На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Глава 1 ::: Туманов В. - Все потерять - и вновь начать с мечты ::: Туманов Вадим Иванович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Туманов Вадим Иванович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Туманов В. И. «Все потерять – и вновь начать с мечты…» : в 3-х частях. – М. : Изд-во ОАО «Типография «Новости». – 414 с.: портр., ил.

Следующий блок >>
 
- 207 -

Глава 1

 

Сокровища таджикского царства Тохористан.

Первая зима на Буор-Сале.

Панихин, Кущаев, Кошев и другие.

Кого не устраивала артель «Алдан».

Помпоны у охотского моря.

«Считай, что мы родились второй раз...»

Переправа через Мякит.

«В ваших руках судьба объединения ...»

 

Я попрощался с Колымой в 1967 году, когда наша старательская артель убедительно доказала свои преимущества и по ее примеру почти на всех приисках была создана подобная добровольная кооперация горняков. Это были крепкие трудовые коллективы. По большей части их возглавили люди, работавшие со мной в Сусуманском районе (Западное управление), в Ягоднинском районе (Северное управление).

Объединялись те, для кого унизительным было получать немного денег, ни за что не отвечая. Хотелось свободным трудом, взяв на себя всю полноту ответственности, зарабатывать больше, зарабатывать много, почти без ограничений. Принцип прост: каков твой личный вклад, таков фактический заработок. Каждый в коллективе знал, что если председатель получает три тысячи рублей в месяц, начальник участка две тысячи, то любой рабочий получит полторы тысячи рублей. Естественно, и руководство, и весь коллектив стремились работать как можно лучше. В общем успехе были заинтересованы все. Эта схема несколько десятилетий работала в наших артелях, обеспечивая производительность труда в три, в четыре раза выше, чем на лучших госпредприятиях. Сейчас похожая система организации труда успешно применяется в Китае.

 

- 208 -

Это не сегодняшний вариант, когда зарплата руководителя стала почему-то «коммерческой тайной» и директор предприятия может получать сколько вздумается, а рабочие — вообще ничего. Эта уродливая схема сделала определенную немногочисленную группу безмерно богатыми (тут назначенные миллионеры и те, кто приобрел капитал методом пирамид), а остальные превращены в ничто. Страннейшая ошибка, уничтожившая средний класс, опрокинувшая все общество и столкнувшая экономику страны в пропасть.

Когда государство берет у людей, а люди, компенсируя недоданное, доворовывают у государства, происходит, как замечено, сильное падение морали с обеих сторон. Воровство становится способом выживания, условием жизненного успеха — происходит разрушение самой ткани общества.

Столетия российской истории приучили нас ждать перемен с вершин государственности. Не только я — все, с кем я работал, чувств вали, а часто и понимали, что артельная форма организации труда один из инструментов экономического оздоровления и формирования гражданского общества. Инструмент этот не «сверху» предложен, а рожден «снизу», в живом процессе труда. Набирающий силу кооперативный сектор был первой попыткой создания самостоятельной экономической зоны, независимой от административной системы. Именно потому, что артельное движение предусматривало коллективную собственность на средства производства и зависимость заработков каждого от результатов общего труда, здесь не могло быть места нравам Дальнего Запада времен золотой лихорадки.

Это мы понимаем теперь, находясь уже в другой эпохе и оглядывая недалекое прошлое. А в послевоенные колымские годы, создавая первые артели по добыче золота, мы думали не о высоких материях, а больше о том, как вырваться из удушающей лагерной атмосферы подневольных работ, социальной униженности, бытовой неустроенности — к более свободному, инициативному труду. К нестыдной и хотя бы относительно безбедной жизни.

Само словосочетание «артель старателей» не ново. Новыми стали организация производства, уровень технической оснащенности и совершенно другая форма оплаты труда. И мне до сих пор странно, что эти слова, продолжающие чем-то раздражать меня, вызывающие в памяти персонажи Мамина-Сибиряка — пьяных, небритых работяг, прижились в применении к прекрасным, высокопроизводительным коллективам.

 

- 209 -

Вместе с геологами я побывал в Ессентуках, в местном геолого-управлении, посмотрел, какие месторождения рекомендуют поисковики для промышленной разработки. Познакомился с россыпями. По моим расчетам, себестоимость кавказского золота была бы не выше уральского, сибирского, колымского. Я позвонил в Москву, начальнику «Главзолота» Березину и предложил организовать добычу в районе Северного Кавказа.

Выслушав меня, Валентин Платонович рассмеялся:

— Дорогой мой, люди едут на Кавказ за другим золотом — за здоровьем. А ты хочешь перекапывать Кавказский хребет? Вырубать эндемичные леса, оглушать курорты ревом бульдозеров? Ты что, Вадим?!

Подумав, добавил:

— Если потянуло в теплые края, отправляйся в Таджикистан. Примерно в двухстах километрах от Душанбе, в районе Дарваза, есть интересные россыпи. Посмотри, можно ли быстро начать добычу. В принципе ты прав: идти на юг нам еще предстоит.

Я вызвал с Колымы Валеру Саркисяна, еще нескольких ребят, с которыми работали на «Горном», и мы вместе полетели в Душанбе.

 

Перед отъездом я успел кое-что почитать.

В средние века этими землями владели цари Тохористана, владыки предков современных таджиков. Они торговали мехами, шерстью, конями, драгоценными камнями, статуэтками из каменной соли, серебром, а также золотом — золото лежало у них под ногами. Древние источники называют Дарваз — в одном ряду с Рушаном, Шугнаном, Бадахшаном — в числе центров горной промышленности Востока. Золота, видимо, было немало. Местная знать имела юлотые чаши, кубки, браслеты. Одному иностранному правителю тохористанцы преподнесли в дар золотые одежды.

О том, как вели разведку и добывали золото, сохранилось мало свидетельств. Вооруженные кетменями тохористанцы прорубали вертикальные (глубиной свыше 150 метров) и наклонные шахты. У стенки забоя разжигали костер, огонь раскалял породу, ее обливали водой. Растрескиваясь, порода легко поддавалась отбивке. Руду поднимали на поверхность в корзинах или кожаных мешках, дробили, промывали.

Сколько я ни всматривался в местность, по которой мы проезжали на машине, следов древних выработок не было видно.

Под Дарвазом мы провели свое опробование. Пробы были обнадеживающие. К нам приехали еще колымские ребята, с кото-

 

- 210 -

рыми я работал раньше. Мы установили гидроэлеваторы, и началась промывка.

 

По делам я иногда бывал в Душанбе.

В гостинице познакомился с Ниной Шацкой, актрисой московского театра на Таганке, приехавшей на съемки фильма «Белый рояль». От нее я узнал, что Владимир Высоцкий никогда, оказывается, не сидел, как многие из нас думали, что у него театральное образование, он много работает в театре и в кино.

Видя жадный блеск в моих глаз, Нина добавила, что Володя сейчас на подъеме, в его новых песнях столько нежности и любви! Причиной тому — роман с Мариной Влади. Эту русскую француженку смутно помнил по фильму «Колдунья», который в 50-е годы прошел по экранам Магадана.

Кто бы мог тогда представить, что через пять лет я познакомлюсь с Владимиром Высоцким и с тех пор мы будем дружны семь лет — вместе в Москве, Ленинграде, на Кавказе, в Восточной Сибири! Что мои колымские рассказы отзовутся в его новых песнях и он станет близким мне и моей семье человеком.

 

Дела в Дарвазе шли хорошо, но что-то мешало мне. Расслабляющий ли юг тому причиной или странные для меня местные обычаи, но очень скоро, бывая в конторах райцентра и столицы, я почувствовал атмосферу взаимоотношений людей — для меня чуждую. Самый маленький начальник, держа под мышкой портфель как атрибут персоны руководящей, никого не стесняясь, любую ситуацию мог использовать для личного обогащения.

Как непохоже все это было на атмосферу, к которой я привык на Колыме.

 

Но последней точкой для меня в Таджикистане стала такая история. Приехав к начальнику золоторазведочного объединения Вигдорови с важным вопросом, который требовал 30 минут внимания, я собирался в тот же день вернуться на прииск. Не проговорили мы и 10 мин, как на столе зазвонил телефон. Приняв в кресле вальяжную позу, начальник стал кого-то грубо отчитывать за то, как я понял, что для его начальника, новой автомашины шили чехлы для сидений не тех расцветок, какие он любит. Глазами и жестами он приглашал меня посочувствовать свалившейся на него беде: на другом конце провода никак не могут взять в толк, что ему нравятся другие цвета!

 

- 211 -

Истерика продолжалась — я засек время — два часа.

В кабинетах колымских начальников можно было услышать и крики, и угрозы — но не по такому же поводу! Мне было не по себе. Пусть здесь живут, как хотят, я никому не судья. А мне хочется дышать другим воздухом.

Снова звоню в «Главзолото».

— Да ты что, Вадим! — удивился Березин. — Почему другое место? Геологи ошиблись в содержании?

— К ним нет претензий.

— С местными властями не складывается?

— Да нет, работать можно.

— Что же тогда?

Я не стал долго объяснять, но в моих словах начальник «Главзолота» уловил твердую решимость перебраться куда угодно.

— Прилетай в Москву, подумаем.

Я улетал из Душанбе в Москву осенью.

Стою на летном поле перед самолетом Ил-18. Рядом толкаются люди с деревянными чемоданами-ящиками, источающими сладкие замахи фруктов. Я отошел в сторону, пропуская нетерпеливых. Когда шагнул на ступеньку и протянул посадочный талон, служащая аэропорта преградила путь:

— Все места уже заняты. Полетите завтра!

Я попробовал объяснить, что у меня билет, но в ответ услышал:

— Гражданин, вы задерживаете рейс! Я вызову милицию!

Милиции с меня хватит. Я снял ногу со ступени трапа и полетел в Москву на следующий день. С тех пор крепко запомнил простую вещь: не толкай никого локтями, но и не позволяй никому оставлять тебя последним. Иначе самолеты будут улетать без тебя.

 

— Посмотри бассейн реки Буор-Салы, — говорили мне в «Главзолоте». — Там выявлены интересные россыпи, но много неясностей: район труднодоступный, и у геологов есть спорные вопросы.

В кабинете Березина на стене геологическая карта Союза. На ней пространства, которые предстоит разбудить. По словам специалистов, с кем я успел повстречаться, трудности разработки якутских месторождений очевидны: тяжелый климат, неразвитая транспортная сеть, слабая энергетическая база. Республика связывает будущее со строительством Байкало-Амурской железнодорожной магистрали. Она пройдет по ее территории, где не только россыпи золота, но и залежи коксующихся углей, группа железорудных место-

 

- 212 -

рождений, доступных для добычи открытым способом, есть нерудное сырье для металлургической промышленности. Прокладка рельсового пути от Тынды до Беркакита открывала перспективы комплексного развития хозяйства. Артели здесь не отойдут в тень, а, напротив, не дожидаясь крупномасштабного разворота работ могут разрабатывать месторождения экспедиционно-вахтовым методом, самым дешевым из всех возможных.

Перспективы формирования новой экономической зоны выглядели такими захватывающими, что в будущем нельзя было исключить перепрофилирования горнодобывающих кооперативных образований. Крупная артель с ее собственной техникой может брать подряд на прокладку автомобильных дорог, на разработку угольного месторождения, на создание лесопильных производств.

Все это прокручивалось в голове, пока летел самолетом из Москвы в Якутск. Незадолго до поездки я успел узнать еще кое-что из истории золотого дела в местах, куда собирался. В конце лета 1927-го, И.В. Сталин пригласил к себе А.П. Серебровского, крупного ученого и инженера, и заговорил о россыпях Калифорнии, которые разрабатывались старательским трудом. При этом ссылался на рассказы Брет-Гарта. Не знаю, насколько безупречен был в своих воспоминаниях ученый, представляя в них кремлевского вождя тех лет знатоком американской литературы, не приписывает ли он собеседнику собственную начитанность, но они, несомненно, встречались. Сталин обратил внимание на одно обстоятельство: хотя со временем крупный капитал США, в основном банковский, потеснил маленькие артели или заставил их, по крайней мере, укрупниться, старатели еще долго мыли золото. Они внесли свой вклад как в победу северных штатов над южными, так и в последующий промышленный бум.

Серебровского направили за океан для изучения методов горных разработок, в том числе опыта старательских артелей Калифорнии, Колорадо, Аляски. И, не дожидаясь его возвращения, в январе 1928 года на первом Всесоюзном производственно-техническом совещании по золотой промышленности руководство страны громко заговорило, в частности, о том, чтобы придать «особое значение золотодобыче» и в «законодательном порядке добиться улучшения материального и бытового положения старателей».

Когда Серебровский, вернувшись из США, доложил в Кремль о результатах, Сталин попросил «прийти еще раз, чтобы подробно рассказать... о калифорнийских старателях, работавших во времена расцвета и оставшихся в небольших количествах и по сие время».

 

- 213 -

Не знаю, о чем они говорили, но не могу отделаться от предположения, что именно тогда в голове Сталина зародилась мысль отыскать собственный путь быстрого подъема золотодобычи на Севере при наименьших капитальных вложениях, сохранении государственной собственности на землю, монополии на золото. Это была идея заменить артели старателей на лагеря заключенных.

Освоение Алдана началось с середины 20-х годов. На одном из притоков речки Орто-Сале якутский охотник М.П. Тарабукин нашел золото, навел на находку руководителя геолого-поисковой экспедиции В.П. Бертина, основавшего первый в тех местах крупный прииск. Тысячи людей с берегов Лены и Амура здесь промывали золотой песок бутарами, на ключе Незаметном собирали первую многочерпаковую паровую драгу, намеревались превратить Южную Я кутию в советский Клондайк.

В те годы нравы в алданских артелях мало чем отличались от царивших где-нибудь на притоках Сакраменто или у подножья Сьерра-Невады — такие же мрачные землянки, питейные заведения, пьяные драки. Геологи открывали на реках Селигдар, Томмот, Джеконда, Хатами и многих других новые богатые золотые россыпи. Большую известность получило Лебединское рудное месторождение, где построили золотоизвлекательную фабрику. В середине 50-х годов открыли Нижне-Куранахское золоторудное месторождение, ставшее одной из опор созданного в 1965 году производственного золотодобывающего объединения «Якутзолото».

Несмотря на строительство крупных гидравлических установок, электрических драг, обогатительных фабрик, эксплуатация сравнительно небольших месторождений и повторная отработка песков, уже перемытых промышленными предприятиями, возможны были только силами мобильных старательских артелей. Не было надежной связи, на сотни километров вокруг ни одной живой души, от снежной пустыни бывало больно глазам.

Мне много раз приходилось создавать артели, начинать с нуля, и теперь, перебирая в памяти пережитое, могу сказать, что везде самым трудным было первое время, первая заброска, доставка к месторождению техники и оборудования по бездорожью, по льду замерзших рек, через перевалы горных хребтов, где снег лежит до середины июля... И парни, которые это могли проделать, — настоящие герои, люди особого склада, особой прочности, их и сравнивать нельзя с обычными людьми.

 

- 214 -

«Граждане пассажиры, наш самолет прибывает в аэропорт Якутска. Просьба пристегнуть ремни и вернуть спинку кресла в вертикальное положение...»

Из Якутска я полетел в Алдан, оттуда в Учур, а затем на вездеходе с геологами отправились за 110 километров к расположенному неподалеку от поселка Белькачи месторождению Буор-Сала, По обе стороны тянулась горная лиственничная тайга с вечномерзлой землей, топями, болотами. Сюда забредали якуты и эвенки, кочевавшие родами по тундре.

Зиму с 1968 на 1969 год мы с моими товарищами провели на Буор-Сале. Месторождение мне понравилось. Здесь можно было развернуться.

Нужно лететь в Алдан, окончательно решать вопрос о начале горных работ. Мы коротали время в аэропорту Учура. Кое-где у взлетно-посадочной полосы из-под снега выглядывали металлические листы: в годы войны они служили полосой для посадку и взлета американских самолетов, которые перегоняли из Аляскнц через Сибирь к Красноярску и дальше — на фронт. Аэродромов с искусственным покрытием, на которые были рассчитаны эти самолеты, на трассе не было, сотни машин приходилось сажать на грунтовых, часто плохо подготовленных площадках или на выложенных по ухабистой тундре стальных листах. Замки между листами были слабы, посадочные полосы расползались. До сих пор в тайге находят обломки разбитых бомбардировщиков.

В прокуренном зале аэропорта геологи ожидали высланный за ними Ми-8. Их было человек десять. Томясь ожиданием, они играли в бильярд, кто-то бренчал на гитаре. С ними была одна женщина-геолог. Наконец, послышался гул, их вертолет приземлился, они заторопились на посадку. Звали меня с собой — места хватит! В последние минуты я узнал от радистов, что уже на подлете Ан-2, высланный за мной.

Минут через двадцать я и еще несколько геологов, работавших со мной, вылетели тем же курсом, что опередивший нас Ми-8. Прилетев в Алдан, узнали: по невыясненным причинам за восемь минут до посадки вертолет сгорел в воздухе. В живых никого не осталось;

В Алдане я встретился с руководством объединения, договорился об организации артели. Чтобы иметь представление об этом районе,, нужно посмотреть на карту России восточнее Байкала, где расположены Большой Невер, Алдан, Якутск, Усть-Миля, Усть-Мая, Белькачи и Учур. Участки разбросаны от основной базы на расстоянии

 

- 215 -

до 1400 километров, зимники протяженностью до 2 тысяч километров. Удивляюсь, как легко пишутся эти числа, не давая никакого представления о якутских морозах, провалившихся в наледи санных поездах, отвратительных средствах связи, о кострах вдоль трассы, согревающих окоченевших шоферов... У всех забота одна: не сорвать график завоза. Можно получить хорошее месторождение, заключить с объединением договор, набрать классных специалистов, разработать самую эффективную технологию добычи, но, если зимой и весной потеряли время, сорвали график завоза — как ни старайся, осенью артель будет в прогаре.

Мне хочется тепло отозваться о наших ребятах. За многие годы со мной работали десятки тысяч людей. И я твердо знаю: нет избранных народов. Но есть заинтересованность, трудолюбие, воля. И когда сравнивают российских парней с другими, мне одновременно и стыдно, и смешно слышать, что наши не могут сделать что-то как следует и должны у кого-то учиться... Я наблюдал за работой дорожников в Лос-Анджелесе. Видя, как человек подходит к своему «Катерпиллару», невозможно представить его в кабине бульдозера, не оснащенного кондиционером, на раскаленном полигоне или, не дай Бог, на зимнике.

 

В феврале 1969 года мы зарегистрировали новую артель «Алдан» численностью 800 человек — самую крупную в системе «Главзолота». Желающих попасть к нам много, люди приезжали отовсюду, но безоговорочно мы принимали тех, кого знали, а к другим предъявляли наши обычные требования, первым и безусловным из которых было: со мной работает только тот, кто не пьет.

Руководству комбината «Алданзолото» не терпелось услышать от нас, сколько мы собираемся добывать. Когда я назвал примерную цифру — тонну в сезон — алданцы посчитали это авантюрой. Как сказал Ф.П. Джулай, директор комбината «Алданзолото», его бы устроила даже треть. Остальные ожидали от нас килограммов восемьдесят-сто...

В мае на трех участках начали промывку.

К осени выяснилось, что артель добыла за сезон золота во много раз больше, чем объединение «Якутзолото» ожидало, — 1 040 килограммов. Пятерым нашим старателям вручили значки «Отличник соревнования цветной металлургии», шестерым — грамоты Министерства. Нам передали Красное знамя Министерства и ЦК профсоюза металлургической промышленности.

 

- 216 -

На второй год, когда мы сдали 2 240 килограммов, оказалось, что это 60 процентов золота, сданного в тот год всеми старательскими артелями Алдана — их было с десяток.

 

Будни бывали разными, часто горькими.

Мне нужно было из Учура попасть в Алдан, но до этого побывать в Белькачах, на нашей самой крупной базе, откуда все грузы развозят по участкам. Ждать попутного самолета не имело смысла, и, чтобы сэкономить время, мы с Володей Григорьевым, начальником участка на Буор-Сале, вечером моторной лодкой добирались до Белькачей. Рассчитывали прибыть туда часа в три ночи, чтобы утром, завершив дела, успеть к рейсовому самолету из Белькачей на Алдан. Нашли рыбака, хозяина моторки, который взялся доставить нас к месту назначения. Стояла середина лета, но вода в реке была холодна, и ночной ветер, как ни отворачивайся, пронизывал до костей. Володя сидел впереди меня — в свитере и теплой куртке, а я ругал себя за вечную спешку — на мне тоже был свитер, но прихватить куртку забыл.

Моя правая рука была в гипсовой лангетке. Я не снимал гипс с того дня, как сломал руку в автомобильной аварии в Магадане. Лодку бросало из стороны в сторону, от резких порывов ветра меня укрывала Володина спина. Пришла ночь, ничего не видно, ветер усиливался. Я накинул на плечи прорезиненную зюйдвестку с капюшоном, но она все время сползала. Мне это надоело, и я минут за 20 — 30 до случившегося надел ее на себя. Она пахла рыбой и бензином, но хоть как-то защищала от ветра. Наконец при свете выплывшей из-за туч луны мы увидели невдалеке покрашенные серебрянкой цистерны и строения нашей базы. До базы оставалось метров пятьсот, когда мотор внезапно заглох, и лодка моментально перевернулась.

Я плохо помню это мгновенье. Вынырнул из воды, чувствуя, что зюйдвестка мешает двигать руками, попытался стянуть ее с плеч. Сбросить ее не удавалось, рукава тяжелели от воды, и, в какую бы сторону я ни пытался грести, меня тянуло под воду. В темноте мы перекрикивались, я слышал голоса Володи и рыбака. Володя кричал, чтобы плыть к лодке, я сказал — всем плыть к берегу. Меня тащило вниз. Я не был верующим человеком, но в такие минуты — а их бывало много у меня — всегда вспоминал Боженьку и маму. Я плыл к берегу, и вся моя жизнь, казавшаяся такой длинной, промелькнула передо мной.

 

- 217 -

Выбрался на берег. Темно, ничего не видно. В груди как будто каленый лом. Я вылил из рукавов воду — из каждого, мне казалось, больше чем по ведру. Стащив с себя зюйдвестку, я пошел к базе. Вошел в первый попавшийся барак. Люди, как по тревоге, выскочили к реке. Рыбака нашли, а Володи нигде не было. Утром на вертолете прилетели следователи. Только на третьи сутки нашли Володю — он утонул вместе с лодкой.

Мы хоронили Володю в Алдане. Все очень жалели его — магаданский парень, отличный боксер, и пловец. Все, что случилось, не укладывалось в голове. На похоронах была его жена Лида с ребенком. Лида почему-то сняла обручальное кольцо и положила в гроб, это всех смутило, но вдове никто ничего не сказал.

 

Показатели «Алданзолота» росли, артелью все были довольны.

Джулай поддерживал старателей. Мы не жаловались на слабое материально-техническое обеспечение, ничего не просили, не обивали пороги районного и областного начальства, чтобы решать вопросы. Придерживались принципа: опираться на собственные силы. Правление разработало рациональную схему снабжения — через Якутск, Алдан и от станции Сковородино (на Транссибе) — по зимнику протяженностью в 1000 километров.

В артели была атмосфера общего напряжения, постоянной предприимчивости, поиска лучших решений. Этим, в частности, артель существенно отличалась от государственного предприятия. Там инициативный человек, предложив решение, сулящее выгоду государству, мог рассчитывать на премию, на почетную грамоту, другие моральные стимулы. Практически никакое новшество, предложенное работником, не сулило заметной выгоды его товарищам. В артели любая реализованная идея, кому бы ни принадлежала, в конечном счете вела к увеличению заработка всех. Потому профессионалы, изобретатели, умницы среди старателей котируются высоко.

В Якутии к нам пришло много новых людей. Часть их на долгие годы стала ядром артели, определяющим ее репутацию. Одним из таких был Сергей Панчехин. После армии, погостив у сестры и истратив все деньги, он решил на обратный билет заработать у старателей.

В коллективе работало 800 человек — северяне, прошедшие школу Колымы и Якутии. Каждый считал себя асом, которым и был в действительности, и зачастую на новичков смотрели как на людей, которым предстоит многому учиться, чтобы встать вровень с ними.

 

- 218 -

А этот молодой парень удивил всех в первый же сезон.

Осенью при перегоне техники на участок километрах в шестидесяти от базы ушел под воду бульдозер. С холодами болото сковало льдом. Новичка — с запасом продуктов, железной печкой, ружьем, брезентовой палаткой — оставили, чтобы найти потом это проклятое место. Но Сергей не захотел просто ждать, когда за ним вернутся, а принялся вымораживать бульдозер. «Брать на выморозку» — это значит долбить наледь, осторожно снимать слой за слоем замерзшую массу льда и грязи. И так изо дня в день два месяца, в мороз сорок-пятьдесят градусов.

С этого времени больше никто не мог в нем сомневаться.

Через несколько лет Панчехин окончит курсы горных мастеров, станет начальником участка. Вместе мы работаем вот уже более тридцати лет. Сейчас он мой заместитель. За прошедшие годы мы отработали сотни полигонов, побывали в Южной Америке, в Африке, в Индонезии.

 

Еще один человек, работающий со мной с тех пор, — Сережа Кочнев. Интересно, что я не могу вспомнить ни одной причины для недовольства его работой за эти три с лишним десятилетия.

«Когда я был слесарем, мастер меня учил: вот видишь, как надо делать? Лучше можно, хуже — нельзя». Этому жизненному принципу Кочнев следует до сих пор.

Весной 1987 года, в дни разгрома артели «Печора», когда руководство Минцветмета и объединения «Уралзолото» устроит собрание артели, чтобы избрать нового председателя, и я сам, видя бесполезность борьбы и желая сохранить коллектив, попрошу меня освободить, встанет Сергей Кочнев и скажет: «Не нас выбирал Туманов — мы его выбрали. Что же, теперь отступимся сами от себя?» И тысяча человек прислушается не к высокому начальству, а к Сергею Кочневу. Меня снова изберут председателем.

Но это другая история.

Года два тому назад новый губернатор Карелии Сергей Леонидович Катанандов попросил меня посмотреть, возможно ли расширить шоссе и увеличить высоту тоннелей под железной дорогой в трех местах — для проезда пассажирских автобусов и крупногабаритных автомобилей с грузами в Финляндию и обратно, что сократило бы путь на 400 километров. Об этом мечтали несколько десятилетий, но ни одна из специализированных дорожных организаций не рискнула взяться за трудоемкий и сложный проект. Посове-

 

- 219 -

товавшись с Кочневым и Николаем Жилкиным, мы решили проделать эти работы, — за которые позже получим правительственные награды. Не буду полностью перечислять, что было сделано, но был момент, когда напуганному инженеру-железнодорожнику не дали дозвониться до начальства, чтобы получить указание о немедленном прекращении работ. Ему казалось, что не удастся удержать прорвавшуюся воду и железнодорожное полотно будет разрушено. Но выдержка и опыт наших специалистов сыграли свою роль. Праздновали сдачу этих объектов на республиканском уровне.

 

Механик Геннадий Румянцев. Трудно сказать, чего не может сделать этот человек. Например, когда мы работали в Иркутске, вышел из строя сложный импортный механизм. Починить его не сумели инженеры ни на одном из заводов крупного индустриального центра, а Сергей Кочнев и Румянцев отремонтировали. В Свердловске на руднике несколько лет стоял поломанный чешский экскаватор. Кого только не привлекала администрация рудника для ремонта! Но мощный экскаватор простаивал, пока за него не взялся Румянцев. Дней двадцать он копался в нем, разобрал по частям всю эту громадину. И каково же было удивление механиков Березовского рудника, когда Гена все-таки заставил этот экскаватор работать.

 

Володя Донсков и Алексей Малинов. Оба отличные механизаторы, по окончании учебы много лет работали начальниками участков. Они могли позволить себе дней на десять устроить «выходные», за что им здорово доставалось. Попавшийся, независимо от должности, мог поплатиться за пьянку двумя тысячами рублей из своего заработка. Напомню, что зарплата инженера в то время была 120 рублей. Пройдет много лет, ft Донсков скажет мне: «Вот ты ругал нас за попойки. Но мы никогда не додумались бы писать на колесо самолета, как Борис Николаевич — на глазах у встречающих и журналистов. А если бы такое все же случилось, то мы или повесились бы, или спрятались от людей, чтобы не показываться никому на глаза».

 

Моего заместителя Зиновия Футорянского — все звали его Женей — я знал с 1959 года. Прекрасный механик, он часто предлагал нестандартные решения: сказывался многолетний опыт работы на Колыме.

Некоторые подробности я узнаю уже после того, как он уедет работать в Америку. Была у него одна слабость — женщины. Когда звонила жена и выговаривала за дошедшие до нее слухи, подвыпив-

 

- 220 -

ший Женя изумлялся и стонал: «Неля, Неля, какие женщины?! Какие могут быть женщины — Вадим на базе!»

После разгрома «Печоры» он уехал в Америку. Он и там востребован как специалист, получает солидные суммы за внедрение своих рацпредложений, и ему, даже не знавшему как следует английский, доверили руководить людьми. А об американцах Женя будет с грустью рассказывать, что люди там такие же, как и у нас: есть и пьяницы, и лодыри. И, живи они в нашей стране, не имея возможности достойно получать за свой труд, тоже воровали бы и жульничали.

 

Руслан Кущаев также со мной больше тридцати лет. Начинал бульдозеристом, после окончания курсов горных мастеров многие годы работал начальником участка и сегодня возглавляет подразделение, занятое лесопереработкой и строительством дорог в Карелии.

Руслан найдет выход из любой ситуации. Не раз все убеждались в его надежности. Он из тех, на кого всегда можно положиться. А эти качества я отношу к числу первейших достоинств человека.

И эти слова можно отнести к каждому, о ком я только что рассказал.

 

Почему я пишу об этих людях особо? Убежден: если бы во времена перестройки они были по-настоящему востребованы, сегодня Россия была бы другой.

 

Разница в атмосфере, которая царила на государственных предприятиях и в крепких артелях, была столь разительна, что вызывала настороженность высших республиканских чиновников. Они воспринимали эту разницу как укор в свой адрес и, не в силах изменить обстановку на подведомственных производствах, использовали любой предлог, чтобы поубавить энергичность артелей. Когда это не удавалось, местные власти затевали громкие уголовные дела, рассчитанные на то, чтобы создать в обществе отрицательное отношение к производственным артелям. Одно из дел завели на Володю Бабина, председателя артели «Яна». Когда-то он работал на Колыме главным механиком Северо-Восточного геологического управления. Там в компании магаданских начальников, в числе которых были работники обкома партии и прокуратуры, он крупно проигрался в карты. Картежников исключили из партии, выгнали с работы. Березин попросил меня взять Бабина в артель, где хорошо зарабатывали, чтобы помочь ему рассчитаться с долгами.

 

- 221 -

«Как ты думаешь, выгнать из партии из-за какого-то проигрыша — разве это правильно?» — спрашивал меня Бабин. «Неправильно, — отвечал я ему, — что тебя вообще когда-то приняли в партию. Потому что проиграть и не отдавать долг — люди в таких ситуациях стрелялись. А в лагерях таких убивали».

Он проработал у нас два года, я помог ему организовать самостоятельную артель. В 1964 году, когда я с частью своей артели перебрался на Среднекан, он с другой ее половиной отправился в Якутию и там зарегистрировал новую артель. Она разрабатывала месторождение на берегу Яны.

Не знаю, в чем он был виновен, была ли на этот раз вообще на нем вина. Многое в республике зависело от настроения руководства, от личных симпатий и антипатий, от телефонных звонков из высоких кабинетов.

 

Особую неприязнь к старателям испытывал Г.И. Чиряев, первый секретарь Якутского обкома партии. Он был вхож в кабинеты высшей власти в Москве, к нему прислушивались. Честолюбивый человек, полностью зависимый от кремлевского покровительства, он старался очернить старателей, как агентов капиталистической экономики, и противопоставить им патронируемые обкомом государственные «комсомольско-молодежные» шахты. Об их успехах можно было рапортовать, не вдаваясь в такие «мелочи», как расходы на содержание в северных условиях капитальных построек, обеспечение многих тысяч завезенных сюда людей. Каждый новосел в постоянном горняцком городке требовал трех-четырех человек, его обслуживающих. Эти расходы не учитывались при расчетах себестоимости добываемого золота. Партийный секретарь был человек грамотный, он понимал преимущества артельного вахтового метода, способного давать то же количество золота, но без лишних затрат. Мы вели речь не о выборе способа освоения ресурсов — государственного или артельного — а о равном праве обоих, об их разумном сочетании.

Уязвимость артелей была в том, что своим существованием они ни с какой стороны не могли быть демонстрацией преимуществ экономики, построенной на жесткой вертикали власти, на обязательной при тоталитарном строе постоянной политической «учебе», бесконечных собраниях, других непроизводительных растратах времени и ресурсов. Артель, конечно, не могла быть знаменем, которым бы победно размахивал обком партии.

 

- 222 -

Задевало Чиряева и преобладание в руководстве артелями пришлых людей, а не исконных жителей, которыми обкому легче было управлять. Но так исторически сложилось, что в Якутии, особенно! в городах, большинство населения — прибывшие по оргнабору первостроители горнорудных предприятий, геологи, дорожники, речники, сотрудники учебных и исследовательских центров — почти все приезжие. И хотя живущие здесь якуты, эвенки (тунгусы), эвены (ламуты) и юкагиры — прекрасные охотники, оленеводы, проводники, никому не уступят в сноровке и сообразительности, к руководству золотодобывающими артелями у них в то время не было навыков, да и желания взвалить на себя эти хлопоты не наблюдалось. Большинство их желало быть каюрами и перевозить грузы на оленьих упряжках.

Чиряев не скрывал своей нелюбви к старателям вообще, а ко мне особенно, хотя мы не были лично знакомы. Но его настроение для местного партийного и государственного аппарата было сигналом к действию.

Предчувствие, что успехи «Алдана» до добра не доведут, не обмануло меня.

По указанию обкома в 1970 году следственные органы возбудили уголовное дело. Не против нашей артели, а исключительно против ее председателя, обвиняя в делах, которые я даже не сразу взял в толк. Речь шла о том, что во время организации артели, в период бесконечных перелетов в Москву, Алдан, Иркутск, Магадан, Якутск я тратил на авиабилеты, проживание в гостинице, телефонные переговоры свои деньги, которые впоследствии артель мне вернула. Разумеется, по решению общего собрания. Какие-то билеты затерялись, я их к оплате не предъявлял, но два билета сохранились, их-то и оплатила артель. Следователю, занявшемуся этим делом, трудно было понять, почему оплачивались проездные документы за тот период, когда артель еще не существовала. Как указывалось в материалах дела, я «таким образом, мошенническим путем получил 421 рубль и обратил в свою пользу». При этом никому не приходило в голову хотя бы поставить рядом другую цифру — за первые два алданских года артель дала более трех тонн золота. Это согласитесь, несколько превышает стоимость трех-четырех перелетов, оплаты гостиничных номеров, звонков в другие города.

Следствие шло в течение года.

Хотя руководство «Союззолота» разъясняло многолетнюю практику артелей: было принято оплачивать все фактические предвари-

 

- 223 -

тельные расходы по организации производства, убедить дознавателей было невозможно. Была установка — обезглавить артель. Шли бесконечные допросы, дело разрасталось. Меня спрашивали, почему техника в нашей артели расходует за промывочный сезон столько-то дизельного топлива, в то время как на других предприятиях сжигают другое количество. Для них перерасходовать означало «украсть». Я не знал, как еще объяснить, что у нас та же техника работает по совершенно другой схеме.

Один из работников прокуратуры сказал следователю Алданского РОВД Александрову, который вел мое дело: «Ты же видишь — ничего нет...» Тот вспылил: «Тебе легко говорить, а у меня квартиры нет, двое детей, зима на носу! Не закончишь, сказали, выгоним...» Ну, чем я мог помочь следователю Александрову?

Однажды в кабинет Александрова, когда он меня допрашивал, вошел прокурор из Якутска И.П. Шадрин. Хотя пришедший кривил рот в улыбке, ничего хорошего ждать не приходилось. Он прищурил узкие глаза, лицо стало похоже на круглый, без единого пятнышка, блин: «Ну, на этот лаз, Туманов, вы не выклутитесь!» Я посмотрел на него, тоже прищурился и с таким же якутским акцентом ответил: «На этот лаз я тозе выклучусь!»

Шадрин передразнивания не забыл.

Много лет спустя из Якутии в Москву прилетел прокурор Алданского района Георгий Михайлович Стручков. Он разыскал меня и рассказал мне и моим друзьям, что на самом деле происходило в 1970 году. Во времена, о которых речь, возник конфликт между Министерством цветной металлургии и Якутским обкомом партии. На одной из партийных конференций Г. И. Чиряев резко отозвался о старателях, в том числе обо мне. Республиканская прокуратура уловила, чего хотелось партийному руководству. В Алдан поступило указание найти предлог для возбуждения уголовного дела, чтобы артель расформировать, а председателя посадить. С тех пор, куда бы я ни направлялся, даже в отпуск к семье в Пятигорск, за мной повсюду следовали агенты наблюдения. Эту операцию возглавлял министр МВД Якутии генерал-майор Н. Ф. Познухов, а в республиканской прокуратуре — И. П. Шадрин.

Шадрин заставлял Стручкова подписать против меня обвинительное заключение, но тот отказался. «Ничего, — сказал ему Шадрин, — мы найдем прокурора, который подпишет». Под давлением прокуратуры обвинительное заключение подписал заместитель Стручкова, которого впоследствии за это наказали. А Иван Петро-

 

- 224 -

вич Шадрин (я думаю, не без вмешательства Чиряева) пошел в гору — стал членом Верховного суда России.

Судебная эпопея завершилась в 1971 году, когда история дошла до газеты «Известия». Главный редактор Л. Н. Толкунов, меня совсем не зная, по телефону правительственной связи пристыдил чиновника в Генеральной прокуратуре. Мое дело прекратили «за отсутствием состава преступления». Руководители «Алданзолота» отлично понимали, что происходит, уговаривали не обращать на это внимания. Но зависеть от прихотей якутского чиновничества я больше не хотел.

В аппарате «Главзолота» понимали корни якутской ситуации и предложили мне создать новую артель при комбинате «Приморзолото» в Хабаровском крае. К тому времени, когда прокуратура отстала наконец от меня, я был уже на дальневосточном побережье.

 

Когда я начинал создавать артели, повторяю, все во мне сопротивлялось такому обозначению выбранной нами формы организации труда. Артель мне виделась сборищем случайных людей, чаще всего пьяниц. Так представлялось не только мне одному. Многие, слыша слова «артель» или «старатель», не могли в своем сознании соединить эти понятия с мощными экскаваторами, бульдозерами, гидромониторами, с высокообразованными людьми. У нас среди старателей были кандидаты наук."

Тривиальные представления об артельщиках некоторых моих товарищей сильно огорчали. Был у нас в «Востоке» (так мы назвали артель у Охотского моря) главный бухгалтер Орлов. Чудесный человек, грамотный, интересный. Когда-то он работал главным бухгалтером Северного горного управления в Ягоднинском районе на Колыме, позже стал заместителем главного бухгалтера Северо-Восточного совнархоза, проводил у нас ревизии, а через много лет пришел к нам в артель «Восток». Однажды приезжает в хабаровский Центральный банк и, представившись, слышит в ответ: «А, из артели... Это мы знаем. Тут у нас какие-то цыгане котлы per монтировали». Он готов был со стыда сквозь землю провалиться. Мне давно хотелось заменить это обозначение другим, но никакое известное нам благозвучное указание на форму организации труда не учитывало в полной мере особенности нашего устава, порядок исчисления заработков, возможности уходить от норм, предписанных государственным учреждениям, и многого другого, что подразумевалось под понятием «артель».

 

- 225 -

К счастью, у директора комбината «Приморзолото» Нахалова никакой аллергии на слово «артель» не было. Когда мы встретились в Хабаровске, он вообще показался мне немногословным, переживал, что в крае небольшие объемы добычи (от 800 килограммов за сезон до тонны). Разбросанные в бассейне Амура участки не могли переломить ситуацию. Комбинату просто нужна была крупная и хорошо оснащенная старательская артель. На окраине города есть складские постройки и участок земли, которые новая артель могла бы использовать в качестве базы. Решили: я с моими товарищами сначала побываю на побережье Охотского моря, в бухте Лантарь, на месторождении, и в зависимости от увиденного определимся. Мы оба рискуем: он — показателями комбината, я — судьбами нескольких сот человек.

Удача — всегда заслуга артели, провал — вина только председателя.

 

Из Хабаровска летим на Ан-2 к хребту Джугджур. Зрелище плывущих под крылом ландшафтов даже из самых заносчивых может выбить спесь. Мысль только о том, как сюда забрасываться. Ума не приложу, как в середине XVII века по приамурским лесам и волокам через горы здесь пробиралась дружина Ерофея Хабарова. Я к нему, как и к Стеньке Разину, например, отношусь без особого почитания (разбой — он во все времена разбой), но, не теряя чувства юмора, можно вспомнить повторяющуюся три века типичную российскую ситуацию: Ерофей Павлович не понравился высокому московскому чиновнику Зиновьеву, командированному «для приведения в порядок дел на Амуре». Землепроходца, открывшего для отечества огромные богатства, по чиновничьему распоряжению доставили в Москву, обвинили в присвоении государевой казны, свинца, пороха, учинили'долгое следствие. Дело прекратили, говоря по-нашему, «за отсутствием состава преступления». Царь повинился и пожаловал казака в сыновья боярские.

Недалекие чиновники оказались у нас живучи.

Но где брать каждый раз умных царей?

...Приземляемся у поселка Аян. После короткого ожидания пересаживаемся на вертолет и минут двадцать летим в облаках. Нас четверых высаживают на снежной поляне.

Вершины Джугджура ослепительно светятся, обещая безветренную погоду, но в этих местах никогда заранее не знаешь, что стихия выкинет десять минут спустя. Вертолет за нами вернется дня через четыре. Если ветер с моря нагонит тучи, погода на пару недель станет нелет-

 

- 226 -

ной. Я слегка поежился и отогнал невеселые мысли, они имеют странное свойство — сбываться, когда постоянно думаешь о неприятностях,

Бухта Лантарь пахнет выброшенными на берег мерзлыми водорослями. На море легкая серая зыбь.

Лет двадцать назад охотник-эвенк с котомкой за плечами, поднявшись на высокую гору, мог далеко-далеко в море увидеть дымок. Это мог быть «Феликс Дзержинский», шедший из Ванино в Магадан... Но будь охотник даже шаманом, наделенным сверхъестественными способностями, никакой фантазии не хватило бы ему представить мокрую палубу с автоматчиками и собаками, задраенный брезентом в три слоя и закрытый лючинами трюм, где на нарах теснятся, прижимаясь друг к другу, заключенные, гадая, что каждого ждет.

Жизнь как будто специально возвращала в места, мимо которые когда-то меня протащили, не давая их разглядеть. Неужели прошло двадцать лет?

 

Мы быстро провели опробование в нескольких местах, наши прогнозы подтвердились — было понятно, что золото здесь есть. Определились, где будет поселок.

Неделю спустя вертолет вернул нас в Аян, оттуда мы возвратились самолетом в Хабаровск, и теперь могли разговаривать в «Приморзолоте», полностью представляя ситуацию.

— А сколько золота вы полагаете взять за сезон? — спрашивали насю. Я хотел было сказать «килограммов восемьсот», но сообразил что эта цифра сильно задела бы руководство комбината, который столько едва добывал всеми своими предприятиями и артелями, и мы в глазах старожилов выглядели бы, как это уже случалось, явными авантюристами.

— Если забросим всю технику, килограммов пятьсот, — сказал я, сильно преуменьшив действительные возможности. Но даже эта цифра вызвала у собеседников снисходительную улыбку. Мы были первым производственным коллективом, решившим добывать золото не на материковом предгорье Джугджурского хребта, а по другую сторону перевала — на узкой полосе у моря. И сразу — полтонны?!

Я уже привык замечать на лицах людей, слушающих нас в первый раз, снисходительное высокомерие. Наверное, только молва об артели, пришедшая с Колымы и Алдана, а больше того рекомендация «Главзолота» — вынуждали хабаровчан деликатно ограничиться сомнениями.

 

- 227 -

У поселков на Охотском побережье экзотические названия, гармонирующие с впечатлением, которое те производят. Я много раз пытался выяснить, что означает слово «Аян». Мне говорили, что название поселка происходит от якутского «яма». Это похоже на правду. В поселке только раз тридцать в году выглядывает солнце. Тем не менее, когда я спрашивал наших механиков, горняков, рабочих, как они устроились, мне отвечали, смеясь: «Хорошо, как никогда!» И добавляли, что у аянских женщин кое-чему могли бы поучиться парижанки.

В этом смысле Аян напоминал Петропавловск-на-Камчатке: сюда еще до войны высылали веселых девочек со всего Союза. Можно представить, что там творилось в годы войны, когда в порт приходили пароходы, совершавшие регулярные рейсы между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Самыми бойкими местами города были Клуб моряков и Сопка любви. Помню, однажды мы стояли на петропавловском рейде и на моторном боте подошли к берегу. Другой бот отходил от берега к судну. На наш вопрос, что нового, нам отвечали: «Грехи!» И уже серьезно добавляли: «Дерутся без ножей, триппер за три дня лечат». Шутили, что, если в дверь к девочкам кто-то стучал рукой, таким не открывали: раз руки свободны — значит, без подарка...

По-другому решалась «женская проблема» на Колыме. В лагерь на «Челбанье», где далеко за две тысячи народу, заключенный-шофер Иван Приступа на водовозке ЗИС-5 однажды тайно завез женщину. Она не выходила из зоны больше двух суток. Думаю, она и не спала. Вытащить ее из бараков было невозможно, заключенные не дали бы это сделать, да она и сама не стремилась. Начальница санчасти бегала около вахты и кричала: «Вы представляете, вдруг она сифилисная!» На третьи сутки, выйдя из зоны, женщина ругалась с командиром дивизиона и надзирателями. Я на нее посмотрел: маленькая, щупленькая. Сейчас, через много лет, когда на телеэкранах мелькают красотки, претендующие на звание секс-символа, я вспоминаю ту, щупленькую, и думаю о том, что на ее фоне все эти звезды померкли бы.

В поселках Охотского побережья двери не закрывают на замки и запоры. По этой причине у нас в Аяне произошел забавный случай. Как-то Костя Семенов, будучи навеселе, пригласил друзей в гости к своей подружке. Подойдя к квартире, открыл дверь, все вошли, началось шумное застолье. В разгар его Костя огляделся и говорит: «Ребята, а это, кажется, не моя квартира». Квартира действительно оказалась чужой.

 

- 228 -

Еще один поселок — Чумикан, один из тех, про которые говорят: забытый Богом... Небольшой аэропорт для самолетов Ан-2 и вертолетов. Местные жители — в большинстве рыбаки и рабочие геологических партий. Те и другие вечно пьяные. «Чумикан возьмем — Москва сама сдастся!»

Охотское побережье — одно из самых трудных и далеких мест, где ведутся горные работы. Зимник через Джугджурский перевал — суворовским Альпам ловить нечего. До нас с техникой никто там не проходил. В зиму 1970 — 1971 годов артель «Восток» развернула заброску техники, запасных частей, горюче-смазочных материалов по зимникам, иногда по воздуху. А в весеннее время накопленные в Хабаровске грузы сплавляли на плашкоутах по Амуру до Николаевска-на-Амуре, оттуда мимо Шантарских островов к нашей главной базе в бухте Лантарь. Здесь, в предгорьях Джугжура, в первый же сезон мы вышли на добычу тонны золота, а потом пять лет подряд добывали по полторы тонны.

Тому, кто работал в восточных районах, не надо объяснять, сколь многим мы все обязаны летчикам. Не авиации как транспортному средству, а именно летным экипажам. Пилоты здесь — особая категория людей. Почти каждый день в воздухе, перелеты в сложнейших условиях, в постоянном напряжении. Был случай, когда к месту наших работ прилетел, напросившись на охоту и рыбалку, в полном составе экипаж Ту-114, выполнявший рейсы на трассе Москва — Хабаровск. Их забросили «аннушкой» в тихое, живописное место, а в условленное время, несколько дней спустя полетели их забирать. Помогли им загрузить в самолет бочку с уловом.

Я еще перед вылетом сказал Кущаеву: «Бочку с рыбой привязать как следует». Поленились! Маленький самолет лег на курс через перевал Итару. Мы попадали в воздушные ямы, падали до трехсот метров, и бочка весом в четверть тонны висела под потолком вместе с непристегнутыми пассажирами.

 — Это вам не на «вокзале» летать! — смеясь, говорил москвичам после посадки командир Ан-2 Иван Курятов, сравнивая большой Ту-114 с вокзалом. А командир лайнера после того случая перестал летать, заболел диабетом на почве нервного стресса.

Северные летчики — Николай Шуткин, Иван Курятов, Саша Горшков, Саша Шредер из Николаевского авиаотряда, братья Аркадий и Гоша Уваровы из Алданского отряда — летали большей частью на выработавших свой ресурс самолетах и в условиях, которые трудно

 

- 229 -

представить авиаторам средней полосы России. Настоящие асы, отчаянные, отважные и сильные люди. Другие убегали оттуда сразу...

 

Отдельно хочу рассказать о том, почему каждый год 20 августа, где бы я ни находился — на Ленских золотых приисках, на Приполярном Урале, на дорогах Карелии — меня находит короткая телеграмма: «Поздравляю с днем рождения. Мишка Гастелло». Моим друзьям известна дата моего рождения, никак не совпадающая с этим днем, но, передавая телеграмму, все присоединяются к ней. Они знают, что случилось в тот день в 1970 году. С летчиком Михаилом Немыткиным, которого вся Якутия звала Мишкой Гастелло, на его Ан-2 мы облетали берег Охотского моря и Джугджурский хребет, где должна была начать работу вновь созданная артель «Восток». Со мной летел начальник одного из участков нашей артели Володя Топтунов и человек семь геологов и механиков. Я собирался взять с собой десятилетнего сына, он очень просился, но в последний момент друзья мне отсоветовали: полет предстоял серьезный, с подбором посадочных площадок, из-за чего и летел с нами командир объединенного Алданского авиаотряда Геннадий Иванович Гнетов.

Спокойно облетели территорию, приземляясь в нескольких местах, осмотрели все, что планировали. И, взлетев с последней площадки, пошли по распадку к Джугджуру. Мы неслись на перевал, и даже мне, в летных делах несведущему, было очевидно, что набрать нужную высоту самолету не удастся. Мишка это понял раньше других, развернул самолет в обратную сторону и пошел на другой перевал в сторону Нелькана.

Мы удачно прошли перевал, но не успел я всмотреться в проплывающие внизу склоны, как на щитке приборов замигала лампочка. В баке заканчивалось горючее,' оно ушло на возвращение и перемену курса. До ближайшего аэродрома нам, скорей всего, не дотянуть. Мне во всяких передрягах приходилось бывать, но тут вдруг я с особой ясностью понял, что выхода нет, и от меня ничего не зависит. Минуты стали казаться вечностью. «Может, и не убьемся, — сказал Мишка, — в болото куда-нибудь сядем, но судить точно будут!» Сидевший на месте второго пилота командир отряда Ан-2 молча вытирал платком мокрый лоб. Только опустит платок, а лоб снова покрывается испариной. Не знаю, как бы я пережил все это, если бы со мной был сын Вадька.

На остатках горючего Мишка заставил самолет набрать высоту и повел к открывшемуся в разрывах облаков Нелькану. Самолет, как бумажный змей, бесшумно спланировал на окраину поселка.

 

- 230 -

«Считай, мы сегодня родились второй раз», — сказал Мишка Гастелло, единственный из нас, кому после приземления нельзя было выпить. Это один из немногих случаев, когда я позволил себе вместе со всеми хватить полкружки спирта.

Еще история. Летели мы с Колей Шуткиным с Лантаря в Николаевск. Над Татарским проливом застучал двигатель. А в проливе внизу — косатки.

— Коля!.. !...! — как с тобой ни полетишь, каждый раз приключения...

— Ты же знаешь, на чем летаем, — оправдывается он. — В крайнем случае на Шантары сядем.

— А там что, аэродром?

— Нет, к берегу, на воду.

— Я показываю вниз на косаток...

— А они людей, кажется, не едят, — уговаривает судьбу Коля. Может, и не едят. Все-таки, Коля — потрясающий пилот: со стучащим двигателем мы дотянули до базы.

В другой раз вертолет Ми-8 уносит в Охотское море, а он не жет выбраться — сильный боковой ветер. Тогда минут сорок тоже показались вечностью.

А вообще таких случаев я могу вспомнить без счета и не только связанных с авиацией.

Помню переправу через Мякит на Колыме. Май месяц, лед еще не весь сошел. Мы с Толей Сайко и Васей Чупраковым на ЗИЛе-157 подъезжаем к реке. В кузове четырехтонная электростанция. На другом берегу нас должен ждать бульдозер.

Помигали фарами, постояли.

Из темноты — ни огонька.

Спустились ниже по течению километра на три, где Мякит шире и мельче, начали переправляться. На середине реки машина заглохла. Взобрались на крышу кабины, время от времени она содрогается под ударами льдин. Течение сильное. Стоим и понимаем, что скоро машина перевернется. Что делать? Кому-то надо идти за помощью. Сбрасываю сапоги, верхнюю одежду, спрыгиваю в воду и, где вброд, где вплавь, добираюсь до другого берега.

Луна светит, красота... А я карабкаюсь, мокрый, по наледи и думаю: «Ну есть ли еще на всем белом свете хоть один идиот в таком же положении?»

 

- 231 -

Подбегаю к домикам — и замираю. Огромная, как теленок, собака молча смотрит на меня, видимо тоже с испугом. Я поднял какой-то камень, и тут распахнулась дверь, меня увидели... Все побежали к реке.

Еле успели вытащить машину, еще немного — и ее перевернуло бы.

 

Или еще история. Была зима. Мы ехали на двух «Уралах». Одна машина заглохла, нам пришлось тащить ее на буксире. Машину оставили на зимовье в 58 километрах от основной базы Белькачи. На второй машине поехали с Жорой Джангировым. Я его еще спросил, уверен ли он, что мы доедем — с ней мы тоже уже несколько раз мучались. И вот, не доезжая 25 километров до Белькачей, машина глохнет. Сделать с ней уже ничего не могли. Пришлось идти пешком. Можно представить: мороз минус 50, два часа ночи. Не доходя нескольких километров, измученные, останавливаемся. Жорка жалуется, что отмерзают пальцы на ноге. Я его успокаиваю: «Ты сейчас об этом не думай, нам нужно обязательно добраться». «Как не думать? — отвечает он зло. — Как я на пляже без пальцев буду?» Было смешно и страшно. «Жора, — твердил я, — нам самое главное — добраться».

И вот она — база. А перед ней наледь. Обойти ее невозможно: тянется далеко в обе стороны. Придется идти напрямую по наледи. Через некоторое время нас растирают спиртом, отпаивают. И уже потом, смеясь, рассказываю ребятам о Жоркиных переживаниях, как он будет выглядеть на пляже.

 

Когда моему сыну исполнилось восемь лет, я стал брать его с собою. Мне хотелось, чтобы он посмотрел, как работают люди. Якутия, Охотское побережье, Приморье, Бодайбо, Урал — где он только не побывал! И почти везде — приключения.

Однажды на Алдане ночью пробило днище катера, и тот затонул у берега. Мы с Вадимом добирались до Учура на моторной лодке какого-то якута. Отплыли километров пятьдесят, и мотор заклинило. Лодку по течению несло в сторону Учура. У нас была только банка сгущенки. Через двое суток нас разыскал и подобрал вертолет.

Вадька часто попадал со мной в передряги. Я очень переживал и волновался за него, но продолжал возить повсюду с собой. Очень уж хотелось, чтобы он многое увидел.

 

К октябрю 1976 года артель «Восток» закончила промывочный се-юн. Старатели сидели на чемоданах. Все довольны заработками,

 

- 232 -

мысли устремлены домой, к семьям. Суетное, радостное, счастливое время. Можно набираться сил до весны — до начала нового сезона. В эти дни я находился на базе в Хабаровске. Собирался лететь в Пятигорск. Хотя я частенько звоню домой, душа все равно не на месте. Римма часто болеет — колымский климат не дает забыть о себе. Неожиданный звонок из «Приморзолота»:

— Вадим, это Нестеров. Ты не мог бы срочно подъехать?

Он сменил Нахалова на посту директора комбината.

— Мне позвонили из Москвы, — объяснял Нестеров. — Не хватает шестьдесят килограммов золота. Просили, и очень просили сделать все, чтобы это количество восполнить.

Оказывается, комбинат выполнил и перевыполнил план, но позвонили из «Главзолота»: главку для выполнения плана по Союзу не хватает этих шестидесяти килограммов, и нет другого реального выхода, кроме как считать это долгом «Приморзолота». Главк ждет срочного погашения. Нестеров обязан доложить о выполнении к вечеру... Но сезон закончился, на предприятиях и в артелях люди разъезжаются.

— Но что тут можно сделать? — не понимал я.

— Может, поступим так, Вадим. Я доложу вечером о выполнении плана за счет «Востока». Покажу в сводках добытые вами дополнительно шестьдесят килограммов, а вы, может быть, что-нибудь придумаете?

Как я понимал директора комбината! Но то, что он мне предлагал, было чистой припиской, за которую я мог получить три года тюремного заключения. По меньшей мере. Нестеров не хуже меня осознает, в какое положение ставит нас обоих и особенно — наш коллектив. Он мог бы назвать множество понятных производственникам причин, по которым сейчас невозможно выполнить задание главка. Но мы оба знаем, что слушать его никто не будет. Потом что план — только план! — требует от «Главзолота» Минцветмет, а от Минцветмета — Советское правительство, которое уже подготовило рапорт ЦК КПСС. Я представил руководителей этих струй тур, их такой же несчастный вид, как у моего собеседника и, хотя никогда не испытывал к высокому начальству особого почтения, тут вдруг понял, не могу объяснить почему, что у меня язык не повернется сказать «нет». Для Нестерова, всегда нас поддерживающего, я был последней соломинкой, за которую он мог ухватиться.

Мы помолчали, глядя друг другу в глаза.

— Хорошо, — сказал я, — докладывай. Что-нибудь придумаем.

 

- 233 -

Я вернулся на базу и по рации связался с участками.

— Слушайте меня внимательно. Во что бы то ни стало нам нужно добыть еще шестьдесят килограммов золота. Кстати, синоптики сообщили: идет теплый циклон. Завтра я вылетаю к вам.

— Вадим Иванович, половина ребят уже на летном поле с чемоданами!

— Скажите, я прошу задержаться. Очень прошу!

— Вас поняли.

Не спрашивая, что происходит, старатели вернулись на участки, принялись заново запускать промывочные приборы, разогревать бульдозеры. Конечно, чертыхались, ничего не понимая, ругали меня, на чем свет стоит, но не ослушался ни один. Расспрашивали друг друга, что случилось, и передавали из уст в уста единственное, что знали от председателя — идет теплый циклон! Про циклон я, конечно, придумал, но стихия меня не подвела. Через несколько дней действительно потеплело, начал таять выпавший в горах снег.

Работа закипела. Участки снимали за день по семь-восемь килограммов. Дней через десять мы сдали 96 килограммов золота, и 26 октября стали собираться по домам, на этот раз — бесповоротно.

— Вадим, — кричал в трубку счастливый Нестеров, — ты меня вытащил!

А я подумал, что, разрешив Хабаровску отрапортовать о дополнительном золоте артели «Восток», которого тогда в помине не было, эти десять дней сам себя спасал от неизбежного следствия и суда.

И вспомнилось: два приятеля — один идет воровать, второй спрашивает: «Коля, ты скоро придешь?» Тот отвечает: «Часа через два или лет через десять». Как-то я рассказал это Володе Высоцкому — он очень смеялся.

На берег Охотского моря со мной пришла группа старателей с Алдана, некоторых приняли в артель на месте. В числе новичков, оставшихся на многие годы, были очень интересные люди, о которых хочется рассказать — пусть хоть коротко.

Звонит мне главный инженер объединения «Приморзолото» Дмитрий Таюрский.

— Вадим, поговори с моим знакомым и, при возможности, возьми его на работу.

Ко мне заехал молодой человек, он казался застенчивым. Совершенно не скрывал того, что не имеет опыта работы на производстве. Он не намерен был задерживаться в артели больше чем на сезон:

 

- 234 -

ему нужно было купить сестре квартиру. Глядя на него, я подумал: сможет ли этот худощавый интеллигентный молодой человек найти общий язык и сработаться с нашими суровыми колымчанами? В то же время меня тронула его откровенность.

— Вы очень рискуете, — сказал я ему. — Можно, конечно, за сезон заработать на квартиру, но не исключено, что не выйдет даже ваших твердых ста двадцати.

— С вами я согласен рисковать, — ответил он.

Так в артели появился Сергей Зимин, задержавшийся у нас на двадцать с лишним лет. Прекрасный специалист, он работал вместе со мной на Дальнем Востоке, в Сибири, на Урале и в Коми. Стал отличным организатором горного производства.

Уже работая в Бодайбо, он познакомил меня с Михаилом Алексеевым и Виктором Леглером, с которыми учился в Москве. Они пришли, как и Зимин, только на сезон, а работали до разгрома «Печоры».

 

Виктор Леглер. Мне нравился этот спокойный человек — своей начитанностью, удивительным тактом в общении с людьми. Он никому не пытался навязать свое мнение, но оброненные им спокойно, тихо, с мягкой улыбкой два-три слова бывали окончательными, ставящими все на свои места.

Виктор — глубоко верующий человек, что в то время доставляло много неприятностей. Сколько раз мне приходилось спорить с приезжавшим московским начальством, которое возмущалось, увидев у Леглера иконы.

Приходя в бешенство от нашей бестолковой экономики, от растерянных действий властей, я сгоряча выговаривал Виктору:

— Ты говоришь, Бог есть? Почему тогда Кремль не провалится?!

Он кротко улыбался:

— Боюсь, Вадим Иванович, за такие разговоры вам не дадут Героя Соцтруда...

В «Лене» и «Печоре» Леглер станет главным геологом артели и проработает десять лет — до разгрома.

После «Печоры» Виктор Леглер, кандидат геологических наук, будет приглашен вести работы по золоту в Гане, Сьера-Леоне, Боливии... Везде он будет исповедовать дорогую ему идею обустройства жизни на началах нравственности — жизни как человека, так и общества. Последние годы Виктор работает в Мали.

 

- 235 -

Многолетняя совместная работа связывает меня с Михаилом Алексеевым. Это отличный специалист и в высшей степени порядочный человек. Он учился вместе с Зиминым и Леглером в Московском университете и так же занимался научной работой. Узнав от однокашников об артели, пришел к нам в «Лену» участковым геологом. Никогда не унывающий и остроумный, он становился душою любой компании, будь то инженеры-интеллектуалы за круглым столом или бульдозеристы в бане. В мае 1979 года с первым нашим десантом высадился на Приполярный Урал, где должна была разворачиваться «Печора». Семь лет спустя на его долю выпадет последним «покинуть мостик» — в должности председателя ликвидкома уничтоженной «Печоры».

 

Марк Масарский, философ по образованию, работал в нашей артели начальником отдела кадров.

В период нападок на «Печору» Масарский, секретарь правления артели, тоже был в числе активнейших защитников кооперативного движения.

 

Леня Мончинский. Коренной иркутянин, известный в Восточной Сибири журналист, он пришел в артель, когда мы начинали работать в Бодайбо, на притоках Лены. Леня в те годы, не оставляя работу в артели, вместе с Владимиром Высоцким написал роман о людях и нравах уголовной Колымы 50-х — 60-х годов. В самые трудные для нас дни он опубликовал в журнале «Коммунист» статью в защиту «Печоры». Мончинский на той публикации не успокоился. Он написал об артели новый очерк, еще более аргументированный и острый, и когда тому не нашлось места в советских изданиях, он предложил его эмигрантскому журналу «Вече». Знал, что публикация вызовет к нему повышенный интерес органов госбезопасности. Но это уже характер.

 

Ефим Фавелюкис. Он приехал к нам из Одессы, где работал экономистом на госпредприятии. Посмотрев на него, я сразу предложил ему должность в руководстве. Два десятка лет совместной работы не дали мне повода усомниться в правильности принятого решения. А Ефима тогда очень удивило, что я не стал смотреть его трудовую книжку. Да я никогда их не читал: важнее видеть лицо человека, чем «лошадиный паспорт»! За короткое время этот прекрасный экономист впишется в коллектив. Он из тех, кто предпо-

 

- 236 -

читает не искать выхода из неприятной ситуации, а просто в такие ситуации не попадать.

 

Эти широко образованные, умеющие думать и по-настоящему работать люди удивительно легко и быстро стали своими в довольно закрытом сообществе, где укоренилось недоверие к «интеллигентам». Я назвал далеко не всех. Просто в дни гибели «Печоры» — постоянно возвращаюсь к тем событиям как к труднейшему испытанию, через которое предстояло пройти каждому из нас и сделать выбор — у всех на слуху были эти имена. Имена тех, кто до конца и яростно защищал артель, а с нею шанс российской экономики «вытащить себя за волосы».

Вскоре, приобретя некоторый опыт личного общения с многочисленными политическими фигурами России периода перестройки, я не раз пожалею о том, что реформаторам не довелось пройти подобной школы. Многому могли бы они поучиться у блестящих профессионалов, практиков.

 

Однажды, когда я находился в Москве, меня попросили (но так, что я не мог отказать) взять на работу в артель секретарем парторганизации бывшего работника какого-то райкома. Он оказался представительным мужчиной, на внешность которого трудно было не обратить внимания. Когда мы с ним прилетели в Хабаровск, главный инженер Зимин спросил меня:

— А что он за человек?

— Ну, Сережа, я точно не знаю.

— Он хоть умный?

— Полетишь с ним на участки, узнаешь.

С ними летели еще несколько наших геологов и механиков. В самолете новичок сидел рядом с геологом Федоровым, с ним и беседовал. Нового секретаря интересовало, что у нас за люди. Федоров объяснял: люди разные. «Вот сейчас прилетим в Аян, там есть горный инженер Радин. Интересный тип! Ему нравится походить на Ленина: он так же носит кепку и картавит. Но немножко ненормальный. Может ни с того ни с сего укусить».

У нас действительно работал прекрасный горняк, на самом деле картавил, была у него слабость — выпивал, из-за этого и погиб через несколько лет, выпав из вертолета. Но это случится потом, а теперь, прилетев с гостем в Аян, знакомя его с Радиным, Федоров представил спутника: «Это наш новый парторг», — и тихонько до-

 

- 237 -

бавил, чтобы слышал только горняк: «Когда будешь говорить, наклоняйся ближе к уху, он плохо слышит». Можно представить, как тот шарахался при каждом наклоне к нему картавившего Радина.

В другой раз Федоров и новый секретарь летели на участок Володи Топтунова. И тут Федоров говорил, как бы между прочим: «Замечательный человек... К несчастью, у него открытый сифилис». Когда прилетели на участок, и Топтунов пригласил нового секретаря пожить у него в квартире, тот предпочел большую часть ночи прогуливаться по поселку.

Вопрос Сережи Зимина «Он хоть умный?» напомнил мне другой эпизод, случившийся в поселковой гостинице. Это был барак, в котором стояли в два ряда 30 коек и были две железные печки. Десятка два наших старателей и летчики двух самолетов Ан-2 только побросали на кровати свои вещи, как входят две девчонки лет по пятнадцать. Одна из них, обращаясь ко всем, говорит: «Кто хочет?» Общий смех, летчики и горняки знают друг друга. А секретарь парторганизации — он всегда секретарь! — возмутился: «Как нам не стыдно!» Девчонка посмотрела на него с жалостью: «Красивый, а дурак!» Печки в бараке топились, было жарко, девочки ходили голыми. Секретарь, наверное, покинул бы барак, но на улице было холодно. А лихая девчонка время от времени вызывающе подходила к его койке, улыбаясь: «Красивый, а дурак!»

Федоров был мастером на розыгрыши. В Якутии, в Аянской автоколонне, которая работала с нашими шоферами, был алданский механик по имени Олег. Бывают такие люди, которых окружающие терпеть не могут. Вероятно, к ним относился и Олег, успевший напакостить всем. Шоферы настолько ненавидели его, что однажды, ругаясь с ним, пригрозили: «Если будешь таким, то точно когда-нибудь станешь не Олегом, а Ольгой». Однажды над ним подшутили довольно зло. Нужно сказать, что, если так по-сволочному поступили бы с другим человеком, шутника могли буквально разорвать. Тот же Федоров вернулся из Алдана, где жила жена этого механика, и рассказал историю в кругу шоферов, но так, чтобы слышал Олег. В Алдане, говорил Федоров, он познакомился с симпатичной женщиной (назвал имя жены Олега), был у нее дома. И Федоров начал рассказывать с подробностями, о которых постарался разузнать в Алдане, какая в квартире мебель, какие книги, даже какая кошка. Механик, не дослушав рассказ, схватил машину и рванул в Алдан. А расстояние от Белькачей до Усть-Маи, от Усть-Маи до Якутска, от Якутска до Алдана — полторы тысячи километров... И такими бывали «шутки».

 

- 238 -

Женя Луговой, работавший главным инженером, додумался в присутствии первого секретаря Аяно-Майского райкома партий) рассказать анекдот о том, как русский и якут на охоту собирались. Тот обиделся: «Чтобы вы знали, якуты никогда не были дурнее русских. И даже англичан!»

Лугового я за глупость отчитал, а в голове вертелось лагерное: «Этап пришел — два фраера и якут». И вспомнился еще один «представитель власти».

С пилотом Сашей Ногтевым мы летали очень часто. Позже он стал командиром Ту-114 на маршруте Москва — Хабаровск. А в тот раз вылетали из района в Якутск, загрузившись мороженой рыбой. Экипаж очень торопился. Смотрят — на рыбе лежит, свернувшись, человек. Второй пилот пинает его ногой, спрашивает: «Ты как сюда, бога мать, попал?» Тот, совершенно пьяный, бормочет: «Кеска… депутат... комперенция...» — и ни слова больше. Пилот снова спрашивает его, ответ тот же: «Кеска... депутат... комперенция...»

«Что с ним делать?» — спрашивают у командира. «Тащи его, суку, за ноги!» По мороженой рыбе Кешка легко скатывается и остается на полосе.

Когда прилетели в Якутск, к самолету подъезжает легковушка; у командира спрашивают: «Где депутат? С вами должен был прилететь». «Наверное, остался там, в поселке», — пожимали плечами летчики.

 

К середине 70-х годов вся хабаровская золотодобыча держалась на двух артелях — «Востоке» и созданном нами же «Амуре». По ходатайству комбината «Приморзолото» группу старателей представ вили к правительственным наградам. Не скажу, что мы были честолюбивы, поощрениями нас особенно не баловали, но распространившаяся по участкам новость радовала даже тех, кого в списка счастливчиков не было. А я в этих списках был, да еще на первом месте. Меня представили к ордену!

Когда я уже находился в Москве, мне позвонил мой заместитель Геннадий Комиссаров: первый секретарь Аяно-Майского райкома партии, который должен был визировать список представляемых к наградам, мою фамилию вычеркнул.

У меня потемнело в глазах.

Я нисколько, на самом деле, не дорожил ожидаемым орденом или медалью, но никогда мне не было так больно и обидно. Ведь это же я создал артель «Алдан», теперь переименованную в «Амур»,

 

- 239 -

и артель «Восток» тоже создал я, а не кто-то другой. И опять же я — простите, но именно я! — первый организовал добычу золота в этих районах. За что ко мне так?!

Разве моя обида не понятна?

Я позвонил в «Главзолото» Владимиру Григорьевичу Лешкову и попросил направить меня куда угодно в другой регион. Он поговорил с Иркутском (когда-то он начинал в тресте «Лензолото» техническим руководителем) и предложил мне организовать артель на Ленских золотых приисках. «Там отличные места!» — убеждал он.

Вскоре я прилетел в Хабаровск и зашел в «Приморзолото» к Борису Николаевичу Нестерову.

— Да ты что! — директор комбината был ошеломлен. — Что произошло?

Я не стал вдаваться в подробности.

— Борис Николаевич, мы прекрасно работали вместе столько лет. Если не хочешь со мной поругаться навсегда — отпусти.

— Но за тобой потянутся люди!

— Обещаю, артель «Восток» будет работать, как прежде. Председателем предлагаю Геннадия Малышевского. Уверяю, он справится.

До разговора с Нестеровым я успел слетать в Иркутскую область, на берега Витима и его притока Бодайбо, посмотреть Ленские золотые прииски, где до революции было одно из крупнейших золотодобывающих предприятий Восточной Сибири. Ленским расстрелом 1912 года исчерпывались тогда мои представления о территории, где мне предстояло опять все начинать с нуля.

 

 
 
Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=7074

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен