйт

P.S. Прошу Вас — все это не для огласки.

Прием состоялся, но Ирина Керк так и не получила на него приглашения.

Письмо Джексона Тэйта написано прямолинейно и в несколько грубоватой манере, которой он придерживался в разговорах с Ириной Керк. Без сомнения, столь странным образом он рассчитывал успокоить ее. Для Ирины это был заключительный штрих, отнюдь не утешивший ее, а лишь ознаменовавший конец всей этой истории.

 

- 406 -

ГЕНРИ ГРИС

 

Подписав соглашение с Джексоном Тэйтом, Генри выправил визу для поездки в Россию. И сразу же разработал план операции.

Место, где Виктория с отцом могли укрыться после встречи, уже было выбрано. Остановились на Джон-Айленде, небольшом островке в Атлантическом океане, неподалеку от Веро-Бич в штате Флорида, где полиция круглые сутки держала под неусыпной охраной триста пятьдесят поместий и их владельцев. В четко сформулированном документе, предназначенном для новых владельцев недвижимости на острове, открытым текстом говорилось, что далеко не каждый желателен там в качестве нового поселенца. «Мы стремимся создать на острове сообщество близких по взглядам и вкусам людей, придерживающихся общепринятых норм и представлений. Наша цель — обеспечить этим людям спокойную, счастливую жизнь». «Нэшнл инквайрер» удалось арендовать на острове три виллы на Силвер-Мосс-драйв, которые отделяло от Атлантического океана лишь шоссе. Газета надеялась снять три виллы, расположенные по соседству, но владелец одной из них наотрез отказался сдать ее, поэтому пришлось снять две виллы рядом — одну для Джека и Хейзи Тэйт, другую для Виктории и третью, чуть поодаль, для охраны и репортеров «Нэшнл инквайрер».

Узнав, что Виктория получила визу, Генри тут же позвонил Джеку Тэйту и сообщил приятную новость, добавив, что к нему приедет репортер из «Инквайрер», которому поручено взять на себя все звонки. Еще раньше в кабинете Джека рядом с его белым телефоном установили бежевый телефон прямой связи с редакцией «Инквайрер». Как было обусловлено заранее, Джек не должен был подходить ни к тому, ни к другому.

 

- 407 -

Несколькими часами позлее приехал Род Гибсон, репортер из «Инквайрер», которому предстояло выполнять обязанности пресс-секретаря адмирала. Немедленно по приезде он опустил шторы на всех окнах четырехкомнатной квартиры Джека. Каждый раз, когда звонил телефон, он брал трубку и отвечал, что адмирал либо спит, либо отсутствует, — все, что угодно, лишь бы сбить с толку звонящих. Это он не дал Ирине Керк поговорить с Джеком.

Гибсон спал на диване в кабинете Джека и ни разу не покинул квартиру, до тех пор пока не был окончательно утвержден план встречи на Джон-Айленде.

 

В самолете компании SAS, совершающем рейс из Лос-Анджелеса в Копенгаген, где он следующим утром должен был пересесть на самолет Аэрофлота, Генри Грис снова и снова прорабатывал в деталях свой план, по которому Виктории предстояло улететь из Москвы в Джон-Айленд в обстановке полной секретности. Он знал, что Зоя с Викторией не ждут его так быстро, но и это входило в его планы. Чем скорее он вывезет Викторию, тем меньше вероятность утечки информации. Более всего его беспокоила разговорчивость Зои. Несмотря на все, что ей пришлось пережить, она осталась такой же доверчивой, как прежде, и могла, сама того не сознавая, сорвать весь план.

Прилетев в Копенгаген вечером, он тут же отправился в отель, чтобы как следует выспаться. На следующее утро, в 10.30, он уже был в аэропорту, специально приехав загодя, до прибытия самолета Аэрофлота. Уточнив в справочной время его прилета, Генри обнаружил, что па табло прилета этот рейс не указан. Он занервничал, по особой тревоги не почувствовал. Он хорошо знал, как работают русские. Самолет вылетит из Москвы, прилетит в Копенгаген и пробудет там ровно столько времени,

 

- 408 -

сколько потребуется, чтобы высадить прибывших пассажиров и взять на борт тех, кто летел обратным рейсом. На все это уйдет не больше часа.

Но время шло, а на табло прилета по-прежнему не было данных о рейсе Аэрофлота. И тогда Генри решил действовать. Он обратился в справочное бюро, чтобы выяснить, есть ли в этот день какой-нибудь другой рейс из Копенгагена в Москву. Оказалось, что в три часа дня рейсом в Токио вылетает самолет японской авиакомпании, который делает краткую остановку в Москве. В бюро компании «Джапан эйр лайнс» он справился, есть ли билеты на этот рейс. Просмотрев список пассажиров, клерк отрицательно покачал головой:

Сожалею, сэр, но все места забронированы туристической группой, летящей в Токио.

Мне очень важно попасть в Москву именно сегодня.

Позвонив куда-то, клерк сказал:

— Если только до Москвы, мы можем предоставить вам место стюардессы. Между Копенгагеном и Москвой у нее не будет времени присесть.

В тот момент, когда Генри получал билет на рейс японской компании, по радио объявили, что рейс самолета Аэрофлота в Москву отменяется, но билеты действительны на следующий рейс, через двадцать четыре часа. Генри вздохнул с облегчением. Не предприми он решительных действий, из-за задержки весь план мог бы сорваться.

В любом случае рейс этого самолета гораздо лучше отвечал его замыслам. Кто бы ни следил за его прибытием в Москву — а он понятия не имел, будет за ним слежка или нет, — его ждут рейсом Аэрофлота через двадцать четыре часа. Он позвонил Виктории, что прилетает в Москву вечером и хочет встретиться с ней. Он позвонит ей снова из Шереметьева, как только прилетит.

 

- 409 -

Прибытие самолета японской авиакомпании было вполне будничным явлением, и, скорее всего, никто в Шереметьеве не обратил на Генри внимания. Он позвонил Виктории, сказал, что едет в гостиницу «Берлин» принять душ и перекусить, а после этого хочет повидаться с ней и ее матерью. Они условились о времени, и Виктория сказала, что заедет за ним на своей машине.

Приехал он в гостиницу «Берлин», что в самом центре Москвы, в четверг вечером, в самом начале одиннадцатого. В 10.45 Виктория заехала за ним в своей голубой машине. Рядом с ней сидел мужчина с приятным русским лицом. Она представила Генри своему самому близкому другу, Борису Грошикову, попросту Боре. Генри почувствовал раздражение. Не хватает, чтобы в его планы вмешался еще один человек.

Зоя встретила его с распростертыми объятиями, но, услышав, что Виктория улетает в субботу, разволновалась, и на глаза у нее навернулись слезы.

— Так скоро?

— Я готова, — сказала Виктория. — Но у меня билет на следующую неделю.

Генри покачал головой:

— Нет, мы полетим в субботу, у меня билеты первого класса для нас обоих.

В офисе компании «Пан-Америкен» Генри заказал два билета на утренний воскресный рейс из Москвы в Нью-Йорк на имя Виктории Федоровой и Генри Гриса. Он не собирался их использовать, но хотел, чтобы служащие московского отделения «Пан-Америкен» получили такую информацию, прекрасно понимая, что кто-нибудь из них обязательно доведет ее до сведения иностранных журналистов (русская пресса по-прежнему не проявляла к Виктории никакого интереса).

Мысленно он представил себе, что будет тво-

 

- 410 -

риться утром в воскресенье у дверей офиса «Пан-Америкен», куда наверняка кинется толпа репортеров, чтобы отыскать Викторию, сутки назад покинувшую страну.

— Как же быть, я уже стольким знакомым сказала, что Вика улетает только на следующей неделе, — пожаловалась Зоя.

— Вот и отлично, — заметил Генри. — Сказали, и хорошо. А где будете вы сами те три недели, которые Виктория и ее отец проведут вместе?

— Через четыре дня после ее отъезда я уезжаю на гастроли, — ответила Зоя.

— Прекрасно. Значит, вам придется молчать о том, где находится Виктория, всего четыре дня. А было бы еще лучше, если б вы вовсе не подходили к телефону.

— Я никому ничего не скажу, — заверила его Зоя.

Открыв атташе-кейс, Генри достал парик с волнистыми, светлыми с проседью волосами.

— Вот примерьте, — сказал он Виктории. Затем протянул ей темные очки с огромными круглыми стеклами.

— А нет ли у вас какого-нибудь пальто, которое скрыло бы вашу фигуру? Понимаете, в Москве найдется не много девушек, похожих на вас.

Виктория достала длинное серое пальто, надела его. Пальто доходило ей почти до щиколоток. Генри одобрительно кивнул. В парике, темных очках и пальто она нисколько не походила на ту Викторию Федорову, фотографии которой обошли все газеты мира.

Виктория внимательно оглядела себя в зеркале.

— Я похожа на сумасшедшую.

Был уже почти час ночи, и Генри поспешил в гостиницу «Берлин». Уходя, он снова предупредил

 

- 411 -

Викторию, Зою и Бориса, что ни один человек не должен знать об отлете Виктории утром в субботу и о ее местопребывании в последующие три недели.


ВИКТОРИЯ

 

Пятница. Неожиданно для себя я смотрю на улицы Москвы совершенно другими глазами. Я увижу их снова только через три месяца. И все еще не могу поверить, что моя мечта сбылась. Пройдет всего несколько часов — понятия не имею сколько, — и я впервые увижу своего отца. Мысли в голове крутятся вокруг одного и того же, и при этом все происходящее представляется абсолютно нереальным.

Генри Грис позвонил ранним утром, мы с мамулей только-только сели пить кофе. Он хотел знать все: что я делаю, кто мне звонил — и задал миллион других вопросов. Я еще подумала: интересно, записывает он на магнитофон наш разговор? За все время, что я знала Генри Гриса, я ни разу не видела его без магнитофона. Похоже, что магнитофон для него — это третье ухо.

Я сказала ему, что мы с Борей едем менять рубли на доллары. Генри воспротивился, сказав, что деньги мне даст он.

— Я все равно поеду, — упрямо возразила я. Этот человек мало-помалу начинал раздражать меня. Казалось, стоит кому-нибудь из нас исчезнуть из его поля зрения, как он тут же перестает нам доверять.

— Ладно, — сказал он, — но не забудьте...

— Помню, — ответила я. — Если меня спросят, я скажу, что не знаю, когда полечу в Америку.

Мы договорились встретиться у гостиницы «Берлин» в четыре часа дня.

 

- 412 -

Там, подойдя ко мне, он заговорщицки, словно в шпионском фильме, огляделся по сторонам и поспешно затолкал меня в машину. Мы поехали в аэропорт, где мне нужно было, по указанию Генри, подойти к представителю Аэрофлота и купить два билета на утренний субботний рейс из Москвы в Брюссель. Я недоуменно посмотрела на него. Он что, с ума сошел?

— Почему в Брюссель?

— Именно Брюссель. А когда назовете наши имена для регистрации, попросите служащую оказать вам любезность и никому не говорить, что вы летите этим рейсом.

Я поняла, что никаких объяснений не последует, по крайней мере здесь, и сделала все, как он велел. Когда я вернулась в машину, он сказал:

— Итак, мы летим в Брюссель по многим причинам. Одна из них: никому и в голову не придет, что из всех городов вы выбрали именно Брюссель и что в Брюсселе у нас уже зарезервированы места на самолет компании «Сабена», летящий в Нью-Йорк. Вторая: Брюссель — один из немногих аэропортов, где есть гостиница для транзитных пассажиров, а это значит, вы сможете отдохнуть между рейсами без предъявления визы, следовательно, никто и знать не будет, что вы там.

Я была вынуждена признать, что голова у Генри, как бы он меня ни раздражал, работает отлично, хотя к нему как нельзя более подходило слово «интриган».

— Причина, по которой я попросил вас купить билеты, предельно проста: вы русская и женщина в офисе тоже русская. Если вы попросите ее никому ничего не говорить, она не скажет. Если же об этом ее попрошу я, она наверняка подумает: «Какое мне дело до капиталистической прессы?» — и прогово-

 

- 413 -

рится, и тогда вся свора, которая соберется в воскресенье утром у офиса «Пан-Америкен», примчится завтра утром сюда. Теперь понятно?

Я кивнула. Точь-в-точь шпион из комедийного фильма.

— Вы поменяли деньги? — спросил он.

— Да, — ответила я, — и никто не задал мне ни одного вопроса. Я просто показала визу, и никаких проблем. А вы что делали?

Генри улыбнулся.

— Звонил в тысячу разных мест по поводу вашей встречи с отцом. Затем повидался с вашей матерью, задал ей несколько вопросов для статьи, которую буду писать обо всех вас.

— Мамуля сказала вам о сегодняшнем вечере?

Генри кивнул.

— Да. Лучше бы она этого не делала. В результате кто-то еще узнает о вашем отъезде, — с явным неудовольствием ответил он.

— Это вовсе не прощальный ужин, — сказала я. — Просто придут несколько близких друзей. К тому же мамуля никому не сказала, когда я лечу, так что все в порядке. Будут Боря, Зося с дочерью — Зося вместе с мамулей сидела во Владимирке, — а также мама — точнее, моя тетя Александра. И все.

Когда я пришла домой, мамуля была чем-то очень расстроена. Стол уже был накрыт, в духовке жарилось мясо. На столе стояла бутылка коньяка, бутылка водки и графин с вином.

— Что случилось? — спросила я.

— Да все этот Генри со своей машинкой, — ответила она. — Приходил сюда, задавал вопросы. Всякие ужасные вопросы — обо мне и твоем отце.

— Ничего не поделаешь, он журналист, — сказала я.

Мамуля гневно тряхнула головой.

 

- 414 -

— Вопросов, какие он задавал, я никогда не видела ни в одной газете.

— Велела бы ему заткнуться и оставить тебя в покое.

— Он не из тех, кому можно что-то приказать.

 

Поначалу вечер удался. На мамуле был ее светлый парик, она и меня заставила надеть тот парик, который принес Генри. В глазах Генри тотчас загорелся злой огонек, как будто парик выдал какой-то его секрет.

Я не пила, но мамуля выпила не меньше трех бокалов вина: никогда прежде на моей памяти она не пила так много.

Тут неожиданно вскочила Зося и подняла свой бокал. Лукаво посмотрев на мамулю, она провозгласила:

— Не надо волноваться, леди. Американцы спасут нас!

На них с мамулей внезапно накатил приступ истерического смеха — именно эти слова произнесла когда-то Зося во время отсидки во Владимирской тюрьме.

Обстановка сложилась приятная — до той минуты, пока Генри, вытащив свой магнитофон, не склонился к мамуле и что-то ей сказал. Я увидела, как она напряглась, а лицо ее покраснело от гнева.

— Нет!

Я поняла, что он снова пристает к ней со своими идиотскими вопросами об интимных отношениях с моим отцом.

— Прекратите, Генри, — сказала я, — неужели вы не видите, что оскорбляете ее?

Извинившись, он отодвинулся, однако магнитофон с колен не убрал.

Зося принялась рассказывать какую-то невообразимую историю из быта Владимирки, клятвенно

 

- 415 -

уверяя, что это сущая правда. Мы весело смеялись, но тут Генри опять что-то сказал мамуле. Она залилась слезами.

— Помоги мне, Вика, он опять мучает меня.

Я встала:

— Уходите домой, Генри. Вы меня сердите.

— Вы даже не понимаете, что для того, чтобы написать о вас, мне необходимо знать детали и подробности, — ответил он.

— И тем не менее вы не узнаете всех подробностей. Пожалуйста, уходите!

Пожав плечами, Генри убрал магнитофон.

— Хорошо. Встретимся завтра рано утром. Когда, вы знаете.


ГЕНРИ ГРИС

 

Было уже за полночь, когда Генри Грис ушел от Федоровых. В пять утра он заедет за Викторией и повезет ее в аэропорт. Он решил пройтись до гостиницы «Берлин» пешком. Ему предстояло сделать еще несколько звонков в Соединенные Штаты. Перед этим хорошо бы побыть на свежем ночном воздухе, чтобы выветрить из головы винные пары и сигаретный дым.

Он надеялся, что не совершил глупости, разрешив сегодняшний вечер. Это было рискованно, поскольку никто из собравшихся, видимо, не понимал, сколь важно сохранить в тайне отъезд Виктории. Что делать, не изображать же ему из себя гестаповца. И так он уже обидел и Зою, и Викторию. Но что особенного он спросил? В Штатах в его вопросах, скорее всего, никто не усмотрел бы никакого намека. Почему Зое хотелось иметь ребенка от Джека? Ведь если Джек не понимал всей призрачности надежд на совместную жизнь после войны, то уж Зоя-то

 

- 416 -

наверняка понимала. Но Зоя обиделась, как будто он попросил рассказать о сексуальных отношениях. Странные люди эти русские.

Придя в гостиницу, он заказал разговор с редакцией газеты во Флориде. Ага, Джека и его жену уже увезли ночью в приготовленное для них убежище. Никто не обратил внимания на кавалькаду отъезжавших от дома машин. Ну что ж, половина действующих лиц доставлена по месту назначения. Теперь дело за ним и за остальными сотрудниками «Инквайрер», которые прибудут на Джон-Айленд после того, как они с Викторией покроют расстояние, равное половине окружности земного шара.

 

В пять часов этого субботнего утра 22 марта 1975 года Москва еще спала. Генри сел на заднее сиденье взятой напрокат машины и огляделся по сторонам. Пусто. Хорошо, что улица запорошена снегом. Если кому-то вздумалось спрятаться в подъезде, остались бы следы.

Наклонившись вперед, он заговорил с шофером по-русски. Он постарался придать голосу строгий, официальный тон, отметив при этом напряженное внимание шофера.

— Хочу, чтобы вы знали. Я сопровождаю в Америку актрису Викторию Федорову. Это официальное поручение, и я прошу вас пресекать любые попытки иностранных журналистов приблизиться к ней. Никто не должен задерживать машину. Вы меня понимаете?

Водитель притронулся рукой к фуражке:

— Понятно, товарищ. Будет исполнено.

Машина свернула на Кутузовский проспект. Они подъехали к подворотне жилого дома, и Генри внимательно оглядел ведущую к дому дорожку. Снег на ней лежал нетронутый. Миновав скверик, машина подъехала к Зонному подъезду. Он велел шоферу

 

- 417 -

припарковаться во дворике, сохраняя предельную осторожность.

Войдя в подъезд и поднимаясь по ступеням, Генри размышлял, в каком настроении встретят его обе женщины. В глубине души он чувствовал угрызения совести за испорченный накануне вечер. Он отнюдь не считал себя жестким, бесстрастным репортером, но, видимо, именно таким восприняли его Виктория и ее мать.

Женщины сидели за обеденным столом друг против друга, накладывая косметику — перед каждой стояло зеркало. Боря слонялся по комнате. Слава богу, и Зоя и Виктория были настроены вполне благосклонно. Казалось, вчерашний инцидент был начисто забыт. Зоя предложила Генри кофе, а Виктория сказала, что от волнения перед предстоящим полетом почти не сомкнула ночью глаз. Она была уже в парике. Надев темные очки, она поднялась из-за стола. На ней были черные брюки и жакет. Потом она надела пальто, и Генри одобрительно улыбнулся.

— Я готова, — объявила она, указав на небольшой чемодан и сумку с купленными для отца и его жены подарками.

Генри попросил Борю спуститься вниз и проверить, нет ли поблизости кого-либо из посторонних. Зоя поднялась из-за стола и направилась к вешалке за пальто.

— Зачем вам пальто?

— Я еду в аэропорт.

— Нет, — сказал Генри. — Вы слишком известны. Вы привлечете внимание.

Зоя заплакала. Обняв мать, Виктория повернулась к Генри.

— Конечно, она поедет. И Боря тоже. Там никого не будет. Вы же сами сказали: всему миру известно, что я лечу завтра.

 

- 418 -

— Хорошо. Но вы попрощаетесь в машине. Им нельзя входить с нами в аэровокзал.

Зоя согласилась.

Вернулся Боря, сообщил, что на улице никого, кроме машины и водителя, нет. Генри настоял, чтобы они спустились вниз не на лифте, а по лестнице.

Выйдя из подъезда, он огляделся по сторонам, проверяя, нет ли слежки. Потом махнул рукой Зое, Виктории и Боре, что можно выходить. К его неудовольствию, Зоя решительно уселась рядом с шофером, поскольку «я всегда тут сижу». Викторию Генри усадил между собой и Борей на заднем сиденье.

Машина тронулась, впереди полчаса езды до Шереметьева. Светало, но солнце еще не взошло. На улицах попадались лишь редкие прохожие.

Генри велел шоферу остановиться, не доезжая нескольких метров до аэровокзала. Боря поцеловал Викторию, шепнув ей что-то на ухо. Она кивнула. Генри сделал ему знак, и они оба вышли из машины, чтобы Виктория и ее мать могли попрощаться без посторонних.


ВИКТОРИЯ

 

На прощанье мы поцеловались, и мамуля расплакалась.

— Почему, мамуля? Почему? Всего три месяца, и я вернусь.

— Знаю, — сказала она, — но это так далеко.

Я снова поцеловала ее.

— Не глупи. Представь, что я на съемках в Молдавии или где-нибудь еще, какая разница?

Кивнув, она вытерла слезы.

— Я все понимаю, но не могу забыть тех лет, когда мы были в разлуке. Поэтому мне так тяжко остаться без тебя хоть на минуту.

 

- 419 -

Генри махнул нам рукой. Мы снова поцеловались.

— Я люблю тебя больше всех на свете, — шепнула я, прижавшись губами к ее щеке, и вышла из машины.

Генри снял с плеча фотокамеру и передал ее мне. Наверно, хотел, чтобы я выглядела как американская туристка. В парике и в огромных черных очках я чувствовала себя полной идиоткой, но зато Генри был явно доволен.

Конечно же, мы приехали слишком рано для девятичасового рейса, но я уже не задавала никаких вопросов. Генри встал в очередь на регистрацию, в столь ранний час совсем короткую, и сразу после регистрации потащил меня к турникету. Все время, пока мы там стояли, он не переставал озираться по сторонам. Я решила, что в конечном итоге он свернет себе шею.

Наконец объявили посадку, и, схватив меня за руку, Генри ринулся к самолету. Мы оказались на борту первыми, и меня несколько озадачила сцена, которую он закатил стюардессе, требуя, чтобы нас поместили в первый класс. И это тот самый человек, который знал все-про-все на свете? Кроме одного: в самолетах Аэрофлота есть только один класс.

Но он добился того, чего хотел. Нас посадили на два передних места. Генри настоял, чтобы я села к окну, и, бросив последний взгляд вокруг, уселся рядом.

— Что за глупый скандал вы учинили? — шепнула я. — В Советском Союзе нет никаких первых классов. Уж кому-кому, а вам следовало бы знать.

Генри улыбнулся.

— А я и знаю. Просто хотел заполучить эти два места, чтобы перед нами никто не торчал. Теперь всем виден только ваш затылок.

Самолет оторвался от земли, я смотрела сверху

 

- 420 -

на исчезающую в облаках Москву. Невероятно! Я и в самом деле покидаю Советский Союз и с каждой уходящей минутой становлюсь на минуту ближе к отцу. Достав носовой платок, я вытерла под очками слезы.

— С вами все в порядке? — спросил Генри. Я кивнула.

— Через три часа мы прилетим в Брюссель, где нас встретит Джон Чекли, журналист из нашего лондонского отделения. Он станет еще одним вашим телохранителем. Мы отвезем вас в гостиницу при аэропорте, и вы сможете отдохнуть, ведь до отлета в Нью-Йорк останется несколько часов.

Я отвернулась к окну, но, кроме облаков, ничего не увидела.

Генри обернулся к сидящим позади нас мужчине и женщине.

— Простите, не скажете, который час? — обратился он к ним по-русски.

Мужчина ответил на немецком, что не понимает вопроса.

Генри кивнул. Именно это ему и нужно было знать.

Потом вытащил магнитофон.

— Хочу, чтобы вы рассказали мне все, что помните о своей жизни.

Я ответила, что отнюдь не расположена вести сейчас беседу. Меня все еще не отпускало волнение.

— Пожалуйста, давайте отложим разговор до отлета из Брюсселя. У нас будет достаточно времени, да и я немного приду в себя.

Он отложил в сторону магнитофон. Стюардесса принесла обед: холодный цыпленок, толстый кусок черного хлеба с маслом, стакан красного вина и стакан содовой. Мне все очень понравилось, но Генри едва притронулся к еде.

 

- 421 -

— Похоже, что ваши соотечественники совсем не кормят цыплят. Поглядите, какой он тощий и жесткий.

— А мне нравится.

— Подождите немного, — сказал он. — Вот полетим на «Сабене», увидите, что такое обслуживание по первому классу.

— Ладно, — сказала я, не переставая жевать. Цыпленок и правда был жесткий-прежесткйй, но я ни за что не хотела признаться в этом Генри. Почему-то, покидая свою страну, мне хотелось защитить ее, хоть и не терпелось увидеть страны капиталистические.

Я проверила в сотый раз, на месте ли сумка, которую я сунула под сиденье. В ней лежал маленький металлический футлярчик для ювелирных изделий и набор матрешек для жены отца, а также янтарный брелок для отца.

Когда мы приземлились в Брюсселе, Генри дождался, пока самолет покинула большая часть пассажиров, и только после этого мы вышли в проход между креслами.

— Будем сходить, держитесь в гуще пассажиров, — предупредил он, крепко сжав мою руку. — И не говорите по-русски.

Я хотела сказать ему, что мне больно, но он перебил меня:

— Лучше помолчите!

Мне показалось, он сошел с ума. Кому я нужна в Брюсселе? Когда мы сошли с самолета и нас никто не встретил, я чуть не расхохоталась.

— Идем в аэровокзал, — приказал Генри.

Мы вошли в длинный коридор. С другого его конца нам навстречу шли двое мужчин в форменных фуражках компании «Сабена». Проходя мимо, один из них, не останавливаясь, бросил на нас безразличный взгляд. Генри обернулся.

 

- 422 -

— Джон?

Второй мужчина остановился, переводя взгляд с меня на Генри. Я догадалась, что ни один из этих международных суперагентов не знал другого в лицо. Джон Чекли подошел к нам.

— Генри Грис?

Высокий, в очках, Джон Чекли менее всего походил на телохранителя. Они обменялись с Генри рукопожатием, и Чекли представил нам сотрудника «Сабены». Глядя на меня, Джон Чекли спросил:

— Это Виктория Фед...

— Ш-ш-ш, — оборвал его Генри. — Да.

Представитель «Сабены» проводил нас в номер гостиницы.

— Если хотите, поспите, — сказал Генри. — Примите душ, делайте, что вашей душе угодно. До отлета в Нью-Йорк еще пять часов. У меня дела. Телефоном не пользуйтесь.

Я рассмеялась.

— Я же никого не знаю в Брюсселе.

— Неважно, — сказал он, — если будут звонить, не подходите. Никому не открывайте дверь, кроме меня. Чуть позже я пришлю вам что-нибудь поесть.

— Мне нужны сигареты. Могу я выйти и посмотреть аэропорт?

— К сожалению, нет. Это слишком рискованно. Я сам принесу вам сигареты. — Он направился к двери.

— Переведите часы. В Брюсселе другое время, чем в Москве, — и назвал мне правильное время.

— А можно снять парик и очки?

— Конечно, — ответил он с таким видом, точно я задала идиотский вопрос. Однако же, с порога вернулся и задернул шторы. — Так-то будет лучше.

Обследовав комнату и ванную и вдоволь на-

 

- 423 -

дивившись окружавшей меня роскоши, я наконец легла. Как приятно снять парик, от которого страшно пекло голову, и раздражавшие меня темные очки. Я закрыла глаза, менее всего собираясь спать. Но проснулась, только услышав стук в дверь. Это пришел Генри, который принес сигареты, лимонад и сандвич с чем-то совершенно мне неизвестным. Генри объяснил, что это салат из тунца. Салат мне понравился.

Затем он сказал, что, если я хочу принять перед отлетом душ, надо сделать это не откладывая.

Но я не могу встретиться с отцом в таком виде. Поглядите, что сотворил ваш парик с моей прической. Когда мы прилетим в Нью-Йорк, мне обязательно нужно будет привести в порядок волосы.

— Да-да, обо всем уже договорено, — сказал Генри, хотя мне показалось, что он пропустил мои слова мимо ушей. — Я вернусь через два часа. Мне надо сделать еще несколько звонков.

И снова ушел.

До его возвращения я не надевала парика. Вместе с Генри пришли Джон Чекли и тот прежний представитель «Сабены», а также двое других мужчин — служащих «Сабены».

— Мы сейчас идем прямо к самолету, — сообщил Генри. — Вы в центре, мы по бокам. Если кто- то подойдет к вам, продолжайте идти, глядя прямо перед собой. И что бы ни случилось, ни с кем не вступайте в разговор.

Я кивнула. Генри и Джон встали по сторонам от меня. Я настояла, что сама понесу дорожную сумку, чемодан взял Джон. Трое представителей «Сабены» шли с нами, один впереди, двое — сзади. К моему удивлению, на нас никто даже не взглянул. А я-то вообразила, что мы похожи на маленький военный

 

- 424 -

отряд! Я с трудом сдерживала смех, глядя, как Генри и Джон напряженно всматриваются во все, что попадается нам по пути. Два немолодых человека играют, словно мальчики, в шпионов, хотя никому в аэропорте нет до них дела.

Представители «Сабены» провели нас прямо в «Боинг-747», стюардесса проводила нас в салон первого класса, и мы снова уселись на передние места. Джон занял кресло у прохода в самом начале салона туристического класса, чтобы при необходимости преградить дорогу любому подозрительному пассажиру.

Генри снова заставил меня сесть у окна.

— Можно мне говорить? — спросила я.

— Только не по-русски.

— Но другого языка я не знаю. Только русский и несколько слов по-английски.

— Тогда вообще молчите.

— Но ведь в самолете никого еще нет.

— Придут, — сказал он.

— Тогда разрешите задать несколько вопросов, пока нет других пассажиров. Что будет дальше? Сколько часов лететь до Нью-Йорка?

— Мы будем в Нью-Йорке вечером. После краткой остановки вылетим в Майами.

— Тогда я и встречусь с отцом?

— Нет. Дальше мы поедем на машине.

— Сколько туда езды?

— Несколько часов.

В салон самолета стали подниматься первые пассажиры, и Генри предостерегающе поднес ко рту палец.

Я откинулась в кресле.

Как я и ожидала, никто не проявлял ко мне ни малейшего интереса.

Мало-помалу с этим согласился и Генри, разрешив мне пойти в туалет. Там я первым делом стащи-

 

- 425 -

ла с головы парик, от которого голова у меня просто раскалывалась. Я бы с удовольствием провела в туалете час и больше, но знала, что в любую минуту может появиться Генри, который не остановится и перед тем, чтобы вышибить дверь.

Когда я вернулась, Генри снова вытащил магнитофон. Он хотел знать в мельчайших подробностях все, что осталось у меня в памяти о прежней жизни. Наш разговор помог скрасить время полета.

За весь полет произошел лишь один неприятный инцидент, когда стюардесса пришла взять заказ на ужин.

Я не поняла ее и успела произнести по-русски только одно слово — «что?», как тут же получила удар по щиколотке от Генри.

Он что-то сам заказал для меня, объяснив удивленной стюардессе, что я из Восточного Берлина, а потому не понимаю ее.

На ужин мне принесли шиш-кебаб, потрясающе вкусный. Никогда в жизни я не ела такого вкусного мяса и никак не могла поверить, что на Западе в самолетах кормят такой вкуснятиной бесплатно. Наклонившись ко мне, Генри спросил:

— Вы по-прежнему предпочитаете цыпленка по-аэрофлотски?

— Он тоже был очень вкусный. — Я и себе самой не могла бы объяснить эту внезапно возникшую потребность защищать все русское. Наверно, это как- то было связано с чувством страха, все более усиливавшимся по мере приближения встречи с отцом. Я так долго ждала этой минуты, что теперь, когда она перестала быть мечтой, мне стало страшно. Что, если я не понравлюсь ему?

— Потому, наверно, я так и цеплялась за то единственное, что у меня было за душой, — за свою принадлежность к России.

 

- 426 -

ГЕНРИ ГРИС

 

Генри посмотрел на Викторию. Наконец-то заснула. Он взглянул на часы. Не пройдет и часа, как они приземлятся в Нью-Йорке.

Он улыбнулся, глядя на нее. Она оказалась твердым орешком. Смешно, как она кидается на защиту всего русского. Вот уж не ожидал встретить в ней шовинистку. Скорее всего, в душе она просто умирает от страха, хотя ни за что не признается в этом. Что ж, это ее проблемы,

Он позавидовал ей: надо же, смогла заснуть. Он, если бы даже захотел, не имел на это права. Ему надо быть начеку. Кто знает, что может случиться? Виктория наверняка принимает его за кретина. Она и половины не понимает, что происходит вокруг нее и от знакомства с какими чудесами журналистики ее избавили. Он с улыбкой подумал о толпе журналистов, которые ринутся воскресным утром в Шереметьево,

Вытащив блокнот, он уточнил детали следующего этапа их путешествия. Первая проблема может возникнуть в нью-йоркском аэропорту, где Виктории придется предъявить свои документы. Но адмирал позвонил в иммиграционное ведомство в Вашингтоне, объяснив, что его дочери необходимо как можно быстрее, не привлекая к себе внимания, пройти иммиграционный контроль. Собеседник адмирала на другом конце провода заверил, что лично оповестит об этом тех, кто будет в тот день при исполнении обязанностей в аэропорту имени Кеннеди.

Тэйт с женой уже на острове, так же как и Род Гибсон и сотрудница газеты Дайана Олбрайт — Ди-Ди, — которая составит там компанию Виктории.

Позвонив в редакцию, Генри узнал, что при про-

 

- 427 -

хождении таможни рядом с Викторией будут находиться четверо репортеров из «Инквайрер». Машины будут ждать неподалеку от таможни, на ближайшей к ней стоянке.

Из Брюсселя Генри заказал разговор с Зоей и с удовольствием услышал, что абонент на звонок не отвечает.

 

— Запомните, начиная с этой минуты — ни с кем ни слова. Только с чиновником, который попросит у вас документы, да и то лишь в ответ на его вопросы.

Виктория устало кивнула.

Они стояли среди пассажиров, выходивших из самолета в Нью-Йорке. Как только они покинули салон первого класса, с ней рядом встал Джон Чекли. Все трое быстро направились к выходу. Виктория пошла к стойке для иностранцев. Следом за ней шел Джон, британский подданный, а Генри, как американский гражданин, отправился к другой стойке.

Дожидаясь своей очереди, Генри внимательно оглядывал зал контроля. Там, у входа в зал ожидания, стоял лишь один человек, которого можно было бы принять за журналиста. Что-то в его нарочито небрежном виде настораживало. Генри сделал знак Джону и чуть заметно кивнул в сторону незнакомца. Посмотрев на него, Джон в ответ слегка наклонил голову.

У Генри с собой был только атташе-кейс, поэтому, когда Виктория только поравнялась с инспектором, он уже прошел таможенный контроль. Тот перевел взгляд с фотографии па стоявшую перед ним женщину.

— Федорова? Мы ждем дочь адмирала по имени...

— Да-да, — вмешался Джои, не давая инспекто-

 

- 428 -

ру снова повторить вслух ее имя. — Это она. И пожалуйста, проведите досмотр как можно скорее в соответствии с полученными вами инструкциями.

— Нет вопросов, — ответил инспектор, ставя в паспорт визу. — Удачи вам, мисс Федорова, и счастливой встречи с отцом.

Ее тотчас перехватил Генри.

— Повернитесь спиной к двери.

Они подождали, пока пройдет досмотр Джон.

— Видишь его? — спросил Генри. Джон кивнул.

— Я толкну его, и, пока буду извиняться, вы проскользнете мимо.

Но когда они подошли к двери, там никого уже не было — мужчина, кто бы он ни был, ушел. Как только они вышли из дверей, откуда ни возьмись появилось еще четверо незнакомцев, как бы случайно окруживших их. Все это происходило в полном молчании.

Неподалеку стоял лимузин, и Генри помог Виктории сесть на заднее сиденье. Двое мужчин сели на откидные сиденья лицом к ней.

Они направились в гостиницу «Интернэшнл-инн», всего в нескольких минутах езды. Едва они вышли из машины, Генри сказал Виктории:

— Не оглядывайтесь. Идите прямо в вестибюль. Держитесь около меня.


ВИКТОРИЯ

 

Я даже не поднимала глаз. Единственное, что я видела, — это ковер, по которому я шагала. Мы подошли к столику, и кто-то пододвинул мне стул. Я услышала женский голос, исполнявший что-то под аккомпанемент рояля, и подумала, что это запись, но  подняв голову, увидела за роялем женщину в

 

- 429 -

вечернем платье, которая пела, аккомпанируя себе. Я огляделась. Если судить по фильмам, которые я видела, мы сидели в коктейль-баре, каких у нас в Москве не было.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил Генри.

— Пожалуй, — ответила я, — только без алкоголя.

Должно быть, это был лимонад, только чуть горьковатый. Какая разница. Меня всю трясло. Мы проведем здесь час или немного больше, и после этого нас с отцом будет разделять лишь один перелет. Мне захотелось остановить время. Я еще не была готова.

Генри беседовал с другими мужчинами, сидевшими за столиком. Я почти ничего не понимала из их разговора. Женщина продолжала петь. Вокруг было много людей, а я чувствовала себя ужасающе одинокой и испуганной. Что я тут делаю, ночью, в Нью-Йорке? В полумраке бара ни за одним столиком я не увидела человека, одетого так, как я. Я чувствовала себя идиоткой. Представляю, какой у меня дурацкий вид. За соседним столиком засмеялись мужчина и женщина. Я даже не решилась взглянуть в их сторону: не сомневалась, что они смеются над ненормальной в пальто до пят, нелепом парике и темных очках. Господи, и зачем я согласилась на этот маскарад? Лишь для того, чтобы добраться до какого-то места под названием Флорида и встретиться с человеком, которого никогда не видела? Он мой отец, поскольку был близок с моей матерью. И только. Нас не связывают никакие духовные узы. Мы ни одной секунды не прожили вместе. Может быть, Коля и прав: мне следовало довольствоваться его фотографией.

Я почувствовала, как на глаза навертываются слезы. Слава Богу, на мне очки. Невольно всхлипнув, я увидела, что Генри смотрит на меня.

— Все в порядке?

 

- 430 -

Я кивнула. Вопрос привел меня в чувство. Что я делаю? Мучаю себя, вот и все. Разве отец не купил билет Генри Грису, чтобы он поехал за мной? Отец думает обо мне. Он хочет меня видеть.

На душе немного полегчало. Это все от усталости и от этого чертова парика, словно тисками сдавившего мне голову.

Наконец Генри дотронулся до моей руки. Положив на стол сколько-то денег, он поднялся. Мы тоже поднялись, мужчины снова кольцом окружили меня, и мы направились к лимузину. Было прохладно, но не так холодно, как в Москве. Я села в машину, и мы помчались в аэропорт «Ла-Гардиа».

— Мне надо вам что-то сказать, Генри.

Он посмотрел на меня:

— Слушаю вас.

— Я просила, чтобы кто-то занялся моими волосами, и вы согласились. Но вот мы снова едем в аэропорт. Я говорю всерьез, Генри: я не хочу, чтобы отец увидел меня в первый раз в таком ужасном виде. Мне надо принять душ и что-то сделать с волосами.

По тому, как он взглянул на меня, я поняла, что до него дошел смысл моих слов. Я стойко выдержала его взгляд. Наконец он кивнул.

— Я позвоню из аэропорта в Майами и все устрою.

— Не забудьте.


ГЕНРИ ГРИС

 

Эти нотки в ее голосе он услышал впервые. Генри Грис ни на секунду не сомневался, что Виктория откажется от встречи с отцом, если ей не сделают хорошую прическу. Что ж, настоящая дочь адмирала!

 

- 431 -

Из аэропорта он позвонил в редакцию во Флориду.

Голос редактора на другом конце провода задрожал от ярости.

— Вы что, тронулись, Генри? Где мы, черт возьми, найдем парикмахера в это время суток? Забудь те об этом.

— Говорю вам, Виктория требует парикмахера, а она не из уступчивых. Надо что-то сделать.

— Какого черта, вы же понимаете, что мы не можем поднимать парикмахера посреди ночи. Это обязательно вызовет у него подозрения. Стоит только узнать ее — и все полетит к чертовой матери.

— Верно, — согласился Генри, — значит, найдите кого-нибудь в редакции, кто поможет ей.

— Я подумаю и дам вам ответ в Майами.

Генри сообщил Виктории, что ее прической займутся во Флориде. Они сели в самолет. Была суббота, чуть больше десяти часов вечера. Джон Чекли остался в Нью-Йорке, чтобы на следующий день вернуться в Лондон. В самолет сели только Генри, Виктория и двое встретивших их мужчин. Самолет был полупустой, а потому Генри не составило труда усадить Викторию у окна и сесть с ней рядом, устроив одного репортера перед ней, а другого позади.

Как только они поднялись в воздух, Виктория спросила:

— Генри, вы действительно договорились о парикмахере?

— Я позвонил. Редактор, с которым я разговаривал, обещал что-нибудь придумать. Не знаю, каковы ваши сведения об этой стране, но салоны красоты у нас по ночам не работают.

— А я ждала этого момента двадцать девять лет не для того, чтобы выглядеть так, чтобы моему отцу стало за меня стыдно!

 

- 432 -

Опять тот же тон. Так же говорил с ним ее отец в ту первую их встречу, когда сообщил о своем намерении устроить пресс-конференцию.

Откинувшись в кресле, Генри закрыл глаза. Вряд ли ему удастся заснуть, но он попытается. Глаза болели, челюсти сводило от напряжения, все нараставшего с того самого момента, как они покинули Москву. Прошло уже более суток, и он слишком много потратил сил, преодолевая менявшиеся часовые пояса.

Он открыл глаза и взглянул на Викторию. Она сидела, пристально вглядываясь в ночной мрак.


ВИКТОРИЯ

 

За окном была такая темень, что я ничего не видела. Но так или иначе я понимала, что мы летим над Соединенными Штатами, может быть, даже над Флоридой и совсем скоро я предстану перед папочкой.

Прежний страх ушел. Я слишком устала. Все тело ломило, голова горела под париком. Только бы мне наконец снять его — я разорву его на кусочки и сожгу. И очки тоже.

Я подумала о мамуле. Интересно, что она сейчас делает? Я даже не знаю, ночь сейчас в Москве или день, и вообще, какой сегодня день недели? Как бы я хотела, чтобы она была рядом! Ведь по праву этот миг принадлежит скорее ей, чем мне. Кому, как не ей, с гордостью показать Джексону дитя их любви? Она бы даже смогла сказать ему несколько слов по-английски.

Я почувствовала, как по щекам покатились слезы. Я даже не вытерла их. Зачем? Генри спит. Кто другой их увидит? Бедная мамуля. Сколько же страданий выпало на ее долю только за то, что она полюбила человека, любить которого ей не полагалось.

 

- 433 -

И вот теперь, когда все позади, ее даже нет со мной. Жизнь так несправедлива!..

Прозвучал негромкий звонок, и на табло зажглись слова, которых я не поняла. Я знала, что это сигнал, предшествующий посадке. Генри открыл глаза и посмотрел на часы.

— Майами, — сказал он.

И снова нас окружила маленькая армия, а неподалеку поджидали три машины. Мы с Генри сели в среднюю. Я едва ли пробыла на открытом воздухе больше минуты, но меня поразило, как тут тепло. В Москве еще стоит зима. Даже в Нью-Йорке и то холодно.

Первая машина отъехала от тротуара, наша последовала за ней. Мы с Генри сидели сзади. Впереди устроились двое репортеров из «Инквайрер».

— Похоже, мы справились, Генри, — сказал один из них.

Генри рассмеялся.

— Мы? Разве вы были в Москве, когда все началось?

Я тронула Генри за рукав.

— Как насчет парикмахера, Генри?

В глазах его снова мелькнуло раздражение, и он наклонился к одному из сидящих впереди мужчин. Я не сомневалась, что кажусь ему глупой бабенкой, но мне было плевать. Главное, чтобы отец испытал чувство гордости, впервые увидев дочь.

Генри откинулся на сиденье.

— Мы сделаем по пути остановку. Там нас ждет одна женщина, она поможет вам.

Я отвернулась к окну, пытаясь разглядеть Флориду, но увидела лишь редкие пальмы да зайцев, прыгающих в свете фар по дороге.

Передняя машина замедлила ход, наш шофер тоже притормозил. Впереди на обочине дороги сто-

 

- 434 -

яла еще одна машина. Помигав фарами, она возглавила кавалькаду.

— В чем дело, Генри?

— Это Ян Галдер, наш главный редактор. Он отвезет нас к себе в Бойнтон-Бич. Там вы сможете принять душ и причесаться.

— Можно мне снять парик?

— Только когда мы приедем.


ГЕНРИ ГРИС

 

Джейн Галдер уже стояла на лужайке перед домом, когда подъехали машины. Лишь только Виктория вышла из машины, Джейн подошла к ней, дружески обняла за плечи и повела в дом.

Ян провел мужчин в огромную гостиную их двухэтажной виллы. Перед камином уже был накрыт столик с сандвичами и кофе. Генри слишком устал, есть ему не хотелось. Только кофе. Пока Виктория была наверху, состоялся военный совет. Фотограф сообщил, что им не следует приезжать на место раньше 6.40 утра.

— Нужно, чтобы за спиной у нее вставало солнце, когда она будет подходить к дому. А еще лучше, если его лучи проникнут через окна в дом. Восход в 6.27, кладите еще хотя бы десять минут, и тогда можно двигаться к дому.

Генри посмотрел на часы. Было только 2.46.

— Что нам прикажешь делать еще четыре часа? До Веро-Вич и Джон-Айленда совсем недалеко.

Кто-то заметил:

— Надо задержать ее здесь по крайней мере до трех. Не думает же она, что отец сидит всю ночь напролет, поджидая ее?

— Не знаю, что она думает, — сказал Генри, —

 

- 435 -

но знаю, что этой встречи она ждала всю жизнь. Не представляю, как ее здесь удержать.

— Перестань, Генри. Тебе не впервые делать такие материалы. Что-нибудь придумаешь.

— Наверное, — кивнул Генри.

Виктория спустилась вниз в пять минут четвертого. Они приняла душа и сделала макияж. Уложенные Джейн Галдер чистые высушенные волосы мягкими волнами ниспадали на плечи. Она вопросительно взглянула на Генри.

Он подошел к ней:

— Вы выглядите прелестно. Ваш отец будет горд.

— Надеюсь. Я больше не надену парик, Генри.

— Ну конечно, — улыбнулся он.

Ян Галдер подвинул ей чашечку кофе и тарелку с сандвичами. Виктория попыталась отказаться.

— Нам пора ехать, — сказала она по-русски. Генри возразил, что время еще есть, а ей необходимо перекусить.

— У нас впереди еще несколько часов езды.

Было 3.30 утра, когда они вышли из дома Галдера. Похолодало, и, забравшись в белый «линкольн», Виктория запахнула пальто. Генри уселся рядом.

Первая машина отъехала от тротуара и двинулась к пролегающей неподалеку автотрассе. Было темно и пустынно.

— Мне кажется, что мы едем медленнее, чем прежде? — спросила Виктория.

— Вряд ли, — ответил Генри. — Вам, должно быть, кажется потому, что вы очень волнуетесь.


ВИКТОРИЯ

 

Сама не знаю почему, я не отрываясь смотрела в окно. Все равно ничего не было видно — лишь

 

- 436 -

мелькали иногда в кромешной тьме выхваченные светом фар пальмы. Но я по-прежнему вглядывалась в ночь, словно ожидала в любой момент увидеть табло с надписью: «Здесь живет твой отец».

Жалко, что я не переоделась в платье. Ну ладно, хоть волосы привела в порядок, уже что-то.

Внезапно впереди показались огни, и передняя машина остановилась возле какого-то дома.

— Что там? — спросила я Генри.

— Ночной ресторан.

— Но ведь мы только что поели? — удивилась я. Открывая дверцу машины, Генри поглядел на часы.

— Сейчас выясню.

Он направился к передней машине. И тут же вернулся.

— Одному из парней захотелось яичницы с беконом.

— Сейчас? — Я почувствовала, как все у меня внутри напряглось. Я не верила своим ушам. Я про вела в пути черт те сколько часов, наконец-то нахожусь почти рядом с отцом, а теперь они хотят, что бы я сидела и спокойно смотрела, как один из них поглощает яичницу с беконом!

Генри прошептал мне на ухо:

— Насколько я знаю, у него что-то вроде диабета. Ему обязательно надо есть через определенные промежутки времени, не то все кончится весьма печально. Вы должны понять.

И мы направились к ресторану. Кроме нас, там никого не было. Генри усадил меня спиной к входной двери, а больной фотограф заказал яичницу с беконом и кофе. Для меня Генри попросил принести кофе.

Казалось, прошла целая вечность, пока готовили яичницу, а потом, клянусь, я еще не видела человека, который ел так медленно, отщипывая один за

 

- 437 -

другим крохотные кусочки. Я не спускала глаз с настенных часов, глядя, как стрелки приближаются к пяти. А он все ел.

Мы ушли из ресторана только в двадцать минут шестого. Я с трудом подавила желание подойти к фотографу и залепить ему пощечину. Дожидаясь, пока он кончит есть, я выпила две чашки кофе и выкурила бог знает сколько сигарет.

Наконец мы снова тронулись в путь — три машины на ночной пустынной автостраде, и тут-то заявил о себе выпитый кофе. Мне необходимо было заглянуть в туалет. Я старалась думать о чем-нибудь другом, только бы не делать еще одной остановки. Вдруг кому-то вновь захочется яичницы с беконом, и я так никогда и не встречусь с отцом.

И все же мне пришлось признаться Генри. Он наклонился к шоферу.

— Немного впереди будет площадка для отдыха.

Шофер посигналил машине, идущей впереди. Подъехав к площадке, он снова посигналил и, включив указатель поворота, въехал па стоянку. Все вышли из машин. Я отправилась в женский туалет и, войдя в кабинку, повернула затвор.

Когда пора было выходить, я попыталась открыть затвор. Он не открывался. Я крутила его и так и эдак, но все было напрасно. Сама же дверь оказалась так плотно пригнана к полу, что проползти под ней при всем желании было невозможно.

Я была близка к истерике, не зная, то ли смеяться, то ли плакать. Двадцать девять лет ожиданий — и нате вам: заперта в туалете. Я принялась было колотить в дверь, по никто меня не слышал.

И тут я увидела, что затвор вовсе не надо поворачивать — он двигался вверх и вниз, опускаясь в специальный паз. Я приподняла его, и дверь легко открылась. Рассмеявшись, я вышла из кабинки.

Наш караван снова тронулся в путь. Через не-

 

- 438 -

сколько миль Генри указал мне на приближающийся дорожный знак.

— Это Веро-Бич. Остров, на котором отец ждет вас, совсем от него близко.

Я почувствовала, как все у меня внутри перевернулось, и меня охватила дрожь. Я разрыдалась. Рыдания вызывали сильную боль в груди, но сдержать их я не могла.

Генри обнял меня:

— Что с вами? Скажите.

— Я боюсь, я боюсь...

— Успокойтесь, — сказал он, потрепав меня по спине. — Это же самый счастливый день в вашей жизни. Вам нечего бояться.

— Я знаю, — сказала я, все еще рыдая. Генри протянул мне носовой платок.

— Если ваш отец увидит красные глаза, он решит, что его дочь просто кролик.

Глубоко вздохнув, я сжала зубы, пытаясь унять слезы.

— Ну вот, кажется, лучше. Все прошло.

Я вытерла слезы.

И увидела океан и высокие стройные пальмы, раскачивающиеся на ветру. Далеко-далеко на горизонте виднелась едва наметившаяся полоска света, словно серебристо-розовый отблеск на поверхности океана.

— Светает, — сказал Генри, и я почувствовала, что машина замедляет ход.

— Мы приехали? — спросила я.

— Почти, — ответил Генри.

— Тогда почему мы едем так медленно?

Генри снова посмотрел на часы.

— Шофера передней машины уже один раз оштрафовали в Веро-Бич за превышение скорости. У них здесь очень строгие правила, поэтому

 

- 439 -

надо соблюдать осторожность, не то потеряешь права.

Полоска света на горизонте, там, где вода встречается с небом, все расширялась, и вот уже оранжево-розовое зарево окрасило небосвод. До меня донеслось щебетание проснувшихся птиц.

Мы подъехали к небольшому домику из белого камня, из которого вышел мужчина в белой фуражке.

— Кто это? — спросила я у Генри.

— Охранник Джон-Айленда.

Охранник обменялся несколькими словами с шофером передней машины и показал, куда ехать. Мы снова тронулись в путь.


ГЕНРИ ГРИС

 

От виллы, где нас ждали Джексон Тэйт, его жена и по меньшей мере один фотограф из «Инквайрер», нас отделяла всего лишь коротенькая подъездная аллея, а нам нужно было как-то протянуть десять минут, остававшихся до восхода солнца.

Генри проверил номера видневшихся в парке вилл. Джексон Тэйт ждал их в первой. Вилла, приготовленная для Виктории, была рядом. Генри велел шоферу подъехать ко второй. Повернувшись к ней, он сказал:

— Сначала мы подъедем к вилле, где будете жить вы. Она рядом с виллой вашего отца, вы попудритесь, чтобы он не заметил следов слез, а уже оттуда мы отправимся к нему.

Виктория кивнула. Казалось, она утратила дар речи.

Машина подкатила к вилле № 39 по Силвер-Мосс-драйв. Навстречу им выбежала тоненькая брюнетка. Генри помог Викторин выйти из машины.

 

- 440 -

— Это Дайана Олбрайт — Ди-Ди, она будет вашей компаньонкой и секретарем. Ди-Ди, почему бы тебе не проводить Викторию в дом и не помочь ей привести себя в порядок? А я тем временем посмотрю, готов ли к встрече ее отец.

Генри постучал по своим часам, показывая их Ди-Ди:

— Я приду за Викторией ровно через десять минут, понятно?

Генри пересек лужайку у дома № 40. В дверях он столкнулся с одним из репортеров, другой сидел в нише, оборудованной телефоном прямой связи с редакцией «Инквайрер». В дальнем конце комнаты на диване сидела, теребя носовой платок, Хейзл Тэйт. Посредине гостиной стоял Джексон Тэйт, широко расставив ноги, словно на капитанском мостике в шторм. На нем была яркая спортивная рубашка — из тех, которым он явно отдавал предпочтение.

— Ну, Генри? — крикнул он, и голос его прозвенел как натянутая струна. — Где же она?

Подойдя к адмиралу, Генри пожал ему руку.

— Наводит последний марафет, чтобы понравиться вам.

Джек покачал головой.

— Чертовски трудный день, Генри. Чертовски трудный.

— Нервничаете, адмирал?

— А вы как думаете? — фыркнул Джек. Он хлопнул себя по животу. — Понимаете, я ведь уже со всем не тот человек, о котором ей рассказывала мать. Надеюсь только, что она не ждет слишком многого.

Генри похлопал его по плечу.

— Она ожидает увидеть отца, которого уже любит, только и всего.

— Надеюсь, — сказал Джек.

Лучи восходящего солнца золотили окна.

— Пойду приведу ее, — сказал Генри.

 

- 441 -

ВИКТОРИЯ

 

Генри спросил, готова ли я.

— Он ждет вас.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. В горле стоял комок.

— Не хотите снять пальто?

Я покачала головой. По какой-то непонятной причине оно было мне сейчас совершенно необходимо, это пальто из Москвы. Оно стало моим защитным покрывалом, словно рядом была мамуля, охраняя меня.

Генри взял меня за руку, и мы двинулись по дорожке к стоявшему рядом дому. Я глядела на позолоченный лучами восходящего солнца океан. Золото тотчас расплылось, растеклось по поверхности нечетким пятном — это я боролась с вновь подступающими слезами. Мне не хотелось, чтобы отец увидел их.

Дорожка делала поворот к открытой настежь двери. Кажется, за нами следом шли фотографы, потом я заметила, как кто-то с камерой в руках вбежал в дом, опередив нас, по я ни на кого не обращала внимания, я видела только эту дверь, надвигавшуюся на меня — все ближе и ближе. За ней был мой отец, мой папочка, которого я ждала всю жизнь. Уже почти на пороге я почувствовала, что у меня подкашиваются ноги, и стала медленно валиться на землю.

Генри крепко обнял меня, удержав от падения.

— Я не могу, — прошептала я. — Не могу.

— Вы должны, — сказал Генри. — Ради этого момента вы летели тридцать три часа и пересекли два континента. Осталось сделать всего несколько шагов.

С усилием оттолкнувшись от земли, я с помощью Генри заставила себя сделать шаг.

 

- 442 -

— Отлично, — сказал он. — Идите, идите.

С каждым его словом я делала по шагу. Наконец мы дошли до двери. Передо мной открылась комната, и я увидела мужчину в яркой нелепой рубашке, протягивавшего ко мне руки. Он плакал.

Я шагнула ему навстречу и почувствовала себя в его объятиях. Я тоже заплакала. Мы просто стояли, обняв друг друга, и, не говоря ни слова, рыдали. Наверное, для нас обоих этот момент оказался слишком важным.

Молчание нарушил Генри.

— Послушайте, адмирал, а ведь с вас десять целковых!

— Вы правы, черт вас возьми, — сквозь рыдания выговорил отец.  Потом и поцеловал меня, и тут я снова залилась слезами.

— Папа, папа, папа... — твердила я.

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, девочка, теперь все в порядке, я с тобой. — Он похлопал меня по спине, словно маленького ребенка. Потом прижал губы к моему уху и тихонько, чтобы никто не слышал, стал напевать мелодию вальса из «Цыганского барона» — песню любви, которая много-много лет назад соединила их с мамулей.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=6499

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен