На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ГЛАВА 3 ::: Поль И.Л. - Оглянись со скорбью ::: Поль Игорь Леонидович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Поль Игорь Леонидович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Поль И. Л. Оглянись со скорбью : История одной семьи. - Иркутск : Сиб. кн. изд-во, 1991. - 192 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 33 -

ГЛАВА 3

 

Из которой совершенно неясно - почему, но вполне ясно –

каким образом я лишился отца, а мама мужа...

 

Отца арестовали через два дня после моего отъезда в пионерский лагерь. Произошло это на работе, чинно, спокойно, вежливо, без суеты. Тогда многих именно так и брали - вежливый звонок по телефону, убедительная просьба зайти после работы в управление НКВД для беседы, «мы вас долго не задержим», при этом называется номер кабинета, «вас там будут ждать, пропуск уже выписан, пожалуйста, не опаздывайте». И все, и никаких хлопот. Никаких специальных задержаний, неприятных сцен при этом, сопровождений под конвоем - все это было ни к чему. Да и действительно - чего бояться? Ничто не предвещало беды, жизнь текла нормально и спокойно во всех отношениях, и никому в голову не приходило, по крайней мере в Чите того времени, что тебя могут вдруг и без всякого повода арестовать, да еще как «врага народа». Все спокойно, в меру своих сил и даже больше, трудились, чувствуя себя под надежной защитой новой сталинской конституции, принятой не более полугода назад, на весь мир провозглашенной самой демократической из всех конституций, когда-либо

 

- 34 -

существовавших, ибо в ней, и об этом повсюду и постоянно сообщалось, получил свое выражение высший тип демократии - социалистическая демократия.

Видимо, звонок из НКВД был во второй половине дня, иначе бы отец сказал о нем маме, а может, и не сказал бы - ничего особенного в том, что с ним хотят поговорить органы правопорядка, может быть, что-нибудь в связи с последней аварией на дороге, мало ли что. Вот так по звонку, по приглашению, ничего не ведая и надеясь не очень опоздать к обеду, люди как бы сами шли арестовываться.

В день ареста мама встретилась с отцом во время обеденного перерыва. Она уже более года работала корректором в редакции газеты «Забайкальский рабочий», и сейчас забежала в управление дороги, чтобы попросить отца зайти после работы в аптеку и выкупить заказанные по рецепту лекарства. Мама уже давно была дома, посматривала на часы, пора бы Лесе прийти, а его все нет. Сначала она подумала, что он, возможно, задержался в аптеке, не готовы лекарства, но когда начало темнеть, она встревожилась не на шутку. Конечно, бывало и раньше, что отец задерживался на работе или заходил куда-нибудь, но он всегда об этом предупреждал. Поздно вечером мама побежала к Богдановым, может Гриша знает, в чем дело. Тот тоже не знал, но сообщил, что, как сказал ему Лёся, его просили после работы зайти ненадолго в управление НКВД - может там задержался? Но когда мама вернулась домой, а отца все еще не было, она поняла, что пришла бела и эта бела связана с вызовом.

Всю ночь она не сомкнула глаз, а утром прибежала

 

- 35 -

в управление НКВД.

- Извините, пожалуйста, - застенчиво улыбаясь обратилась она через окошечко к дежурному, - мне передали, что вчера вечером после работы моего мужа Поль Леонида Эмильевича вызывали сюда. Он, случайно, не у вас?

- Сейчас посмотрим, - ответил дежурный и куда-то заглянул. - Да, он у нас.

- Не могли бы вы сказать, когда он освободится? - вопрос давался маме с трудом, она все еще не могла осознать реальность случившегося и даже в душе надеялась, что дежурный просто ошибся, и пока она здесь с ним разговаривает и попусту тратит время, Лёся уже дома или на работе.

- Да вы не волнуйтесь, гражданочка. Разберутся с ним, и выйдет, куда денется, - спокойно ответил дежурный с таким видом, будто речь шла о просто затянувшейся беседе. -  стоит ли об этом волноваться.

Мама поблагодарила и по пути домой узнала, что на работе отца нет; не было его и дома. Мама сразу же пошла к своему дальнему родственнику-юристу, рассказала ему обо всем, спросила - что делать? Тот развел руками, и хотя не хотел еще более расстраивать маму, вынужден был признать, что дела плохи, коль скоро здесь замешано НКВД.

На следующее утро мама снова отправилась в управление, увидела там нескольких встревоженных женщин и среди них двух своих знакомых - Настеньку Калинину, жену начальника политотдела дороги, и Соню Кудрич, жену начальника паровозоремонтного завода. От них она узнала, что в один день с Лёсей и на сле-

 

- 36 -

дующий день были произведены и другие аресты, причем в основном лиц начальствующего состава: брали и с работы, и ночью на дому.

Никто ничего о своих мужьях не знал, сотрудники НКВД, к которым они обращались, отделывались ничего не значащими ответами. Все были в полном недоумении и растерянности, и многие из жен, обивавшие пороги управления НКВД в эти первые дни, считали все это каким-то недоразумением, которое вот-вот должно разрешиться, и даже пытались шутить на этот счет. Но постепенно шуток становилось все меньше, а слез все больше. По городу поползли слухи о массовых арестах и не только среди железнодорожников. В течение этих трех дней были арестованы еще двое наших знакомых, сослуживцы отца Могилев и Гигарсон.

На четвертый день после ареста отца к нам в дом вдруг пожаловал сотрудник НКВД, представился следователем и вежливо попросил маму уделить ему несколько минут для беседы. Та, дрожа от страха и тщетно пытаясь выдавить из себя улыбку, пригласила его присесть, думая при этом, что сейчас, слава богу, все и разъяснится. Но тот задал несколько общих вопросов, потом обошел всю квартиру, осмотрел вещи, особо заинтересовался кабинетом отца и бумагами, лежавшими на письменном столе. Одну из бумаг - черновик отчета о командировке, в которой отец был дней пятнадцать тому назад - он внимательно прочитал и спросил маму, не знает ли она, что это такое. Бумагу эту он сунул себе в карман, даже не испросив на это разрешение.

Весь визит продолжался не более получаса, и вообще было непонятно, чем он вызван - ни допроса, ни

 

- 37 -

обыска, так, общее знакомство.

- Ну, а что с моим мужем? - еле сдерживая слезы, спросила мама, видя, что следователь собирается уходить. - Ведь я ничего не знаю! За что он арестован, в чем обвиняется?

- Сейчас еще рано говорить что-нибудь определенное, да и нельзя, вы сами должны понимать это. Следствие еще не закончено, нужно разобраться в некоторых вопросах. Когда придет время, вы все узнаете... Кстати, вы можете передать мужу смену чистого белья.

На этом разговор и окончился.

На следующий день мама понесла отцу передачу. Народу за эти несколько дней прибавилось, в очереди к окошку для передачи стояли и уже знакомые маме женщины, и новые. Мама разговаривала с Настенькой, когда к ним подошли две знакомые «из первых» и по секрету сообщили, что к ним тоже приходили следователи и обоим потихоньку посоветовали куда-нибудь уехать подальше, не оставляя адреса, и что они думают воспользоваться этим советом. Они спросили Настеньку и маму, каково их мнение на этот счет, и, разумеется, мнение было отрицательным.

Маме казалась кощунственной сама мысль о том, чтобы уехать, когда Лёся находится здесь, рассчитывает на поддержку (вот хотя бы это белье), а ее и след простыл. Хороша жена! Очевидно, те две были более осведомлены и не так наивны, но только мама их больше не встречала пи здесь, в управлении НКВД, ни в последующих своих странствиях.

За какую-то неделю мама страшно осунулась и постарела. Одна из ее знакомых, еще не знавшая о сва-

 

- 38 -

лившемся на нее горе, даже не узнала ее, однажды встретив на улице, и когда мама ее окликнула, та просто испугалась происшедшей перемены - уж не заболела ли?

Когда отца арестовали, к нам сразу же переехала бабушка. Она жила отдельно, раньше к нам ходила не очень часто, так как в течение многих лет была в натянутых отношениях с моим отцом из-за одной глупой ссоры. Но сейчас все обиды были забыты и в эти тяжелые дни бабушка была единственной опорой моей маме, тем более, что после ареста отца и последующей волны арестов в городе резко изменился окружающий нас микроклимат. Люди стали бояться друг друга, перестали ходить к друзьям и знакомым, ну а к тем, на кого НКВД наложил лапу, и подавно.

Самые близкие мамины подруги, желая ее утешить, крадучись приходили к нам ночью, не дай бог увидят соседи. Некоторые «подруги» вообще старались не появляться рядом с нашим домом, а при случайных встречах делали вид. что не заметили, или переходили на другую сторону улицы. Надо сказать, что такие меры предосторожности были отнюдь нелишни: в эти тревожные дни, когда город был полон слухов о массовых арестах и когда этому невольно стали искать объяснения, то начали выявляться такие факты, передаваемые по большому секрету от одного к другому, что сначала этому никто не хотел верить, настолько это расходилось с принципами социалистического демократизма, усердно вбиваемыми в сознание людей именно в последнее время.

Но верить все-таки приходилось. Из разговоров

 

- 39 -

«по секрету» стали известными, например, такие факты, что в течение последних нескольких лет органы НКВД создали целую систему слежки людей друг за другом - в учреждениях, учебных заведениях, между соседями и даже внутри семьи. Все это обставлялось конспиративно - завербованные в тайные осведомители давали подписку о неразглашении, в городе было несколько обычных домов, по виду ничем не отличавшихся от других, но принадлежавших НКВД, куда эти осведомители в установленное время должны были приходить и сообщать сотруднику НКВД устно, а затем и письменно все то «подозрительное», что было увидено или услышано. А видеть и слышать было просто нечего, но под угрозой и нажимом со стороны многие доносчики поневоле стали придумывать ситуации, хоть слегка пахнущие крамолой, чтобы отвести от себя беду, ну а некоторые, из числа подонков, просто воспользовались возможностью, чтобы сводить счеты с неугодными им людьми.

Неожиданную и до тех пор скрываемую тайну рассказала маме бабушка. Еще лет пять назад, когда мы жили в Зилове, к ней позвонили на работу и попросили зайти в районное отделение НКВД, при этом «со значением» рекомендуя ей никому не говорить об этом звонке. Когда бабушка в недоумении и страхе пришла в кабинет звонившего ей сотрудника, между ними состоялся такой разговор.

- Агния Михайловна Старкова? - любезно осведомился сотрудник, усадив ее напротив себя.

Комната была освещена одной настольной лампой, стоявшей на письменном столе. Абажур лампы был

 

- 40 -

ориентирован так, что весь свет падал на бабушку, в то время как сидевший напротив хозяин кабинета оставался в полумраке. Свет неприятно слепил глаза, еще более усиливая нервозность.

- Да, слушаю вас, - тихо проговорила бабушка, щурясь и стараясь не смотреть на лампу, поставленную так неудачно.

- Агния Михайловна, у меня к вам доверительный разговор и если вы будете со мной совершенно откровенны, нам от этого обоим будет лучше, - сделав паузу и улыбаясь, он добавил, - разумеется, прежде всего лучше для вас. Вы меня понимаете?

- Да, конечно, мне нечего скрывать, можете рас считывать на мою полную откровенность. Я понимаю вас, - поспешно заверила бабушка, ровным счетом ни чего не понимая.

- Вот и хорошо. Скажите, Агния Михайловна, только откровенно, как мы с вами уже условились, у вас есть ... золото? - последнее слово он произнес медленно после небольшой паузы, уставившись на нее неподвижным и испытующим взглядом.

- Золото? - оторопело переспросила бабушка. - Какое золото?

- То золото, уважаемая Агния Михайловна, о котором нам хорошо известно, и если я сейчас спросил вас об этом, так только для того, чтобы проверить, насколько вы действительно решили быть откровенной.

- Золото? - на той же ноте повторила бабушка, - У меня остались от свекра несколько золотых вещей - кольца, броши, серьги. Но разве вас это может интересовать?

 

- 41 -

- Меня все интересует, Агния Михайловна, и да же вот такой вопрос: почему вы не добавили, перечисляя золотые вещи, что у вас незаконно хранятся золотые монеты царской чеканки? - он многозначительно посмотрел на бабушку, растерянно соображавшую, откуда он все это знает. - Так как насчет продолжения с учетом совершенной откровенности?

- Да, у меня сохранились две золотые монеты достоинством по десять рублей. Просто храню как память о свекре.

- А кто был ваш свекор?

- Священник, он еще до революции умер ...

- Некрасивая картина получается, Агния Михайловна, - напустив на себя строгий вид и решив, что пора брать быка за рога. - Ваш свекор грабил простой народ, копил золото, оставил его вам, а вы вместо того, чтобы передать его советскому государству, уже несколько лет храните его у себя. Нехорошо получается... Вы, очевидно, рассчитываете, что придет время и эти царские монеты снова окажутся в ходу, а?

- Господь с вами, что вы говорите! - испуганно проговорила бабушка, тут же спохватившись. - Извините за выражение, но я всю жизнь была атеисткой, со свекром практически не жила, революцию встретила с радостью, и ни на что не рассчитываю. Господи, боже мой, - бабушку опять не туда понесло, - да я завтра же сдам эти проклятые монеты, клянусь вам, я просто не придавала всему этому значения, поверьте мне ...

- Успокойтесь, Агния Михайловна, я начинаю убеждаться, что вы действительно откровенны и достаточно патриотичны. Я вовсе не хочу подозревать вас в

 

- 42 -

негативном отношении к советской власти. И я рад этому, так как теперь могу надеяться, что вы не откажетесь помочь нам, если я попрошу вас об этом. Ведь не откажетесь?

- Конечно, я готова вам помочь, если смогу, - поспешила заверить бабушка, еще не понимая, куда тот клонит, но довольная, что доверительность разговора восстанавливается.

- Сможете, уверяю вас, сможете. Видите ли, уважаемая Агния Михайловна, не все столь сознательны и лояльны по отношению к советской власти, как мы с вами, и есть еще среди нас такие, кто недоволен и властью, и нашими порядками, распространяют всякие вредные слухи, сеют смуту, подстрекают других к недовольству и противлению. Я полагаю, что это долг каждого честного человека выявлять таких людей и не давать им порочить и подрывать завоевания революции. Я уверен, что вы так же думали об этом и до нашей встречи, не правда ли?

- Да, конечно, - вновь поспешила заверить бабушка.

- Вот и прекрасно, и раз наши мысли совпадают, я хочу вот о чем вас попросить, а точнее я просто хочу облегчить вам выполнение вашего гражданского долга. Присмотритесь к своим сослуживцам, прислушайтесь к их разговорам, проанализируйте увиденное и услышанное, и вы убедитесь, что не все так безвредны и безобидны, как это кажется на первый взгляд. И если вам что-то покажется подозрительным, расскажите об этом нам, представителям советской власти, вот лично мне, коль скоро мы с вами уже познакомились. А для этого я

 

- 43 -

вас попрошу приходить сюда, ну, скажем, чтобы это не было обременительно, один раз в неделю - пятница и 8 часов вечера вас устроит? А я всегда в это время буду вас ждать. Договорились?

- Но, простите, навряд ли я смогу быть вам полезной, - до бабушки уже начало доходить, что от нее хотят. - Дело в том, что у меня очень узкий круг знакомых, и они все мои сослуживцы, и все они прекрасные честные и преданные люди; я не только никогда не слыхала от них ничего подозрительного, но просто уверена, что они и впредь никогда ничего не скажут такого. Поверьте, это прекрасные люди, и если бы вы знали их также хорошо, как я, вы бы сказали о них то же самое ...

- И все же, Агния Михайловна, позвольте с вами не согласиться. Просто вы добрая и честная душа и хотите думать, что вокруг вас все такие. Конечно, это трудно среди многих хороших людей распознать одного-двух негодяев, но, к сожалению, они всегда встречаются в любом коллективе. Очевидно, вам сначала действиительно будет трудно самой разобраться, что к чему, так это и не столь важно - придете ко мне, как мы уже условились, расскажете, что видели и слышали, и мы уже вместе постараемся, как говорится, отделить зерна от плевел.

- Никаких но! - резко отрубил сотрудник. - Кстати, я думаю, что коль скоро мы договорились с вами о сотрудничестве, мне нет никакой необходимости производить у вас обыск на предмет обнаружения и изъятия незаконно хранящегося золота. Вполне возможно, что вы принесете пользу, которая скомпенсирует допущенное вами нарушение советских законов. Я думаю, Агния

 

- 44 -

Михайловна, - добавил он более спокойно, - что вам нет нужды и сдавать эти злополучные монеты. Забудем о них, и пусть они останутся как никому неведомая, кроме нас с вами, память о вашем свекре и о нашей сегодняшней встрече.

Заканчивая этот разговор, который до предела обессилил бабушку, сотрудник НКВД протянул ей лист бумаги и ручку.

- Агния Михайловна, вы умная женщина и сами понимаете, что о нашем разговоре вы не имеете права говорить даже самым близким людям. Считайте, что это государственная тайна и я вас об этом предупредил. Ну а чтобы все было официально, давайте оформим с вами подписку о том, что вы меня правильно поняли, да и распрощаемся до следующей встречи. И он продиктовал ей текст подписки:

«Я, Агния Михайловна Старкова, сего числа даю настоящую подписку в том, что добровольно изъявляю свою готовность сотрудничать с органами НКВД на изложенных мне условиях и обязуюсь хранить это сотрудничество в абсолютной тайне». Она машинально написала и подписала эту бумагу, думая только об одном - скорее уйти отсюда, на свежий воздух, голова раскалывается да еще этот дурацкий свет в глаза.

- Да, чуть не забыл, - сказал сотрудник, когда бабушка уже поднялась и была готова выйти. - В наших взаимоотношениях вам нет необходимости называть себя настоящей фамилией, давайте придумаем какой-нибудь подходящий псевдоним, о котором будем знать только вы и я.

Очевидно, он стеснялся сказать «кличку», что было

 

- 45 -

бы более точным во взаимоотношениях такого рода.

- О, идея, - немного подумав, продолжил он почти весело. - Вы не возражаете, если между нами вы будете фигурировать под фамилией Золотова? По-моему, это удачно придумано. Так сказать, в честь причины нашего знакомства. А если мне придется вам звонить, то я тоже буду называть себя Золотовым. Договорились? Давайте я на подписке допишу в скобках «Золотова», чтобы не забыть. И до встречи, до следующей пятницы...

Окончательно бабушка очнулась от этого кошмара только дома, и сразу стал вопрос: что делать? Придя на работу в редакцию, она просто боялась смотреть на своих коллег, старалась держаться от них подальше, не дай бог услышать что-нибудь «такое». Все-таки на четвертый день, поближе к пятнице, бабушка не выдержала и обо всем рассказала своей лучшей подруге, с которой и раньше делилась секретами самого интимного характера.

Подруга была надежна, умела держать язык за зубами, и бабушка надеялась получить от нее хоть какой-нибудь совет. К ее удивлению, та громко расхохоталась. Оказывается, месяцем раньше ее тоже вызывали в НКВД, тоже на чем-то плели паутину, и все произошло почти по тому же сценарию. Но она была женщина более решительная, решила на все это грязное дело наплевать и не казниться, и никуда больше не ходила. Пару раз ей звонил «шеф», пытался воздействовать уговорами и угрозами, но безрезультатно. После этого он перестал звонить и больше к себе не вызывал. Поэтому она посоветовала бабушке плюнуть на это дело по ее примеру, перестать терзаться и никуда не ходить.

 

- 46 -

Прошла пятница, бабушка никуда не ходила, и где-то через пару дней на работе раздался звонок с просьбой пригласить к телефону Старкову. Говорил «Золотов», говорил рассерженно и с упреком, а у бабушки был один аргумент - «не с чем идти». Разговор закончился предупреждением, что если и в следующую пятницу повторится то же самое, то могут иметь место весьма печальные последствия. Бабушка снова вся в нервах, побежала к подружке, и та, мудрая голова, посоветовала ей срочно взять отпуск и уехать куда подальше. Бабушка так и сделала и приехала к нам в Зилово, прожила с нами дней двадцать, но ничего маме не рассказала, не хотела тревожить. Домой ехать боялась, но никто больше не звонил и не вызывал.

Вот таким образом бабушка была завербована на сотрудничество с НКВД, и вот так бесславно это сотрудничество лопнуло. Постепенно эти неприятности позабылись и если бы не новое вторжение НКВД в нашу семью, мы бы, наверное, никогда и не узнали об этом.

Тут и мама вспомнила эпизод, имевший место в Зилово. Однажды там арестовали одного железнодорожника, моим родителям совершенно не знакомого, и обо всей этой истории отец узнал совершенно случайно от приехавшего по делу следователя «из центра». Этот следователь во время пребывания в Зилове почему-то поселился у нас на квартире: наверное потому, что в масштабах этого поселка отец, как начальник паровозного депо, занимал видное положение и проявил обычное гостеприимство по отношению к «высокому гостю». Приезжий и столовался у нас, в какой-то степени

 

- 47 -

подружился с отцом и незадолго до своего отъезда, за рюмочкой, поведал такую историю. Этот арестованный бедолага, будучи однажды, извините, в общественном туалете, прочитал написанную кем-то на стене довольно грязную фразу о Сталине в виде короткого забавного стихотворения. И когда он пришел на работу, а в кабинете кроме него было еще двое коллег, он возьми да и расскажи им об этой прочитанной фразе, да еще и улыбался, рассказывая, все-таки смешно.

А те двое, услышав этот необычный рассказ, ужасно перепугались, так как давно уже подозревали друг друга в осведомительстве. И боясь, что сосед может упредить в доносе, каждый из них при первой же возможности и с небольшим интервалом от другого помчался куда надо и донес об услышанном, спасая себя от возможного обвинения в умолчании о «крамольных» словах сослуживца. И этого оказалось достаточным для незамедлительного ареста, грозящего весьма тяжелыми последствиями, и следователь, рассказывая эту незамысловатую историю и даже сочувствуя пострадавшему, дружески посоветовал отцу поменьше говорить о таких делах, вообще лучше держать язык за зубами, никому нельзя доверять, такое уж время...

Возвращаясь к описываемым событиям того страшного июня после прокатившейся по городу волны первых арестов и самых невероятных слухов, нетрудно понять ту атмосферу страха и неуверенности за свою судьбу, боязни доноса и ареста. Люди затаились, ушли в себя, отмежевались от других, на время забыв о дружбе, участии, поддержке, сопереживании. И мама поняла это с первых дней своего несчастья хотя бы по отношению

 

- 48 -

к себе сотрудников отдела редакции, где она работала. Она решила уволиться, тем более, что приходилось часто отпрашиваться с работы. Главный редактор, к которому она пришла с заявлением, еще не был в курсе дела.

- Что это вы вдруг надумали, Капитолина Николаевна? - спросил он с удивлением. Он ценил маму, как корректора, да и время было отпускное, людей не хватало.

- У меня арестован муж... - тихо проговорила мама.

- Ну и что же? Ведь не вы арестованы, с кем не бывает.

- Он арестован органами НКВД...

- А-а... - сразу посуровев, произнес главный редактор, - это меняет дело. Ну что ж, давайте заявление.

И он молча написал на нем «уволить по собственному желанию», и маме показалось, что ему было неловко перед ней.

...Шли дни, не принося никакой ясности. Как-то, при очередном обмене белья, придя домой и развернув его, мама вдруг заметила небольшое фиолетовое пятнышко на рукаве нижней рубашки возле плечевого шва. Вывернув рубашку наизнанку, она увидела на внутренней кромке шва слова, мелко написанные химическим карандашом рукою отца. Это были его последние дошедшие до нас слова: «правде не верят, принуждают говорить ложь, делают шпионом, прощайте, устраивайте свою жизнь».

Схватив рубашку, мама побежала к родственнику-юристу и ушла от него с убеждением, что навряд ли, по крайней мере в скором времени, ей придется увидеться

 

- 49 -

 

со своим дорогим Лёсей, если вообще придется.

И тогда она решилась на последний шаг - написала Сталину. Ей было очень неловко писать великому человеку, отрывать его от больших дел и забот, но мужа она любила не меньше, чем Иосифа Виссарионовича, и потому решилась. Стараясь, чтобы письмо получилось как можно короче, но чтобы из него было предельно ясно, что муж не только ни в чем не виноват, но просто не мог быть виноватым. Вся аргументация сводилась к тому, что жизнь мужа и ее самой настолько проста и незамысловата, настолько вся на виду, что ее можно легко проверить год за годом, без особого труда, и тогда всем станет ясно, что он не только не совершил никаких проступков против советской власти, но и не мог их даже замыслить, так как к этому не было никаких побудительных мотивов. И она просила дорогого и любимого Иосифа Виссарионовича дать поручение местным властям разобраться с делом ее мужа и восстановить справедливость. Но тот, кого она просила, очевидно, был действительно очень занят большими делами и заботами. На письмо ответа не последовало.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru