На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Глава 8 СУД ::: Соболев Н.П. - Держись, Коля! ::: Соболев Николай Павлович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Соболев Николай Павлович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Соболев Н. П. Держись, Коля. – Казань : Дом печати, 2003. – 454 с. : портр., ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 79 -

Глава 8

СУД

 

С июня 1942 года по 15 января 1943-го — еще до суда мне пришлось хлебнуть «прелестей» гулаговской жизни в Орском лагере Оренбуржья (тогда Чкаловской области). В течение трех месяцев после полугодового пребывания в камере предварительного заключения мне пришлось махать ломом и киркой на добыче камня в огромном карьере. Что и говорить — работа была еще той, про которую говорят, что от нее кони дохнут. А после карьера «посчастливилось» еще три месяца разгружать думпкары — полувагоны грузоподъемностью шестьдесят и более тонн от медеплавильного шлака. Отбивать на ветру при 30 -градусном морозе примерзший к стенкам думпкара шлак — занятие, прямо скажу, не из приятных. Особенно, если на тебе лишь замызганная фуфайка на рыбьем меху, а на ногах чуни и силенок — с воробьиный нос, поскольку я к тому времени уже представлял собою форменного доходягу, то есть совершенно истощенного человека. Эти испытания, необоснованно выпавшие мне, тогда девятнадцатилетнему сельскому пареньку, на всю жизнь оставили в душе горькую неизгладимую отметину...

С пеной у рта мне часто приходилось доказывать своим бригадникам по работе, что я еще не осужден и нахожусь в лагере, не имея вынесенного судом срока, поскольку самого суда еще не было. Не верили, утверждая, что подобного не бывает. А вот было!

В середине января 1943 года мои лагерные муки закончились — меня этапировали в Чкаловскую областную тюрьму. Од-

 

- 80 -

нако на смену физическим мукам пришли не менее горькие душевные: ни на час не оставляли тяжкие думы о том, что со мной будет, что ждет меня впереди?

Через два месяца последовало этапирование в Бугуруслан, а оттуда на изможденной лошаденке повезли меня в родное село Секретарку Чкаловской области, расстояние до которого было не менее восьмидесяти километров. Везли меня как государственного преступника — под охраной двух конвоиров с винтовками. В пути часто останавливались, чтобы подкормить лошадку, ну и солдаты не прочь были лишний раз погреться от холода чайком. При этом и мне кое-что перепадало от хозяйки, принимавшего нас дома — кружка молока с ломтем хлеба, вареная картошка...

В Секретарку, бывшую райцентром, приехали глубокой ночью, и меня определили в ту же холодную камеру предварительного задержания, где я уже имел честь отсидеть два месяца после ареста 23 декабря 1941 года. Камера, как и тогда, при аресте, оказалась не безлюдной, в ней находилось человек восемь, и все мне не знакомые. Я тут же лег на голые нары, подложив под себя грязную, изношенную телогрейку, которую выдали мне в Орском лагпункте взамен украденного моего пальто.

При самом богатом воображении камеру нельзя было представить уютной. Стены ее никогда не видели побелки, потолок от обильного курения прокопчен до черноты. Дощатый пол сроду не мылся, разве что раз в полмесяца подметался. Маленькое оконце под потолком, забранное решеткой, не имело форточки, и воздух был тяжел от дыхания людей да от пронзительно вонючей параши, стоявшей возле двери.

Я был лишен права получать передачи, как и права на свидания. И когда кто-то из сокамерников получал передачу, я ничего не мог с собой поделать: как голодная собака, судорожно глотая слюну, неотрывно смотрел, как счастливчик ест и иногда удостаивался подачки.

Дни тянулись мучительно медленно и казались невероятно долгими. Так в этой камере миновала вторая половина марта, прошла и большая часть апреля. С наступлением весны в обители нашей стало теплее, а, выходя на прогулку, мы с наслаждением вдыхали теплый апрельский воздух и слушали возбужденный гомон грачей, вивших гнезда на макушках тополей, ив и ветел, росших по берегам недалекой от нас безымянной речушки.

 

- 81 -

Суд по каким-то неведомым мне причинам вновь и вновь откладывался. Наконец, 30 апреля в девять утра меня вызвали без вещей на выход. Поднявшись с нар и переступив порог камеры, я онемел: передо мной в форме сотрудника НКВД стоял... мой бывший одноклассник Гена Захаров! Он-то и должен был вести меня до здания районного нарсуда, где состоится заседание по моему делу. Рядом с Геной стоял его напарник, мне не знакомый. Придя в себя, только собрался сказать ему радостно «Здравствуй!», как он свинцово-казенным голосом громко скомандовал: «Руки назад! Идти, не отставая от переднего конвоира!» Невольно вздрогнув от зычности его голоса, я отвел руки за спину и зашагал за незнакомым конвоиром.

Захаров сильно возмужал, раздался в плечах, раздобрел лицом. Глаза его навыкате смотрели на меня сурово и отчужденно. Он и в школе выделялся среди нас, сверстников, крупной фигурой и физической силой. Форма энкавэдэшника, надо сказать, ему явно шла.

По пути в нарсуд я невольно вспоминал про себя отдельные эпизоды школьной жизни, где мы вместе с Генкой «солили» уроки, допоздна гоняли в школьном дворе футбольный мяч, устраивали разного рода проказы... А сейчас он с винтовкой вел меня в суд, время от времени зычно выкрикивая: «Подтянуться! Шире шаг!» Но не мог я никак прибавить шагу — семнадцать месяцев лагеря и тюрьмы истощили мои силы. Высокий и страшно худой, в грязных лагерных штанах, больших не по размеру кирзовых ботинках, подошва одного из которых отстала и хлопала, я еле передвигал ноги.

Вот, наконец, и здание суда, старое, скособоченное. Через подслеповатые сени меня завели в небольшое тусклое помещение, где стояло несколько обшарпанных скамеек, и указали сесть на одну из них. Проморгавшись от предательски набегающих слез, я увидел впереди длинный стол, покрытый зеленым сукном, и трех сидящих за ним человек — женщину и двух мужчин. Вглядевшись, в одном из них я с ужасом узнал своего бывшего по седьмому классу учителя истории Леонида Ильича, молодого, броского симпатичной внешностью мужчины. На лбу у меня мгновенно выступила испарина, я готов был провалиться сквозь землю от стыда перед Леонидом Ильичем: его недавний ученик — преступник! Мало того — в женщине я узнал Галину Ивановну

 

- 82 -

Стуликову, секретаря райкома партии по идеологии, приходившуюся родственницей мужу моей родной сестры!

Сидевший между ними пожилой мужчина — председатель суда — взял со стола колокольчик, тряхнул им и торжественно объявил, что выездная сессия Чкаловского областного суда по делу Соболева Николая Павловича объявляется открытой. Назвав себя и сидящих по бокам у него членов суда, он начал читать вслух мое обвинительное заключение. В зале больше никого не было, кроме застывших по бокам двери конвоиров и пишущей чернильной ручкой за столом сбоку женщины средних лет — секретаря суда.

Я старался вникнуть в смысл произносимых председателем слов и ничего не понимал — в виски больно стучали непрерывные молоточки. Закончив читать, председатель наклонился вперед в мою сторону и велел мне встать. Я неуклюже поднялся. Он снял очки с носа и, вертя их в руках, спросил меня:

 — Вам понятно, что вы обвиняетесь по статье 58, пункт 10, за антисоветскую пропаганду, выразившуюся в восхвалении немец кой военной техники и неверии в нашу победу над врагом?

Я растерянно молчал. Тогда председатель суда грозным тоном продолжил:

 — Вы вели антисоветскую пропаганду среди колхозников в селах, где бывали, работая налоговым инспектором. Следствием это установлено и доказано. Вам ясно?

С трудом сглотнув подступивший к горлу комок, я глухо произнес: «Да» и, помедлив, добавил: «Я этого не говорил». Последние слова не понравились судье, и он резко повысил тон: «Следствием доказано, что говорили!» После чего решительно встал, и суд удалился на совещание. Я же остался сидеть на скамье, с трудом начиная осознавать, сколь серьезная угроза нависла над моей головой. Все месяцы досудебного заключения я был твердо убежден, что произошла какая-то страшная ошибка, что я ни в чем неповинен, что на суде выявится эта ошибка и будет исправлена.

Через пять — семь минут состав суда вернулся в зал, и женщина-секретарь на ходу громко приказала: «Встать, суд идет!» Председатель стал оглашать приговор. Мне были вынесены восемь лет лишения свободы с последующим поражением в правах на

 

- 83 -

пять лет. После заключительной фразы, что приговор вступает в силу немедленно и срок моего наказания исчисляется со дня ареста, судья распорядился конвоирам взять меня под стражу и препроводить в камеру предварительного заключения.

Триста метров, отделявшие здание суда от КПЗ, я прошагал, механически переставляя ноги и не видя ничего перед собою. Очнулся от крика, в котором узнал голос отца. Он кричал мне, что добивается со мной свидания.

 — Не разговаривать! — сердито заорал на нас Захаров.

Не помню, как оказался снова в прежней камере. Помню лишь, что, рухнув на нары, я горько навзрыд заплакал от чувства безысходности и несправедливости, разрывавшего мне грудь...

На другой день мне было разрешено короткое свидание с отцом. Он принес мне еды, льняную рубашку-косоворотку да костюм, от которого я отказывался, говоря, что в лагере у меня его отнимут или украдут, но отец настоял на своем. На прощанье мы с ним обнялись и расцеловались, и за ним закрылась дверь. Больше я не видел его никогда, он умер, пока я «тянул срок», о чем я узнал лишь после освобождения.

Все последующие дни я мучительно думал: кто меня оклеветал? Вновь и вновь перебирал в памяти подробности своих поездок и встреч в колхозах с людьми, разговоры с ними. Ответа не находил. Но однажды на прогулке во дворе тюрьмы меня словно током пронзило: я вспомнил! Вспомнил неожиданную и короткую встречу в селе Татарский Кандыз с начальником районного НКВД капитаном Николаевым. Состоялась она на тамошнем базаре у воза колхозника, продававшего тушку барана.

И как капитан Николаев состряпал на меня дело, я по сей день не знаю. Недаром меня возили по тюрьмам и лагерю до суда аж семнадцать месяцев...

Забегая вперед, скажу: отбывая свой срок наказания во многих лагерях ГУЛАГа, я весьма часто вспоминал слова капитана Николаева — «Сопляк, ты еще пожалеешь!»

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru