На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Ранее детство ::: Веселовский Б.В. - Скрытая биография ::: Веселовский Борис Владимирович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Веселовский Борис Владимирович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Веселовский Б. В. Скрытая биография. - М. : Воениздат, 1996. - 208 с. : ил., портр.

Следующий блок >>
 
- 3 -

1. Раннее детство

 

Я, Веселовский Борис Владимирович, родился 1 (14) марта 1916 года в городе Казани.

Моя мама — Елена Николаевна Веселовская — окончила гимназию, потом была учительницей. Папа — Владимир Маркович Левитто — офицер царской армии. Случилось так, что отца еще до моего рождения срочно отправили на фронт. Намечавшаяся свадьба и венчание не состоялись. Отец успел отправить беременную маму из Москвы в Казань к своим родственникам.

В моей метрике отец не вписан, поскольку отсутствовал документ о бракосочетании. Вскоре после моего рождения мама со мной переехала в Подмосковье, в деревню Фроловское Волоколамского уезда, к своим родителям, где учительствовала в сельской школе.

Свою жизнь я помню с четырехлетнего возраста. Жили мы в школе. Бабушку не помню, а деда, Николая Веселовского, помню хорошо. Он был священником, но церковь тогда была закрыта, и дедушка все время сидел дома. Был он стар, мрачен, ко мне относился строго, воспитывал нравоучениями, так что за столом во время еды не раз мне попадало по лбу деревянной ложкой.

Не помню, как дедушки не стало. Наверное, он умер в больнице, и, как его хоронили, я не видел.

Рано утром мама брала меня в класс, и вместе с учениками я постигал азы грамоты. Читать начал рано, много выучил стихотворений и любил их декламировать.

Меня знала вся деревня. Отлично помню все детские забавы зимой и летом. Зимой — коньки; моя мечта — настоящие, блестящие «снегурочки», но приходилось прикручивать на валенки деревяшки с проволокой.

Помню, как мы бедно жили, впроголодь. Совсем не было сахара. Немного воблы мама привозила на лыжах из уездного города. В основном мы питались тем, что приносили в школу крестьяне в благодарность маме за ученье их детей. С лета у нас сохранялись сушеные грибы.

 

 

- 4 -

Моя мечта летом — длиннющий, пастуший кнут. Когда пастух утром выгонял из деревни стадо коров на луга, я с восторгом сопровождал его, восхищаясь громким щелканьем кнута, похожим на выстрел. Домой возвращался весь в пыли, за что попадало от мамы.

Помню, как однажды отправился я в конский табун, где на лугу паслись лошади. Собирался надергать волос из хвостов лошадей для хвостянки, которой оканчивается кнут. Наверное, я пожадничал, намотав на ладонь слишком толстый пучок хвоста. Когда, зажав кулак, дернул что есть мочи, пучок из хвоста лошади не выдернулся. Лошадь это вытерпела, но когда я повторил рывок — получил в грудь такой удар копытом, что далеко отлетел назад и поднял крик на всю деревню,

Потом мама рассказывала, как первыми в школу прибежали ребята с криком:

— Тетя Лена! Елена Николаевна! Твоего Борьку лошадь убила!

Конечно, мама была в шоке, пока не увидела меня живого и здорового.

Помню, мама заболела тифом. Остался я один жить в школе. Заботилась обо мне вся деревня. Кажется, все ко мне приходили и я у всех побывал, где меня кормили и оставляли на ночлег. Когда стриженая мама вернулась из больницы, я, не помня себя от радости, выложил ей все, чего нахватался за время ее отсутствия, такими словечками бравировал, что глаза у мамы полезли на лоб. Слова оказались, как сказала мама, «неприличными». Немало ей пришлось приложить усилий, чтобы я их больше не употреблял.

Пришла зима 1921 года. Однажды вечером в дверь постучали. Мама открыла ее, и в кухню вошел человек с рыжеватыми, слегка закрученными кверху усами, в черном пальто и круглой меховой шапке. Поставив на пол чемодан, он обнял маму, и они поцеловались. Потом он поцеловал меня и поднял.

— Вот твой папа, Боренька, — сказала мама.

Было поздно, когда мама отправила меня в кухню спать на мою любимую русскую печь. Прежде на ней любил греть косточки дедушка. После его смерти эта печь стала моим любимым ложем. Бывало, придешь с улицы, весь перемерзший и мокрый, скинешь все и мигом вскарабкаешься на теплые кирпичи, на мех дедушкиного кожуха.

Через пару дней, вечером, меня закутали, усадили в сани-розвальни. И я с отцом поехал в неведомую мне даль. Мама осталась. Помню, как приехали в большой город, вошли в ярко освещенную комнату, пили горячий кофе с молоком. Затем ночью ехали в холодном, без окон, полутемном вагоне, освещенном керосиновой лампой, раскачивающейся под потолком. На дощатых, вдоль стен нарах в вагоне ехали еще несколько мужчин и женщин с детьми.

 

- 5 -

Неожиданно вагон остановился. Я проснулся от наступившей тишины. В отодвинутую дверь ворвался яркий солнечный свет. По приставленной железной лестнице все начали спускаться из вагона.

Перед нашим вагоном стоял пыхтевший паровоз, который я видел впервые. Меня поразили огромные многоэтажные дома за путями. Мы пошли им навстречу. Дома стояли сплошными рядами. Меж ними сновали извозчики и автомобили. Снег куда-то исчез. Было тепло. Моему удивлению не было границ.

Отец улыбнулся моему раскрытому от удивления рту.

— Мы с тобой, Борюшка, приехали в город Варшаву, — сказал он и жестом руки подозвал извозчика.

Мы сели в фаэтон, и лошадь, громко цокая копытами, помчала нас по городу. Вскоре мы остановились у одного из домов, поднялись по лестнице, отец покрутил ручку звонка. Нам открыла женщина, мы вошли в квартиру и прошли в дальнюю комнату.

Отца обняла незнакомая красивая женщина, они объяснялись на непонятном языке. Наконец обратили внимание на меня.

— Эту тетю называй мамусей, — сказал отец. Улыбаясь, она потрепала мою голову. — Тебя она будет звать Бронеком...

Так состоялось знакомство с женщиной, которая, как я вскоре понял, должна была заменить мне маму. Хозяйкой квартиры была старушка, у которой была взрослая, уже в годах, дочь. «Мамуся» занималась собой, ничего не готовя на кухне. Она старалась научить меня польскому языку. Отец уходил на весь день и возвращался к вечеру. Он приносил в портфеле разную еду, все было очень вкусно. Некоторое время меня совсем не выводили на улицу. Довольно скоро я научился понимать «мамусю» и мог произносить основные фразы по-польски. Всю одежду мне купили новую. Обедали мы в ресторанах.

Очевидно, квартира чем-то не устраивала «мамусю», и мы переехали на улицу Маршалковскую, где сняли большую, светлую комнату на третьем этаже, с отдельным входом, без кухни и почти без мебели. Моей постелью был матрас на полу. Вскоре я совсем обвык, все понимал и научился говорить по-польски.

Мне разрешили выходить во двор, где моим другом стал мальчик моих лет — Янек, сын дворника. «Мамуся» посылала меня в ближайшие продуктовые магазины. Ее поручения я выполнял с большим желанием: очень вкусны были колбасы, ветчина, пышные булки и всякие сладости.

Несколько раз «мамуся» ходила со мной в парк. Лето было в разгаре, и парк благоухал зеленью и цветами. Однако скоро посещения парка прекратились. Все больше времени я проводил во дворе и на улице с Янеком.

Однажды Янек угостил меня вкусной халвой. Это удивило меня. Откуда у Янека халва? Потом как-то мы лакомились слад-

 

- 6 -

кими пряниками — угощением Янека. На мое любопытство Янек хитро улыбнулся и предложил пойти с ним. Мы зашли в кондитерскую.

— Стой у двери и смотри, — распорядился Янек. Прячась за покупателей, он подкрался к витрине, просунул под стекло руку, ухватил большой кусок халвы и мигом вернулся к дверям. Мы отдышались во дворе, трапезу с Янеком я разделил, но вкус халвы показался мне не таким, как прежде.

Янек воровал. Это мне не понравилось. Наша дружба начала рушиться. Однажды Янек показал толстую пачку злотых. Почти половину предложил мне.

— Куда мне одному такое богатство? — сказал он и сунул деньги мне в карман.

Деньги я отдал «мамусе».

— Откуда это? — спросила она.

— Нашел, — буркнул я.

— Ладно! Иди! — сказала и, как мне показалось, обрадовалась.

С того дня я стал избегать Янека.

Отец все больше внимания уделял своей Зосе — так он звал «мамусю». О деньгах он меня не спросил, скорее всего не был осведомлен о них. Одиноко бродил я по Маршалковской, иногда далеко удаляясь от дома.

Однажды я увидел напротив нашего подъезда стоящий автомобиль. Когда на звонок открыла мне «мамуся», я увидел в комнате незнакомого мужчину в черной кожаной куртке.

«Мамуся» дала мне злотый на сладости и выпроводила гулять. Стоя у автомобиля, я разглядывал его с большим интересом. Мое любопытство прервал голос над головой:

— А, это ты! Хочешь покататься?

Человек в кожаной куртке усадил меня в автомобиль, сел рядом за руль. Мотор загрохотал, и мы помчались по Маршалковской. Моему восторгу не было границ — все мелькало и мчалось назад со страшной скоростью. В конце улицы автомобиль остановился.

— Понравилось? — спросил шофер, высаживая меня на тротуар. Я не смог вымолвить ни слова, — Беги, — добавил он, подтолкнув меня в затылок.

Как после чудесного сна, брел я обратно к дому, натыкаясь на встречных варшавян. Так неожиданно первый раз в жизни встретился я с чудом ума человеческого — автомобилем, а шел мне шестой год. «Мамуся» почему-то не велела говорить о госте папе...

Как-то на другом конце Маршалковской я оказался рядом с домом, увешанным разными красивыми картинками с надписями большими буквами. Сверху красовалась большая надпись на польском языке: «Люзьон» — это означало кино. Узнав, что есть

 

- 7 -

детские сеансы и сколько стоит билет, я помчался к «мамусе» выпрашивать на кино деньги. К моей радости, она охотно дала мне пятнадцать грошей. В тот день я впервые побывал в люзьоне. Кино стало моим любимым развлечением.

Надвигалась зима. Неожиданно выпал снег. Чаще стала вспоминаться мама, ребята нашего села, катанье с гор на ледянках, на деревянных коньках. Я скучал. В Варшаве замерз пруд в парке. По льду бегала детвора, а отец почему-то не покупал мне коньки. Я написал маме во Фроловское письмо о своем житье-бытье. Просил прислать коньки, но ответа не пришло...

В начале лета мы поехали к родителям «мамуси» в село Ерусалимовку. Оно оказалось замечательным по красоте — сплошь цветущие сады и цветники вдоль реки. На ее крутом берегу — сосновый бор, невдалеке — водяная мельница. По другую сторону Ерусалимовки, за клеверными и гречишными полями, красовался молодой лес — гай.

Семья «мамуси», по фамилии Станчик, жила на краю села в старом доме, состоявшем из одной большой комнаты, кухни и пристроенного хлева. В семье — пятеро детей. «Мамуся» — старшая дочь, у нее две сестры — Станислава и Хелена, два брата — Тадек и Юрек. Тадек работал на мельнице, а самый младший, Юрек, был чуть старше меня. Семья жила бедно, недавно глава семьи потерял место лесника. Корова пала, остались куры и гуси. Был небольшой огород, клумба и вдоль забора много разных красивых цветов. Я сразу подружился с Юрском. Мы вместе выполняли разные порученные ему дела. Но вместе мы жили недолго.

  Отец снял комнату в селе за рекой — она была рядом, быстрая и глубокая. Купаться «мамуся» не любила, и на реку мы ходили с отцом. До этого времени я ни разу не видел отца, раздетого до трусов. Теперь увидел у него на правом плече углубление. В него влезал почти весь мой указательный палец, а рука была заметно тоньше левой. Отец пояснил, что это ранение от немецкой пули (позже я узнал, что у мамы пропало молоко, когда она получила извещение о ранении отца). Плавал отец хорошо. Брал меня на середину реки, и я уверенно держался за его шею.

К концу лета отец с «мамусей» уехали в Варшаву, а я остался в Ерусалимовке. Нам с Юреком поручили заготовку сосновых шишек и хвороста — основного печного топлива. Ежедневно из соснового бора мы приносили по большой корзине шишек.

Питались скудно. В основном пища состояла из мятой картошки и свекольного борща, черного хлеба, соленых огурцов и лука. Отношения между всеми были натянутые. Юреку часто попадало ни за что ни про что. В этой семье я чувствовал себя чужим. Выполнял всякую работу, за что меня и кормили.

 

- 8 -

Уже лежал снег, когда приехал отец. Я расплакался и умолял забрать меня отсюда. Мы приехали в Варшаву, в ту же комнату. «Мамуся» встретила меня как чужого. Я страшно скучал по маме, по дорогим мне мальчишеским забавам.

Прошла и эта зима. Опять потеплело. Душу радовало весеннее солнце". В один прекрасный день отец приехал с извозчиком, быстро собрали негромоздкий скарб и прикатили на вокзал.

На другой день поезд прибыл в город Острог. Это на юге Польши, на Волыни. Здесь было совсем тепло. Распустилась зелень. Дом, куда приехали, находился почти за городом. Дома полудеревенского типа стояли редко среди высоких фруктовых деревьев.

В нашей половине дома находилась кухня, столовая и спальня. За стеной — хозяева дома, семья из шести человек. Детей четверо: старший сын Николай, моего возраста — Евгений, дочь — гимназистка (имени не помню), самая младшая, меньше меня, — Галина. Вокруг дома — большой фруктовый сад. Среди слив, вишен и яблонь стояло несколько высоченных груш и шелковиц

По краям ухоженных дорожек и у забора разрослись кусты жасмина, роз и других разных цветов. Перед домом — большой двор, поросший густой, короткой травой. В конце двора — сарай. За ним — огород, где постоянно трудился глава семьи. Его жена хлопотала по дому.

Все дети, кроме Галины, учились. Дружба наладилась быстро. Много ребят приходило к нам из соседних дворов, большинство — русские и украинцы, были и поляки, и евреи. Мы объяснялись на смеси русского, украинского и польского языков. Наедине с отцом я говорил по-русски, с «мамусей» — по-польски. Моя кровать стояла на кухне у окна в сад. В остальные комнаты я никогда не ходил. В столовую кушать меня не приглашали, ел на кухне.

Отец с утра уходил в город по делам, связанным, как я догадывался, с какой-то торговлей. Ранним утром я просыпался, открывал окно, взбирался на сливу и долго лакомился хрустящими «венгерками».

Вскоре в сад приходили соседские ребята, собиралась компания человек в пятнадцать. Начинались наши забавы. Предводителем был Женя, его изобретательность в играх была неисчерпаемой. Играли в индейцев, рыцарей, казаков-разбойников, футбол, часто боролись, лазали по деревьям, «охотились» на свиней, придумывали другие забавы. У каждого имелись самодельные мечи, копья, щиты, луки и стрелы. Луки были из ореховых или вишневых палок.

Женя водил нас в дальний овраг — на полигон, где солдаты проводили учебные стрельбы. Там мы выискивали в глине пули,

 

- 9 -

из них на костре выплавляли свинец, оставшуюся оболочку насаживали на конец стрелы. Такая стрела летела очень далеко, точно поражала цель и пробивала жесть консервных банок.

Шел 1923 год. Мне исполнилось семь лет. Дома мной никто не интересовался. Видимо, никому я был не нужен. Там кипела своя бурная жизнь. Готовить приходила какая-то женщина-кухарка. Почти каждый вечер собиралась шумная компания, по воскресеньям она уходила то ли на реку Горынь, то ли в лес. Иногда возвращались на другой день.

Когда уволилась кухарка, «мамуся» вспомнила обо мне. Надо было натаскать воды, вымыть гору вчерашней посуды, бежать утром на базар за всякой всячиной. Таких дел хватало до вечера.

Однажды я ушел с ребятами рано утром, вернулся к вечеру. На плите — гора посуды, в бочке и ведрах — ни капли воды. «Мамуся» пожаловалась отцу. На мое молчание он несколько раз больно ударил меня стеком. Стек — это стальной прут в кожаной оплетке, которым всадник погоняет лошадь.

Как-то отец, еще лежа в постели, окликнул меня. Рядом, на стуле, лежал, поблескивая вороненой сталью, наган.

— До каких пор ты не будешь слушаться «мамусю»? — закричал он на меня Я стоял молча, не понимая, в чем виноват. — Застрелю как паршивца! — кричал отец, схватив наган. — Ступай вон!

Я пулей выбежал из спальни, забился в чулан, долго плакал, готовый повеситься. На душе было больно и горько.

Приближалась осень. В один из пасмурных дней отец собрал в сумку мои пожитки, и мы поехали на извозчике через весь город. По другую его сторону, километрах в пяти, раскинулось село Ольховка и несколько хуторов. Дальше — лес, по опушке которого проходила русско-польская граница.

Мы зашли в большой дом на хуторе. Отца встретили объятиями мужчина и женщина. Потом они поочередно обласкали меня. Это была семья бывшего офицера, фронтового друга отца, бежавшего из России. Фамилия их была Филимоновы. Для меня — дядя Коля, тетя Шура. У них был сынишка Алеша двух лет.

Другую половину дома занимал брат дяди Коли — Филипп с женой и двумя малолетними детьми.

На другой день отец уехал. Жизнь у этих людей оставила в моей памяти самые добрые воспоминания. Ко мне относились, как к родному человеку, я был всегда ухожен и накормлен. Маленького Алешу я полюбил и все время играл с ним. Он привязался ко мне. Дядя Коля любил петь украинские песни. Он рассказывал мне о России, хорошо отзывался о моем отце.

Дядя Коля зарабатывал на жизнь торговлей. У него был плоский деревянный ящик, куда он укладывал золотые и серебряные побрякушки: кольца, серьги, броши, браслеты, цепочки и разную

 

- 10 -

блестящую мелочь. С этим ящиком дядя Коля уезжал. По нескольку дней его не было. Возвращался домой с гостинцами, а деньги отдавал тете Шуре — красивой стройной женщине с пучком черных волос. Она была великолепной хозяйкой и очень вкусно готовила. В кухне и комнате она поддерживала порядок и чистоту, а я старался ей во всем помогать. Она никогда не заставляла меня что-либо делать.

В такой жизни очень быстро пробежали зимние дни. Но что-то у моих опекунов изменилось, и они переехали на новое место жительства, в город Ровно.

А перед этим за мной приехал отец, и мы уехали на попутной подводе по Луцкому тракту на какой-то хутор. Там в маленьком глинобитном домишке жила семья Бойко. Хозяин — крупного телосложения добродушный украинец, в прошлом матрос Балтийского флота, его жена — маленькая симпатичная эстонка. Они поженились в Ревеле (ныне — Таллин). В гражданскую войну они покинули родину, приехали в Польшу, где и обосновались на этом маленьком хуторе. Здесь у них родился сынишка Сережа. Был он года на два моложе меня.

Отец оставил меня в семье Бойко, а сам уехал. Разместили  меня в маленькой кухне. Здесь был земляной, холодный пол. На этом полу, на мешке, набитом соломой, я спал В соседней маленькой комнатушке жили хозяева. Возле дома был разбит небольшой огород, где росли огурцы, лук, картофель, фасоль. В пристроечке содержалось несколько гусей. Это была очень бедная семья, питались впроголодь. Мне казалось, что я никогда не наемся досыта.

Мне поручили выгонять и пасти гусей. Травы поблизости не было. Частенько под моросящим дождем сидел я на меже возле гусей и чувствовал себя самым несчастным на свете. Шепотом молил Боженьку, чтобы услышал меня и отправил в Россию к моей дорогой маме.

В кухне почему-то всегда было холодно, и согревался я лишь на своем мешке, когда ложился спать, укрывшись с головой самотканым рядном. Мучительно медленно тянулись дни. Уже зацвела картошка, выросли огурцы, когда неожиданно появился отец.

Не знаю, то ли разговор с Бойко, то ли мои слезы разжалобили отца, только на другой день, поблагодарив за приют, съехали мы из этого хуторочка. Приехали в Ровно, где нас по-родственному тепло встретила семья Филимоновых. Алеша повис на моей шее от радости. К нашему огорчению, меня нельзя было здесь оставить: семья ютилась в крохотной комнатушке, где и без того негде было повернуться.

- 11 -

Взяв у дяди Коли какую-то записку, отец повез меня в Ольховку, в тот же дом, где жил брат дяди Коли — Филипп. Он согласился меня приютить на какое-то время. Отец уехал.

Жена дяди Фили — тетя Дуся — была приветливая, добрая хозяйка. Было у них двое мальчиков. Даниилу, горбатенькому, хрипло дышавшему мальчику, шел четвертый год, но крепышом рос краснощекий двухгодовалый Алеша. Дядя Филя был кузнецом. Его кузня стояла поодаль от дома, рядом с ней — конюшня и коровник под одной крышей, где обитали лошадь и корова. Недалеко от дома рос картофель.

Дальше, за прудом, находилась усадьба отца дяди Фили — дедушки Егора. У него были большой фруктовый сад, конюшня, коровник и столярная мастерская. Меня разместили в кухне, спал я на брошенном на деревянный топчан мешке с соломой, который на день выносили в коридор.

В доме всегда было тепло. Тетя Дуся весь день что-то варила на плите, а комната обогревалась отдельной печью. Семья жила в достатке, питались хорошо. Чужим я себя здесь не чувствовал. Мальчики привыкли играть со мной и не докучали родителям. Тетя Дуся каждый день относила для продажи молоко, дядя Филя работал в кузне.

У жителей Ольховки основным занятием было гончарное дело. Бывая у соседей, я наблюдал, как из глины делают горшки и всякую посуду, обжигают их в печах. Дядя Филя нередко на пару с каким-нибудь гончаром упаковывал румяную после обжига посуду в телегу, выезжал в окрестные села и выменивал на нее продукты — сало, растительное масло, муку, крупы, мясо.

Всеми силами я старался помогать в хозяйстве, чтоб хоть какая была от меня польза: таскал из колодца воду, носил дрова, кормил и поил корову и лошадь. Наиболее тяжело было убирать промокшую соломенную подстилку из-под коровы. Спрессованная солома с жижей никак не отрывалась вилами от пола, а когда удавалось подхватить большой ком этой массы, не хватало сил поднять его и выбросить из хлева через нишу выше моего роста.

Нравилось мне помогать дяде Филе в кузне. Я охотно раздувал ручными мехами горн, где раскалялись куски железа. Дядя Филя выковывал из них разные поковки: подковы, ободы для тележных колес, кочережки, ножи, ухваты и даже ножницы. Я восхищался мастерством дядя Фили. Из куска раскаленного железа из-под его молота появлялась вдруг нужная вещь.

Как-то я упросил дядю Филю разрешить мне небольшой кувалдочкой расплющить раскаленную железку. Сначала не ладилось, но скоро удары стали точнее и дело пошло. Со всех окрестностей приезжали к дяде Филе крестьяне. Он подковывал лошадей, оковывал телеги и колеса, я пытался ему помогать. Дядя Филя расхваливал меня тете Дусе, а она добавляла мне

 

- 12 -

половник великолепных русских щей со свининой. Меня охотно отпускали к ребятам в деревню и к дедушке Егору.

Однажды в воскресенье дядя Филя вывел Серого, одел уздечку, привязал подпругой подстилку на спину, усадил меня на лошадь и предложил покататься недалеко от дома. Трудно передать мой восторг. Постепенно прошла робость, и я стал привыкать к лошади. Через несколько дней таких тренировок я стал ездить рысью и даже переходил в галоп.

Наступила осень 1925 года. Убрали картофель, запасли соломы и сена, напилили в лесу сухой ольхи и заготовили дрова. Дядя Филя привез в кузню уголь.

Дел стало меньше. Все чаще я стал ходить к дедушке Егору. Там меня привлекала его столярная мастерская, где по стенам было закреплено множество всякого инструмента. Дедушка что-то мастерил и пытался мне рассказать, что к чему. Он очаровал меня также книгами и набожными, красочными картинками. В красивом деревянном ящике лежала толстая стопа картинок. В крышку ящика была вделана увеличительная линза, через которую можно было рассматривать в увеличенном виде каждое изображение. Здесь были жизнеописания Иисуса Христа, девы Марии, всех апостолов. Хорошо, что мама научила меня читать и писать. 

Из книг дедушки больше всего меня привлекла история Руси. Нашествия и битвы интересовали меня, и многое прочитанное запечатлелось на всю жизнь в моей памяти. Дедушка разрешал мне брать книги домой. Отрываясь от книг, я думал: а что сейчас там, на моей родине? Как там живет моя мама? Что делают мои друзья — деревенские мальчишки? А ведь Россия была рядом! За деревней! Иногда ночью мы просыпались от беспорядочной стрельбы на границе. Взрослые говорили между собой о каких-то контрабандистах, о переходах через границу крестьян в Россию. Иногда через границу забредали коровы, и их возвращали назад через шлагбаум на краю деревни.

Все эти события занимали меня. В конце концов появилась мысль о том, что и я могу перейти границу и вернуться во Фроловское к маме. Я решил осуществить это намерение.

Наступил 1926 год. Мне уже исполнилось десять лет. В ту зиму выпало много снега, и он, отражая солнце, больно резал глаза. За несколько часов до обеда я отправился в деревню. По единственной улице, по ее левой стороне, шел я по тропке мимо домов. Показался шлагбаум, по обе стороны его стояли пограничные будки с красными полосами. Учащенно забилось сердце. За два дома до конца деревни я резко свернул влево и, как мог, быстро направился к границе. Глубокий снег затруднял движе-

- 13 -

ние. Все же я довольно быстро подошел к лесу и скрылся в нем. Никто меня не окликнул.

Стояла завороженная тишина, и только в груди стучало. Вдали, меж сосен, я увидел человека с винтовкой, одетого в тулуп, и направился к нему.

— Ты откуда взялся, малец? — окликнул часовой.

— Оттуда! — вымолвил я, кивком головы указывая на польскую сторону.

— И куда же путь держишь?

—Иду к своей маме...

— Ну ладно! Пойдем!

Скоро подошли к сплошному дощатому забору, за которым стоял большой рубленый дом. Начальник заставы и красноармейцы с любопытством и улыбками слушали мой рассказ.

Они одобрили мой рискованный поступок, хвалили за решительность и желание вернуться к маме. Были написаны какие-то бумаги. Их передал начальник красноармейцу, велел накормить меня и куда-то отвезти.

Ехали на санях. Меня обложили соломой. Уже вечерело, когда въехали в какой-то городок. Поместили меня в большую комнату, окно которой было забрано железной решеткой. Вдоль стены — сплошной дощатый топчан. В углу стояла низкая деревянная бочка, накрытая крышкой. От нее исходил запах уборной. Дверь за мной закрыли на замок. Сквозь узкое окно над дверью, которое было зарешечено, пробивался тусклый свет керосиновой лампы.

Вскоре в дверях открылось оконце, и мне просунули котелок с едой, ложку и кусок черного хлеба. Утром меня посадили в сани, и уже другой красноармеец повез меня дальше. Заметив мое грустное настроение, он пытался развеселить меня шутками.

Наконец въехали в большой поселок Славута, где дома стояли среди высоченных сосен. Остановились у высокого бревенчатого забора, поверх которого была натянута колючая проволока. В стороне стоял двухэтажный деревянный дом. Оставив меня в санях, красноармеец с пакетом побежал в дом. Потом нам открыли ворота, и мы проехали внутрь двора. На огороженном плацу вдоль забора стоял длиннющий барак с большим количеством входных дверей. Все окна — с решетками. Это была пересыльная тюрьма. Рядом с воротами, в проходной, размещался караульный наряд красноармейцев. Охранялась тюрьма и часовыми на вышках. Вся территория освещалась электролампами. В глубине двора, под навесом, стояла пара походных кухонь. В дальнем углу — большой туалет.

Камеры имели сплошные деревянные нары. Постельных принадлежностей на них не было. Часть камер была заперта, из открытых же задержанные могли перемещаться по всей внутренней территории. Мои соседи по нарам, в основном крестьяне,

 

- 14 -

были простыми, безобидными людьми, озабоченными своими по-разному сложившимися судьбами. Здесь было несколько семей с детьми. Тогда много крестьян из Польши переходило границу. Чаще это были украинцы, чья жизнь не сложилась. В то время Советская Россия таких крестьян принимала и обеспечивала им сносные условия. В закрытых камерах содержались уголовники. В большинстве это были контрабандисты.

В помещении я находился мало, целыми днями бродил по двору, коротая время. Предпочитал проводить его с поварами, которые все время варили еду. Я не ленился, подтаскивал дрова и следил за топкой котлов. Меня не обижали и кормили досыта.

Один из красноармейцев заинтересовался моей судьбой. Он часто приходил ко мне, был ласков, угощал вкусными булочками. Как-то он сказал, что скоро будет демобилизован из армии и если я захочу, могу поехать с ним в деревню. Я уже привык к этому дяде Ване, всегда радовался его приходу, но на его предложение не согласился — ведь скоро меня должны были отвезти во Фроловское к маме.

Наступило лето, в моей зимней одежде стало жарко. Я давно не мылся в бане, и у меня, как и у других, завелись вши. Это страшно огорчало меня. Воевал я с ними как мог, но все мои усилия были напрасны. За ночь от соседа они опять наползали на меня вместо уничтоженных. На мое счастье, в один прекрасный день за мной пришли. После бани мы сели с сопровождающим красноармейцем в поезд и приехали в город Шепетовку. Там в штабе ОГПУ (отдел государственного политического управления) меня еще раз обо всем расспросили, опять сводили в баню, дали чистое белье и форменную красноармейскую одежду, в том числе буденовку со звездой на ней. Жить меня определили в казарму красноармейского взвода.

Меня научили застилать по-солдатски койку и соблюдать воинский порядок. Наш взвод выполнял боевую задачу по охране штаба и тюрьмы ОГПУ. Каждое утро с нарядом красноармейцев я приходил в штаб и до вечера находился там, что-то рисовал за свободным столом и прислушивался к разговорам. Здесь наслушался всяческих интересных историй: как задержали нарушителя границы, о перестрелке с контрабандистами, о бое в лесу с бандой, о разных грабежах и разбоях.

Во дворе штаба, против тюрьмы, стояла походная кухня, где варилась еда арестованным. Здесь повар угощал меня вкусной гречневой кашей.

Быстро привык я к этой жизни в казарме, к красноармейцам, относившимся ко мне с вниманием и любовью. Как и все. я получал пайковый кусковой сахар, но им меня угощали и красноармейцы. Так что в моей тумбочке сахар не переводился. Тогда он считался редким лакомством.

 

- 15 -

Когда у меня заболело горло и поднялась температура, собралось целое совещание красноармейцев: как меня лечить?

Способ был найден. Полоску шинельного сукна смочили керосином, обмотали мне шею, уложили на койку, закутали и велели терпеть. Шею сильно щипало. Терпел я всю ночь. На другой день горло прошло.

Время шло и шло, а мне неоднократно отвечали в штабе: «Не можем найти твою маму». Не знаю, кто из начальства додумался, но меня решили поместить в городской детский дом.

Там в огромном холодном помещении стояло множество коек. Ночью под тоненьким одеяльцем я никак не мог согреться. Еды не хватало. Суп был чуть теплый или совсем холодный. Почти все ребята были старше меня. Многие из них не ночевали, возвращались откуда-то с добытыми продуктами — колбасой, салом, сладостями. В частых перебранках слышалась нецензурная брань, редкий день обходился без драк.

Я ни с кем не мог подружиться. Группы ребят по углам играли в карты. Через неделю житья в такой компании» я сбежал. Пришел в штаб ОГПУ и заявил, что жить в таком детдоме не буду. Вечером красноармейцы забрали меня в казарму.

В начале осени меня пригласил в кабинет старший начальник. Он поинтересовался моим житьем-бытьем, а потом сообщил, что никак не могут найти мою маму, что она не живет во Фроловском и, где находится сейчас, никто не знает.

— За это время, — продолжал начальник, — на тебя, Борис, поступил запрос из Польши. Требуют вернуть тебя польским властям для передачи отцу. Мне приказано выполнить это требование.

У меня от такого известия зашумело в голове.

В тот же день меня снарядили в дорогу и препроводили в Славуту. Оттуда местный начальник ОГПУ и красноармеец на бричке повезли меня в сторону границы. Не помню, сколько длилась дорога, но в конце концов бричка остановилась на тракте недалеко от шлагбаума. На польской стороне тоже стояла бричка, возле нее — польский офицер с солдатом и мой отец в темном костюме и шляпе. Польские военные направились к шлагбауму. Начальник ОГПУ соскочил с подножки, помог сойти мне, и мы тоже пошли к шлагбауму. За несколько шагов до него нас окликнул красноармеец. Подбежав, он сказал мне:

— Борис, идти туда в буденовке нельзя.

Я снял буденовку и отдал ему. Поднялся шлагбаум. Военные встретились, обменялись какими-то бумагами, отдали честь и разошлись. Сопровождаемые польскими военными, мы подошли к бричке, где стоял отец. Сзади, на русской стороне, удалялся цокот копыт. Я смирился с мыслью, что отец меня убьет. Однако, взглянув ему в лицо, ничего свирепого не заметил. Напротив, как

 

- 16 -

мне показалось, он улыбался. Подсаживая меня в бричку, отец проговорил:

   — Дурень ты, дурень!  Было тесно, и отец усадил меня на колени. Ехали молча, пока  не приехали в город Острог. Мы сошли у гостиницы и поднялись на второй этаж. В номере отец спокойным голосом, будто ничего не произошло, задавал мне вопросы, я коротко отвечал. Доверительной беседы не получилось.

Жили мы в гостинице недолго, помылись в бане, отец купил мне новую одежду.

Уезжали на извозчике. Проехали знакомый мост через реку Горынь. Показались хутора, за ними виднелась деревня Ольховка. Свернули к дому дяди Фили. Встреча была теплой. Взрослые размещались за столом в кухне. Я прошел в комнату к мальчикам, они обрадовались моему возвращению и наперебой торопились посвятить меня в свои ребячьи дела.

Отец уехал. После его отъезда тетя Дуся и дядя Филя забросали меня вопросами. С вниманием слушали мои рассказы. Пришли и соседи, взрослые и ребята. Всех интересовало: как там, в России?

А жизнь шла своим чередом. Пришла зима, выпало много снега. Надвигались праздники Рождества Христова. Тетя Дуся купила в городе разной блестящей мишуры и цветной бумаги. Мы принялись делать игрушки на елку — разноцветные бумажные цепи, хлопушки, звезды, клееные домики и кубики. Елка получилась на славу. К веткам прищепками прикрепили подсвечники, вставили тонкие желтые свечи. Тетя Дуся напекла пирогов и плюшек.

Вечером мы услышали пение и увидели за окном большую красную звезду, изнутри подсвеченную свечой. Поющие девчата и парни были нарядно одеты, украсились блестящими нитями и мишурой. Это было рождественское колядование. Колядующих пригласили в дом и угостили пирогами.

Через неделю наступил новый, 1927 год. В первый его день дети, подростки и молодежь, с полными карманами зерна утром ходили по домам и, набрав в горсть зерна, рассеивали его, приговаривая: «Сею, вею, посеваю, с Новым годом поздравляю».

Хозяева в благодарность угощали ранних гостей всякой выпечкой. Эти угощения прятались в торбу, висевшую через плечо. Всем было весело и радостно. В этот день после «посевания» я возвратился домой с полной торбой разной вкусной выпечки.

Незаметно бежали дни. Однажды, войдя в дом после уборки коровника, я увидел сидящего за столом отца. Выглядел он устало. Между взрослыми шел какой-то серьезный разговор. Я ушел в комнату к мальчикам. Потом отец расспросил меня о всех моих

 

- 17 -

делах, интересовался, что я читаю. Наверное, его беспокоило, что я нигде не учился, а ведь мне шел уже одиннадцатый год.

Прошло несколько дней, как приехал отец. В наших разговорах с ним речь шла о времени моего пребывания в России.

Я рассказал отцу о крестьянах, переходивших через границу в Россию целыми семьями. Заметил, что и он мог бы так поступить. Меня поддержал дядя Филя. Несколько дней отец был задумчив. Как-то, укладываясь спать, он как бы невзначай тихо сказал:

— Завтра, Боренька, пойдем с тобой в Россию... Ночь тянулась долго. Я чувствовал, что и отец не спит. Утром собрались и простились со всеми. Был морозный солнечный день. Шагая впереди, я шел знакомым маршрутом. Все повторилось, как в прошлый раз. Правда, пограничник в тулупе на этот раз обошелся с нами строже. До Славуты нас конвоировали тем же путем. Отца содержали под стражей, а меня приветствовали как старого знакомого:

— А, Борис! Старый знакомый!

Как и прежде, я бродил по двору Славутской тюрьмы. Довольно часто я видел, как отца выводили за проходную и не скоро приводили обратно.

Однажды, уже весной, меня вывели за проходную. В кабинете двухэтажного дома представили молодой женщине с короткой стрижкой.

— Ну, здравствуй, Боренька! — сказала она, теребя мою грязную шевелюру. — Поедем с тобой к маме.

От неожиданности я оторопел и не мог вымолвить ни слова. Как оказалось, это была племянница отца Ольга, моя двоюродная сестра. Она работала в Москве в Президиуме Коммунистического Интернационала, была членом партии.

Моя встреча с мамой состоялась в Москве в одноэтажном деревянном доме по адресу: Большая Якиманка, 47. Мама заключила меня в объятия, исцеловала все лицо. Она постарела, похудела, коротко подрезала волосы.

Приехать в Славуту за мной она не могла, так как недавно вышла из больницы после операции по поводу аппендицита.

Жила она, а теперь и я, в комнате у сестры — тети Юли. За стеной в двух комнатах жила семья Шор из четырех взрослых. Мама и тетя Юля дружили с этой семьей. Кухня была общей.

Тетя Юля работала старшим корректором в «Правде». Мама — в редакции газеты «На вахте». Началась моя новая жизнь. Сразу возникло множество проблем. Надо было немедленно начинать учиться в мои одиннадцать лет. Разговаривал я с сильным польским и украинским акцентом. Предстояло пройти полное медицинское обследование. Оформление метрического свидетельства в

 

- 18 -

Казани, прописка и многие другие формальности доставили маме немало хлопот.

Она наказала мне, чтобы я никогда и нигде ничего не говорил об отце и дедушке, о своей жизни в Польше, что отца я не знаю и он никогда с нами не жил, а приехали мы вместе из деревни Фроловское. Фамилию мне присвоили мамину, а отчество записали с ее слов.

Вскоре маме прислали извещение, что ее муж Владимир Маркович Левитто (мой отец) приговорен к расстрелу. Забегая вперед, хочу сказать, что об отце я много размышлял в последующие годы. Многие его поступки мне были непонятны, но я убежден, что он был честным человеком и никаких преступлений не совершил, не воевал против Красной Армии. Он уехал из России, опасаясь за свою жизнь, так как в то время без суда и следствия расстреляли и убили многих офицеров Русской армии. Тогда из страны эмигрировало много людей разных сословий, которых потом стали называть «врагами народа».

В Польше отец влюбился в Зосю Станчик. Он не замечал, что она не отвечала ему взаимностью. Об этом свидетельствовали и ее отношение ко мне, и другие ее поступки. Эта связь для отца кончилась трагедией.

Отец меня искренно и горячо любил. Иначе не стал бы обманывать мать и нелегально переправляться со мной в Польшу. Он надеялся на новую, счастливую жизнь там, особенно для меня. Когда этого не получилось, он рискнул нелегально вернуться со мной на Родину. Он знал, что бывшему офицеру появиться нелегально в Советской России чревато смертельной опасностью. Но он пошел на это ради моего будущего. Честность офицера была недоказуема, а тем более если он возвращался из панской, буржуазной Польши, где правителем тогда был маршал Пилсудский.

Знай я тогда, в свои детские годы, все это — ни за что не уговаривал бы отца идти через границу в Россию. Таким образом, я стал косвенным виновником его гибели.


 

 

 
 
Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru