На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ГЛАВА 8 ::: Поль И.Л. - Оглянись со скорбью ::: Поль Игорь Леонидович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Поль Игорь Леонидович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Поль И. Л. Оглянись со скорбью : История одной семьи. - Иркутск : Сиб. кн. изд-во, 1991. - 192 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 115 -

ГЛАВА 8

 

По ступенькам которой я опускался все ниже и ниже,

 но вмешалась бабушка и нарушила естественный ход событий...

 

Я, в общем-то, не знаю, каким должен быть настоящий, отвечающий своему назначению детский дом, хотя и имею опыт пребывания в одном из них. За всю свою жизнь мне, конечно, приходилось иногда по телевизору, чаще в прессе что-нибудь увидеть-прочитать на эту тему; в таких случаях рассказывается обычно либо об очень плохом, либо наоборот об очень хорошем детдоме. Но даже самый худший из них нельзя сравнить с тем, куда я попал в конце 1937 года.

Читатель сможет убедиться, что моя память четко держит имена, фамилии, детали быта и другие подробности, связанные с моим пребыванием в детдоме. Но что я совершенно не помню, так это взрослый контингент детдома. Совершенно ясно, что он существовал, ведь кто-то должен был кормить, одевать, учить, воспитывать подопечных и поддерживать установленный порядок. Но я не помню ни одного конкретного образа своих старших наставников, ни одного факта, связанного хотя бы с их обезличенным присутствием.

Что касается воспитания и порядка, то ни воспита-

 

- 116 -

тели, ни заведующий детдомом, принимая, что все-таки они де-факто существовали (я даже не помню, кто был этот заведующий - мужчина или женщина), не играли здесь никакой роли, и полновластным хозяином детдома, законодателем его внутренней жизни и вершителем судеб его обитателей, был атаман по имени Миндзян Нагуманов.

И сейчас, рассказывая о событиях тех далеких лет, я с невольным содроганием вспоминаю эту наводившую на всех нас страх личность. Он был наш царь и бог, а до отца не дотягивал по причине малолетства, ибо было ему лет пятнадцать-шестнадцать.

До нашего поступления в детдом там было примерно 60-70 детей разного возраста от 8 до 16 лет. В основном - настоящие сироты, бывшие беспризорники, многие из них находились здесь уже несколько лет и другого дома не знали. Было много татар и, очевидно, не без причинной связи с этим фактом рядом с детдомом располагалась обширная по территории слободка, сплошь населенная татарами, с ее маленькими вросшими в землю глинобитными домиками, выкрашенными известью в белый цвет.

Воспитанники детдома были в основной своей массе детьми неразвитыми и крайне испорченными как всей своей прошлой жизнью, так и той блатной атмосферой, которая здесь царила. Здесь были и мальчики, и девочки, хотя последних было значительно меньше.

Размещался детдом в большом двухэтажном деревянном доме. Своего огороженного двора для игр детдом не имел, находясь впритык с такими же серыми и унылыми жилыми домами. За все время своего пребы-

 

- 117 -

вания там я не видел, чтобы кто-нибудь из детдомовцев занимался спортом или хотя бы интересовался им. Даже футбол, коньки и лыжи были здесь неведомы.

В доме кроме спальных комнат размещалась кухня, столовая и различные служебные помещения; столовая вне обеденного времени служила комнатой для выполнения школьных домашних заданий.

Считалось, что все учатся - с первого по восьмой класс - но на самом деле большая часть детдомовцев вообще не ходила в школу или посещала ее время от времени. Многие сидели в одном классе по два, а то и по три года, и по возрасту трудно было определить, кто в каком классе учится. В пятом классе, куда меня определили для продолжения прерванной учебы, вместе со мной сидело еще трое детдомовцев, и каждый из них был старше меня на три-четыре года.

Нас было девять - четыре мальчика и пять девочек, девять «белых ворон», загнанных случайным ветром явно не в ту стаю. Всё тут было не так, как в нашей прежней жизни, и сначала мы и морально, и физически были просто раздавлены окружающей нас действительностью. Но дети поддаются влиянию среды легче и ассимилируются значительно быстрее взрослых. И потому одни раньше, другие позже, все мы так или иначе постепенно влились в новый образ жизни, стали менее «белыми», растворясь в том, что нам было предложено.

Всех девятерых я помню так, как будто это было вчера.

Самым старшим был Иван Дедюшин, парень лет шестнадцати, рослый и сильный. Он еще в читинском распределителе выделялся из общей массы, пугая нас

 

- 118 -

своей невоспитанностью, агрессивностью и хулиганскими выходками, что для многих из нас было в диковинку. Между прочим, в той истории с пистолетом, произошедшей в поезде, больше всех подозревался он, и вполне возможно, что это и на самом деле был он.

Дедюше, как его сразу же здесь окрестили, ибо каждый детдомовец имел кличку, не понадобилось долго перестраиваться на новый лад, вскоре он стал совсем своим и влился в группу лидеров при атамане, став его правой рукой.

Другой мальчик - Борис Сорокин, года на два старше меня, прибыл сюда со своей младшей сестрой Наташей. Это были дети из хорошей семьи, оба белокурые и очень красивые. Позже от мамы я узнал, что их мать тоже находилась в Алжире и отличалась красотой и статью, бросавшимися в глаза.

Борис, теперь уже просто Сорока, был мальчик мягкий и податливый, и очень скоро попал под влияние Дедюши, и это привело впоследствии к трагической развязке, о которой я расскажу позже.

Самым младшим из мальчиков был Шурик Нечаев, лет восьми, не более.

Из девочек в нашей группе были еще Тамара Репина, чуть постарше меня, две сестры-близнецы Вера и Надежда Рагозины, лет девяти, все время державшиеся вместе и так похожие друг на друга, что их никто не мог различить, разве что по одежде.

Была еще одна девочка, почти девушка лет четырнадцати-пятнадцати и звали ее Фрося, фамилии не помню. Она было очень худая, высокая, и ей сразу же дали кличку Дылда. Я думаю, что она была серьезно больна,

 

- 119 -

так как с ней иногда случались припадки.

Ну и, наконец, я сам, пожалуй, самая «белая ворона» из всей стаи, типичный маменькин сынок и явный антипод той реальности, в которой очутился. По этой причине я сразу же стал изгоем, над которым каждый, кто был сильнее и бойчее, мог вдоволь поиздеваться; ну а об атамане и говорить не приходится - тот мог сделать из меня все что угодно, как, впрочем, почти из всех остальных, при желании...

Личность атамана заслуживает знакомства более подробного. Татарину Миндзяну Нагуманову было примерно лет пятнадцать. Это был приземистый, довольно сильный крепыш. Культ силы играл в детдомовской жизни немаловажную роль, но авторитет нашего атамана определялся не столько его физической силой, были ребята и покрепче, сколько ореолом легенды о какой-то его таинственной славе в том блатном мире, из которого он пришел в детдом и где он якобы был далеко не последним «уркой».

Считалось, что он и ныне поддерживал связь с одним «паханом», который орудовал с бандой в окрестностях Магнитогорска. Существование этой связи время от времени демонстрировалось самим атаманом - он вдруг незаметно на двое-трое суток исчезал из детдома, а когда возвращался, то был при деньгах, что-то не договаривал и, всячески намекая на тайну, загадочно ухмылялся.

Все это убеждало в том, что атаман имеет руку в блатном мире, что у него есть своя «хаза» и с ним не стоит «фраериться», тем более, что за него стоит «пахан», всегда готовый за своего «кореша» «сунуть перо

 

- 120 -

под кожу». К тому же все знали, и даже кое-кто видел у атамана и его «перо» и даже «пушку», которую он прятал где-то в укромном местечке. Я узнал и другие легенды об атамане, но думаю, что большинство из них были выдумки, им же самим распространяемые и поддерживаемые. Как бы там ни было, но авторитет его был настолько велик, что он всех подмял под себя, превратив детдом в свою собственную блатную «малину». Я думаю, что и воспитатели боялись Нагуманова, старались не замечать его атаманства и, следуя принципу «от греха подальше», способствовали вседозволенности и безнаказанности, так что этот жестокий и нравственно ущербный юнец использовал предоставленные ему условия без всяких ограничений.

Мы были несколько обособлены от девочек, занимавших комнаты одной половины первого этажа. Весь второй этаж занимали мальчики, и девочки старались без нужды не заходить на наш этаж. Поэтому практически весь диктат атамана распространялся только на «мужскую половину». Девочки замыкались в своем кругу - очевидно, с ними-то и проводили время воспитатели, чья служебная комната тоже была внизу.

Подняться на второй этаж и посмотреть, что там творится, у воспитателей не хватало духу - там правил атаман. Правил он не один, а с группой своих приближенных, четырех парней примерно одного с ним возраста, в меру испорченных, но, конечно, вне сравнения с атаманом - тот был, как говорится, дальше некуда. Видно крепко мне досталось от них за недолгий срок пребывания в этом детдоме, если я до сих пор храню в памяти их имена и фамилии: Фат Мухамедзянов, Халим

 

- 121 -

Закиров, Борис Рахимов и Шурка Торшин, единственный русский среди приближенных атамана, к тому же самый безвредный, хотя и был самым сильным в детдоме. Наверное, из-за своей силы он и был приближен.

После нашего появления в детдоме к этой четверке примкнул и Дедюша.

Первые издевательства по отношению к новеньким носили «политический» характер. Все коренные детдомовцы уже знали, кто мы такие, и потому любой сопляк, не говоря уже об атамане и иже с ним, считал своим долгом при обращении к нам употреблять выражения вроде «троцкист проклятый» или «изменщик». Так продолжалось до тех пор, пока «троцкист проклятый» Дедюша не повыбивал зубы у двух-трех зубоскалов, и даже вмешательство самого атамана не прекратило его расправы. Дедюша просто еще не знал о заслугах атамана, не знал о том, что его нужно непременно бояться, и, не взирая на лица, дубасил всех подряд, кто вдавался в «политические дискуссии» не только с ним, но и с каждым из нас, проявляя тем самым если не осознанную, но все же «классовую» солидарность. Атаман перепугался не на шутку и за свою физиономию, и за свой авторитет и мудро решил усмирить Дедюшу приближением к себе. С ним пару раз распили бутылку, переселили в комнату атамана, и его подручные заинтересовали Дедюшу возможностями, открывающимися перед ним от такого союза. - и новый вассал еще больше укрепил могущество атамана. Вместе с этим прекратился и наш «троцкизм», да и надоело всем это не очень понятное слово, хотелось как-нибудь по-другому, более изобретательно донять нас, более смешно пошутить, как это бы-

 

- 122 -

ло здесь принято еще до нашего появления.

Вообще, когда Дедюша был при власти, всем нам было намного легче, так как иногда он по старой памяти заступался за нас и отводил какую-нибудь очередную пакость, замышляемую атаманом и его подручными. Но бывало, что и он сам не менее изобретательно и жестоко участвовал вместе с ними. Здесь все любили издеваться друг над другом, издеваться грубо и мерзко, но как-то без всякой злобы, в виде шутки, ради забавы, и не только надо мной, хотя я и был объектом номер один. Жестокость вообще свойственна детям, а здесь, у детей обделенных, воспитанных на дурных примерах, без каких-либо нравственных ограничений, жестокость, к тому же подогреваемая активным участием самого атамана, была настоящей, всеохватной заразой. Те, кто сегодня вместе с атаманом готовили какую-нибудь пакость, скажем, «балалайку» или «велосипед» другим, или просто с явным интересом и одобрением присутствовали в качестве зрителей, а потом вместе со всеми заливались громким хохотом, завтра сами могли стать жертвами этих изуверских шуток.

Я прошел через все это, разумеется, с пострадавшей стороны и знаю, как это делается. Допустим, сегодня вечером решили повеселиться и устроить Испанцу «балалайку». Испанец - это, между прочим, моя кличка, данная мне за то, что я привез в детдом и иногда носил испанскую шапочку, вроде нашей пилотки, но чуть другой формы и с кисточкой впереди (в этой шапочке я был в пионерском лагере, и бабушка зачем-то сунула ее в мой чемоданчик). Обычно такие развлечения устраивались поздно вечером, а то и посреди ночи, когда все, не

 

- 123 -

занятые в развлечении, крепко спят, как и ничего не подозревающий Испанец. Шутники тихонько подходят к его кровати, и кто-нибудь осторожно просовывает между пальцами его руки, а иногда и двух рук, узкие бумажные ленточки, предварительно смазанные клеем. Все стоят вокруг кровати спящего Испанца и с радостным волнением наблюдают и ждут, когда кто-нибудь, обычно сам атаман или один из его подручных, подожжет ленточки. Огонь подбирается к пальцам Испанца - жгучая и неожиданная боль! Испанец просыпается, ничего не может понять, видит объятую огнем руку, с воплем вскакивает и, чтобы потушить или скинуть горящие бумажки, начинает неистово трясти кисть руки, словно играя на балалайке. Но бумажки приклеились и не отлетают, и потому развлечение длится еще некоторое время: Испанец продолжает «играть», а с десяток счастливых негодяев заливаются хохотом. Тут от хохота, шума и диких криков Испанца просыпаются остальные обитатели комнаты, кто-то прибегает из других комнат.

- Что тут у вас, пацаны? - заинтересованно спрашивают у тех, кто еще не отошел от смеха.

- Да вот устроили Испанцу «балалайку», - радостно сообщает кто-нибудь из счастливцев, кому удалось с начала и до конца видеть всю эту забаву.

- Ну и как? - интересуются те, кому повезло меньше.

- Будь спок, бацал что надо, обхезаться можно от смеха, - весело информируют устроители и зрители забавы и, перебивая друг друга, подробно рассказывают, смакуя каждый эпизод, как Испанец вскочил, какой у

 

- 124 -

него был при этом забавный вид, как он «бацал по струнам», да еще, умора, подпрыгивал, как бы пританцовывая...

А Испанец в это время стоит в стороне, с глазами полными слез, и от боли все еще машет рукой, а недавние мучители предлагают ему с участием и дружеским вниманием помочиться на полотенце и приложить к руке, - враз все пройдет.

- Слышь, пацаны, айда сделаем «балалайку» Плешивому, он крепко спит, - подает кто-то свежую мысль, ее встречают с одобрением и в желании продлить ночное удовольствие все устремляются в другую комнату, но уже тихонько и без шума, чтобы не разбудить очередную жертву, к которой, впрочем, никто не испытывает никакой неприязни, а хотят только пошутить. И если бы предшественником был кто-нибудь другой, а не Испанец, то и он со всеми за компанию побежал бы посмотреть, как Плешивый будет «играть на балалайке». Занятно, не правда ли?

Катался я и на «велосипеде». Это развлечение почти такое же, только бумажки вкладывают между пальцами ног. Вся трудность состоит в том, чтобы «велосипедист» не проснулся при подготовительной операции. Если же он проснется, то атаман может в сердцах влепить ему между глаз за сорванное развлечение, и все разочарованно, но с надеждой идут к другому потенциальному «велосипедисту», и с ними заодно и тот, кто не состоялся в этом качестве. Когда повторный заезд, наконец, удается и «велосипедист» жмет на все педали, кругом довольно ржут, участливо утешают «спортсмена», и только потом, нахохотавшись, расходятся по сво-

 

- 125 -

им кроватям досыпать хорошо проведенную ночь.

Были и другие изуверские шутки. Одну из них я тоже испытал на себе. Как-то я приболел, - лежал в постели и мне, как больному, сам атаман в сопровождении своей свиты принес ужин - тарелку традиционной гороховой каши и стакан чая. Честь была, конечно, превеликая. Съев кашу, я принялся за чай, отхлебнул глоток... и меня тут же замутило и вывернуло наизнанку - это была моча! Меня рвало, стакан опрокинулся и залил постель, а наглые рожи ржали, довольные своей шуткой, и громче всех гоготал атаман, заражая других весельем.

Иногда шутки проделывались и с девочками. Как-то глубокой ночью, ближе к утру, атаман и несколько мобилизованных им пакостников тихонько пробрались в комнату к девочкам, подняли кровать со спящей Дылдой и осторожно перенесли ее в одну из спален мальчиков. Весь эффект был рассчитан на ее пробуждение. Утром, когда нас будили громким звонком, ничего не подозревающая Дылда проснулась и совершенно машинально, еще ничего не понимая со сна, поднялась и стала искать одежду, и вдруг увидела себя в окружении заливающихся смехом пацанов. Девочка страшно испугалась, закричала, выскочила из комнаты, бросилась в свою комнату и забилась там в истерике, а наверху еще долго не смолкал громкий хохот. Были и другие, еще более пакостные проделки с девочками, но об этом лучше промолчать...

Так мы входили в новый образ жизни в этой «малине» под вывеской детского дома. Жаловаться, разумеется, никто не смел, да и кому жаловаться? Мы видели полнейшую безнаказанность и вседозволенность

 

- 126 -

атамана и просто молча терпели. Иногда мы даже испытывали к нему благодарность, если, скажем, он хотя бы на неделю оставлял нас в покое. Так воспитывались покорность и смирение, трусость и раболепие, так утверждался культ силы и власти. В этом была какая-то параллель со взрослым миром, где нечто подобное происходило в более крупных масштабах.

Но если бы мы только иногда «играли на балалайках», «ездили на велосипедах» или случайно выпивали «не то»... Детдом жил еще и другой, более страшной жизнью. Не для красного словца я уже несколько раз употребил слово «малина», что в переводе на нормальный русский означает воровской притон.

Детдом не только развлекался, детдом еще и работал. Эта работа велась, в основном, в трех направлениях. Самая малочисленная группа ребят постарше «брала углы на майдане», то есть воровала на вокзале чемоданы у зазевавшихся пассажиров. Такое случалось не часто, но когда «угол» брали и приносили в детдом, то это было волнующее событие. Никто из «майданщиков» не имел права вскрывать чемодан в пути, и этот пока еще кот в мешке, в чем и была изюминка, торжественно ставился пред ясны очи атамана. В окружении самих исполнителей и своих приближенных атаман не спеша вскрывал чемодан, медленно поднимал крышку и, не торопясь, извлекал из чемодана на всеобщее обозрение все то, что на этот раз послал Бог. Этот ритуал сопровождался криками восторга, возгласами разочарования или громким смехом в зависимости от того, что извлекалось. Затем по каким-то неведомым мне законам добыча делилась, и лучшее всегда доставалось атаману.

 

- 127 -

Другую более многочисленную группу составляли те, кто «принимал висячки от штампа», то есть срезал дамские сумочки с рук их обладательниц или вообще любым способом изымал любые сумки. Эти работали в основном на рынках, в магазинах, кинотеатрах, там, где неизбежны скопления людей и толкучка. Самым «клёвым» местом был зоопарк. По «висячкам» всех ловчее и удачливее был Петька Пивовар, парень лет тринадцати-четырнадцати; этот уж если отправлялся на дело, пустым не приходил. Работали обычно вдвоем, с напарником. От напарника особой квалификации не требовалось, на худой конец мог сгодиться и Испанец. Пивовар с напарником с утра отправлялись в зверинец, покупали билеты, как порядочные, глазели на зверей, но больше на дамочек с сумочками, внушающими доверие. И вот в чем был хорош Пивовар, - он никогда не ошибался в выборе и никогда не ловился на одну помаду с пудрой, как другие. У него был наметанный глаз и верное чутьё. Наметив сумочку, наша пара с поразительным совпадением Интересовалась теперь только теми зверями, что и обладательница сумочки. Финал обычно не заходил дальше клеток с обезьянами. Здесь всегда давка и толкотня, стоят подолгу и от души умиляются своими предками. И пока с одной стороны от дамы какой-то пацан с детской непосредственностью пробивается ближе к клетке, отчаянно толкаясь, острейшая бритва с другой стороны обрезает ремешки сумочки. И только через некоторое время, измеряемое степенью пристрастия к приматам, дамочка обнаруживает, что на ее руке висят только одни ремешки. Через пару часов эта сумочка с интересом исследуется атама-

 

- 128 -

ном, рядом стоят довольные герои дня - Пивовар и тот, кем на худой конец мог быть и Испанец.

Самую многочисленную группу представляли карманники. Здесь каждый считал себя способными на это, вроде бы нехитрое дело, но частенько заблуждались, - и бывали битыми дважды - один раз теми, в чей карман неудачно запускал руку, а второй раз атаманом. Тот строго следил, чтобы всякая шантрапа, не обученная искусству, на дело не ходила, дабы не засыпаться и не навести «легавых». Дилетантам разрешалось только работать в паре со специалистами или стоять «на шухере». Одним из таких уважаемых специалистов по карманному делу был некто Кобзя, парень лет тринадцати, известный еще и тем, что страдал недержанием мочи. Всегда днем и ночью от него разило вонью, и жить с ним в одной комнате было несчастьем. Эту комнату все избегали, была целая проблема, чтобы туда не попасть, но так как для Кобзи отдельные апартаменты не предусматривались, кому-то волей-неволей приходилось жить с ним, и это были самые младшие или самые слабые. Стоит ли говорить, что я жил именно в этой комнате. У нас было установлено, что кто бы не просыпался ночью в туалет, обязательно должен будить Кобзю, но никакие меры не помогали, и нам удалось добиться только того, чтобы каждое утро этот несчастный забирал свой насквозь провонявший матрац и до вечера выносил его на улицу сушиться.

Весной 1938 года в детдоме случилось ЧП: были арестованы и осуждены Дедюша и Сорока. Однажды ночью эта пара ограбила поселковый магазинчик, взяв два ящика с колбасой, так как ничего лучшего там не

 

- 129 -

оказалось. Сработали чисто, никаких следов, ящики припрятали в укромном месте, и несколько дней детдомовская верхушка с утра до вечера «шамала» копченую колбасу, а мы, кому колбаса не полагалась, с удовольствием поедали милостиво оставляемые нам столовские порции. Об этой колбасе уже все позабыли, как вдруг нагрянула милиция и забрала Дедюшу и Сороку. Был суд, оба получили сроки в колонию несовершеннолетних преступников: Дедюша больше, Сорока меньше. Я более чем уверен, что выдал их атаман. Уж больно не хотелось ему делить власть с Дедюшей, после ареста которого атаман стал единоличным диктатором, распоясавшись вконец.

Атаман скоро понял, что приличного вора из меня не получится, хотя натаскивали меня такие специалисты, как упоминавшиеся уже Пивовар и Кобзя. Промучившись несколько раз, они наотрез отказались ходить со мной на дело, и на мне был поставлен крест, как на человеке, из которого ничего путного не получится. Но тут совершенно неожиданно для меня самого выявилась одна способность, которой я обладал в большей мере, чем все остальные, и я вдруг стал тоже полезным членом «малины». Я взял тем, что умел хорошо рисовать и красиво писать, но чтобы было понятно, где я мог приложить свои дарования, необходимо несколько отвлечься и рассказать о том, как мы учились.

Все детдомовцы учились, а вернее должны были учиться в одной средней школе №1, самой близкой к детдому, но все же в километрах пяти от детдома. Школа занимала большое трехэтажное здание на самой окраине Магнитогорска, недалеко от конечной трамвай-

 

- 130 -

ной остановки, за которой уже начинался металлургический комбинат. В школу вообще ходить не хотелось, да еще в такую даль.

Путь лежал через татарскую слободку, и надо было держаться кучей, так как в одиночку здесь появляться было опасно - детдомовцев местные жители ненавидели, частенько били и, надо признаться, было за что. В теплое время года вся жизнь этой убогой слободки протекала на улице, а в ее жалких хибарах разве что спали. Возле каждой хибары стоял стол, скамья, всякая домашняя утварь, немудрящий очаг из камней или кирпича. С утра до позднего вечера татарки, облепленные кучей чумазых ребятишек, готовили здесь пищу, здесь же и ели. И часто наши пацаны по дороге из школы, или специально устраивая набеги на слободку, уносили с собой пару-другую медных самоваров или кастрюль, неосмотрительно оставленных на улице. Эти медные изделия разбивались затем на мелкие кусочки и сдавались как цветной металлолом за небольшую плату. Конечно, целый самовар стоил дороже, но кому и как загнать и не засыпаться? За это нас и били. А дальше от слободки до школы путь лежал через голую степь, и когда зимой там мела поземка, то не ходить в школу как бы и сам Бог велел. Так что в школу ходили изредка, да и то не все, и судя по этому, и в детдоме, и в школе на нас махнули рукой. Обычно утром после завтрака, когда раздавался громкий звонок, призывающий идти в школу, все, кто решил «сачкануть», забирались под кровати вместе со своими школьными сумками и выжидали, когда дежурный воспитатель откроет дверь и убедится, что «все ушли в школу». После этого запирали дверь

 

- 131 -

изнутри и усаживались играть в карты. В карты играли все - эта игра заменяла детские игры, спорт, ну и как видим, учебу. Играли на деньги, если они были, если денег не было, играли на «шалбаны», которые неистово лупили двумя оттянутыми пальцами по голове проигравшегося. Те, кто имел власть и силу, но сидел без денег, мог играть под ужин какого-нибудь слабака или под вещь, ему принадлежавшую. Проигравший должен был обеспечить отдачу «своего» проигрыша и, как правило, это достигалось без особого шума. Выигравший спокойно съедал чужой ужин или вступал во владение чужой вещью, нимало не сомневаясь в справедливости такого расчета. Но для игры требовались карты, которые были не каждому по карману да и продавались не всегда. И потому их приходилось изготовлять вручную - кто как умел. Для этого прежде всего нужно было вы резать трафареты, найти плотную бумагу, краску. И что немаловажно - иметь хотя бы элементарный вкус. А вот с этим дело было туго, и когда я однажды выложил кар ты собственного производства, то они настолько понравились, что с тех пор я стал делать их по заказу и за плату. Для атамана, разумеется, я сделал отличную колоду карт бесплатно, выражая тем самым свои верно подданнические чувства, и был всемилостивейше обласкан.

Но применение моих художественных талантов на этом не ограничилось. Кроме карт в детдоме было широко распространено еще одно «культурное» увлечение - запись песен в альбом, специально приобретаемый для этой цели. Каждый стремился обзавестись альбомом как можно шикарнее, и это не требовало особого

 

- 132 -

труда - альбом можно было легко стащить, на худой конец купить, а вот записать песню, да так, чтобы не испортить этот красивый альбом, было значительно труднее. Если читатель подумает, что это были популярные детские или эстрадные песенки того времени и умилится от мысли, что-де прекрасное находит дорогу даже к заблудшим душам, то я должен сразу же разочаровать. Это были исключительно блатные песни, как еще дореволюционные, так и современные, грустные и озорные, с похабщиной и без. В них воспевалась беспризорная, воровская и арестантская жизнь во всех ее ипостасях. Других песен здесь не знали, не пели и просто в них не нуждались. Обладая красивым почерком и достаточно грамотный для этой цели, я стал подвизаться в качестве переписчика, - переходил от одного заказчика к другому, они напевали известные им песни, повторяя каждый куплет по несколько раз, чтобы я смог записать без ошибок. Один знал одни песни, другой -другие, а так как я эти песни выслушивал и записывал многократно, то мало-помалу стал обладателем самого широкого репертуара и уже мог сам предложить иному «меломану» незнакомую ему песню, даже разучить ее с ним (все-таки не зря родители учили меня музыке!), ну и, конечно, красиво записать в альбом.

Вновь не могу удержаться от того, чтобы не восхититься чудом человеческой памяти: с тех пор прошло более полвека, я никогда больше не слыхал этих песен и, слава богу, что не слыхал, но они настолько прочно въелись в память, что я до сих пор их помню, не забыв ни строчки, даже на татарском языке. Иногда шутки ради я поражаю этим своих нынешних друзей, людей та-

 

- 133 -

ких же солидных, как и я сам. Никто из них толком не знает ни моего прошлого, ни нашей семейной трагедии - на эту тему, на всякий случай, не принято широко делиться даже с друзьями. И когда мы за столом пропустим рюмочку-другую, и кто-нибудь от избытка хорошего настроения запоет что-нибудь из Аллы Пугачевой, я вдруг тихонечко и задушевно затягиваю что-нибудь более или менее приличное из своего бывшего репертуара. Все от души смеются этакой диковине и всё допытываются, откуда я эти песни знаю да еще и на татарском языке. Я вешаю им лапшу на уши, что-де когда-то в молодости в познавательных целях интересовался этим песенным фольклором, и мое пояснение явно разочаровывает моих друзей.

А вот еще одно воспоминание из области «культуры». Халим Закиров, один из приближенных атамана, явно имел артистический зуд, благодаря чему в детдоме время от времени устраивали спектакли. Закиров был и сценаристом, и режиссером, и исполнителем главной роли. Обычно в спектакле было задействовано не более пяти исполнителей, пьесы были похожи одна на другую, отличаясь лишь деталями сюжетного развития.

Непременными действующими лицами, переходящими из пьесы в пьесу, были Красный командир, которому противостоял отрицательный Беляк, и еще жена либо Красного командира, либо Беляка, в зависимости от сюжетной завязки. И, конечно же, главным героем всех пьес был Жиган в блестящем исполнении самого Закирова. Девочки в артистки не допускались, и неизменную роль жены во всех пьесах исполнял я. Наверное, решающим фактором, определившим выбор имен-

 

- 134 -

но меня на столь ответственную роль, были мои курчавые волосы, и когда я появлялся на сцене в платье, под которым наглядно топорщились бутафорские груди огромных размеров, повязанный платочком, из-под которого кокетливо выбивались кудри, то никто из зрителей не сомневался в достоверности образа.

Я обычно появлялся, когда на сцене уже лежал либо Красный командир, убитый Беляком, либо Беляк, убитый Красным командиром. Выражая крайнюю степень горя и страдания, я подбегал к убитому, падал перед ним на колени и, обливаясь горючими слезами, чему хорошо способствовал репчатый лук, обнимал холодеющий труп и что есть мочи вопил:

- О, мой муж! Мой любимый муж! - после этой реплики, одинаковой как для случая с Красным командиром, так и для случая с Беляком, я закатывал глаза к небу, заламывал руки и вопил еще громче: - На кого ты меня спокидаешь?!

Я несколько раз пытался поправить Халима Закирова, втолковывая ему, что нужно говорить «покидаешь», однако он был категорически против такой авторской правки, утверждая, что «спокидаешь» будет все-таки правильнее. Что ж, с режиссерами не спорят.

В этом месте зрители обычно приходили в заметное волнение, девочки откровенно вытирали слезы, да и глаза пацанов подозрительно блестели. И тут неизменно появлялся великолепный Жиган, встречаемый бурей аплодисментов. Он подходил ко мне, с силой отрывал от уже холодного трупа, решительно ставил на ноги и обращался ко мне со словами, западающими в душу:

- Не плачь, слезами горю не поможешь! - он под-

 

- 135 -

ходил ко мне совсем близко, клал руку на мое плечо и продолжал: - Не плачь, хочешь быть моей «марухой»?

И я, вне себя от радости от такого шикарного предложения, бросался ему на шею, снова вопя что есть мочи:

- О, Жиган! Мой любимый Жиган, я так долго тебя ждала!

Дальнейший сюжет развертывался в зависимости от того, чьей бывшей женой я был, прежде чем стал «марухой» Жигана. Если в прошлом я был с Красным командиром, то мы с Жиганом, преодолев ряд опасных приключений, в конце концов настигали Беляка и мстили ему за смерть Красного командира, после чего уезжали в Одессу. Если же моим бывшим мужем был Беляк, то сюжет развертывался в комедийном плане. Жиган всячески перевоспитывал меня, выбивая из меня «буржуйство», и в конце концов преуспевал в этом. И... мы снова уезжали в Одессу.

Так протекала наша жизнь, и мы постепенно в нее вживались, а та, прежняя, постепенно расплывалась в отдаленных воспоминаниях, которых становилось все меньше и меньше. Мы ничего не знали о своих матерях, и многие полагали, что их постигла участь отцов; эта мысль утверждалась и тем фактом, что мы находимся в детдоме.

От этой мысли я часто после отбоя глотал слезы, накрывшись с головой одеялом. Помню, как продолжительное время меня мучил по ночам один и тот же сон из этой прежней жизни, неизменно кончающийся зловещим эпизодом. Мне снилось, что мама хочет куда-то уехать и оставить меня одного, я это знаю и вне себя от

 

- 136 -

горя умоляю её не покидать меня, бегу за ней, а она сердито на меня кричит, отталкивает и со смехом над моим горем садится на извозчика. Я продолжаю бежать, пытаюсь догнать, и это удается мне с большим трудом, ноги как ватные, и я еле-еле их переставляю. И когда я почти догоняю извозчика, протягиваю к маме руки и кричу, чтобы она взяла меня с собой, а слов моих почему-то не слышно, она громко и дико хохочет и велит кучеру ударить меня кнутом. Тот оборачивается, и я вижу, что это вовсе не кучер, а мой отец, и он бьет меня кнутом, я падаю в дорожную пыль и... в ужасе просыпаюсь. Но в моих ушах все еще звучит дикий хохот мамы, исчезающий вместе с ней.

Этот сон так мучил меня, доводя до отчаяния, что я стал бояться приближения ночи. Однажды, после того, как этот идиотский сон стал преследовать меня не только каждую ночь подряд, но и по нескольку раз за ночь, мой организм не выдержал, я тяжело заболел на нервной почве, и меня положили в больницу. С медицинской точки зрения этот эпизод не представлял особого интереса, но помог сыграть в моей жизни поворотную роль совсем в другом аспекте.

В больнице, куда меня положили, работала супружеская пара. Муж был главным врачом этой больницы, а жена - Эмма Францевна Краузе - была врачом, у которой я лечился. Это были люди средних лет, очень добрые, интеллигентные, и судя по имени и фамилии, в их происхождении было что-то немецкое, может быть такое же, как и у моего отца. Эмма Францевна увидела, что я не совсем «нормальный» детдомовец, с которыми она имела дело, а когда она услышала от меня рассказ

 

- 137 -

об этом кошмарном сне, который, как уверяла она и привел меня в больницу, а затем и более подробный рассказ о том, что этому предшествовало и каким образом я очутился в детдоме, то она прониклась ко мне величайшим состраданием и участием. Ее привязанность ко мне за эти двадцать дней пребывания в больнице настолько укрепилась, что она решила, не более и не менее, как усыновить меня! У этой супружеской пары не было своих детей и, очевидно, я устраивал их во всех отношениях. Эмма Францевна не скрывала от меня своей привязанности, и с места в карьер начала меня усиленно обрабатывать со всех сторон. И в больнице, и после того, как я уже вышел, я был окружен ее заботами и вниманием. Она меня просто закормила домашними сладостями, и я частенько прибегал к ней в больницу, где в любой момент меня ждал чай с вареньем, печеньем и конфетами. Эти вкусные трапезы омрачались для меня лишь ее ласками, которые раз от разу становились все более назойливыми.

Она снабжала меня карманными деньгами, покупала необходимые мелочи, лишь стоило мне заикнуться о них, и, честно говоря, я этим порою злоупотреблял. Но верх ее забот проявился в том, что в школу и обратно я мог теперь ходить не пешком, а ездить на лошади, в теплое время года запряженную в легкую рессорную пролетку, а зимой - в сани с крытым верхом и теплой меховой полостью. Дело в том, что супруги жили не в Ново-Туковском поселке, где была расположена больница, а в центре Магниитогорска, и каждое утро к конечной трамвайной остановке, куда они приезжали из дома, и подавался этот конный экипаж, числившийся за

 

- 138 -

больницей. Вечером после работы их таким же образом доставляли обратно. Я уже упоминал, что школа, где мы учились, была рядом с конечной трамвайной остановкой, и главный врач распорядился, чтобы перед тем, как утром отправляться к трамваю, экипаж подъезжал к детскому дому и отвозил меня в школу. Этот же экипаж отвозил меня и из школы, для чего я сообщал деду, сидевшему на козлах, к какому часу за мной приезжать. Конечно, это был явный перебор со стороны добрейшей Эммы Францевны, и пацаны поняли это раньше, чем она - меня пару раз крепко поколотили «за фра-ерство», а Эмму Францевну то ли вызывали к заведующему детдомом для объяснений, то ли разговор произошел с нею по телефону, но ей предложили немедленно прекратить это исключительное внимание ко мне, и я как все снова стал топать ножками.

Оказывая все эти и другие знаки внимания, Эмма Францевна, как бы незаметно, но в то же время при каждом удобном случае внушала мне мысль, что навряд ли мне придется когда-нибудь встретиться с мамой, вполне вероятно, что ее постигла участь отца, что она постарается как можно скорее узнать обо всем, и тогда ничто и никто не помешает им усыновить меня и забрать из этого ужасного детдома. Она рисовала мне радужные перспективы, ожидающие меня в их семье.

Ко всем высказываниям Эммы Францевны я относился более чем сдержанно, предпочитая отмалчиваться. Однако наедине с самим собой я стал все чаще задумываться о том, как же мне жить дальше, и в этих мыслях перспектива приобрести новых «родителей» уже не казалась столь невероятной и невозможной...

 

- 139 -

Не знаю, чем бы это всё кончилось, но тут совершенно неожиданно в мою «сиротскую» жизнь ворвалась бабушка, перевернув и перечеркнув весь ход событий. В один поистине прекрасный день осени 1938 года я получил ее письмо - первое письмо вообще за почти годовой период моей жизни в детдоме. Из письма я узнал, что живет она в Томске, что всё это время она разыскивала меня и маму и вот, наконец, после многочисленных запросов по линии НКВД, узнала мой адрес, и теперь мы с ней будем иметь постоянную переписку. Относительно мамы она сообщила, что та жива-здорова, находится в лагере, адрес которого ей пока неизвестен, так как первые два года писать письма не разрешают, но уже скоро она узнает этот адрес, и тогда мы все втроем будем знать друг о друге всё-всё. Заканчивалось письмо просьбой ответить как можно скорее, так как по получении моего письма она начнет ходатайствовать о разрешении забрать меня из детдома. И еще бабушка сообщила, что в скором времени вышлет мне посылку.

Ах, каким великолепным было это письмо! Всё в нем было прекрасно! Я никогда в жизни не получал еще писем, которые несли бы в себе такое огромное количество радости. Пожалуй, именно с этого письма у меня начался новый этап детдомовской жизни, наполненный конкретными ожиданиями перемен и каким-то смыслом в отношении будущего. И главное - мама и бабушка живы!

Я поспешил сообщить об этом Эмме Францевне. Она плакала и радовалась вместе со мной, а глаза ее были грустные и растерянные. Она как и прежде приглашала меня приходить в гости, но я никогда уже больше

 

- 140 -

с ней не встречался, считая, что не имею на это права.

Разумеется, я не задержался с ответом и вскоре получил от бабушки второе письмо и обещанную посылку. Радость была настолько огромна, что ее не могло омрачить даже то обстоятельство, что получил я эту посылку в весьма уменьшенном объеме. В детдоме существовал неписаный закон, по которому все посылки, редко приходившие на имя отдельных счастливчиков, должны были прежде всего предъявляться атаману. Мне напомнили об этом законе, и я с улыбкой до ушей и с ящичком в руках предстал перед атаманом. Миндзян, довольный не меньше меня, стал, не спеша и с интересом, вскрывать ящичек, а я вертелся вокруг, всячески стараясь помочь, пока он не цыкнул, чтобы я не мешал и отвалил в сторону. И вот ящичек вскрыт! Атаман вынимает из него на всеобщее обозрение лежавший сверху замечательный теплый свитер из белой шерсти, то ли связанный самой бабушкой, то ли купленный ею. Свитер нравится не только мне, но и атаману, а так как бабушка не догадалась и прислала только один и его нельзя разделить пополам, то свитер достается атаману, и он сразу же примеряет его на себя. По общему мнению свитер ему все-таки чуточку маловат, но все успокаивают атамана тем, что со временем он растянется. Что касается конфет, пряников, орехов и других вкуснятин, то их легко можно было делить и атаман щедро отвалил мне половину вместе с ящичком.

В письме бабушка сообщила о том, как была рада, получив мое первое письмо, и о том, что подала куда надо и куда не надо прошения, чтобы ей разрешили взять меня из детдома, но пока у неё ничего не получа-

 

- 141 -

ется и она решила написать письмо самому Михаилу Ивановичу Калинину.

Вся моя жизнь теперь была подчинена одной мысли - разрешат бабушке взять меня или нет? Мне уже было все равно, что происходило вокруг меня, я ходил как во сне, и даже вид атамана, щеголявшего в моем свитере, не вызывал печальных эмоций. Разрешат или не разрешат - вот в чем вопрос? А всё остальное, как говорили у нас в детдоме, «до фени». Конечно, в те детские годы я еще не мог осознанно оценить возможную результативность послания бабушки нашему всенародному старосте, как тогда называли Калинина. С позиций опытного ума и здравого смысла этому бабушкиному воззванию к сердцу и совести одного из сильных мира тогда, да еще в то смутное время, была грош цена в базарный день, на него и ожидать ответа-отписки было великой наивностью, как на письмо Ваньки Жукова на деревню дедушке.

Но произошло чудо, одно из тех, что очень редко, вопреки логике, украшают нашу жизнь: бабушка получила ответ из Президиума Верховного Совета СССР, уведомлявший ее о том, что просьба ее рассмотрена, местным органам власти дано указание проверить бабушкино материальное положение и другие возможности для содержания и воспитания внука, и что при положительном заключении ей будет дано разрешение взять меня из детдома. И буквально на следующий день после получения этого письма к бабушке на квартиру явилась комиссия по проверке ее жилищных условий, затем у нее затребовали различные справки с места работы о размерах заработной платы, о состоянии здоро-

 

- 142 -

вья, и многие другие, о существовании которых только и узнаешь при таких ситуациях. А затем за этим чудом последовало другое - выводы комиссии оказались положительными, и после кое-каких формальностей бабушка наконец-то получила право забрать меня из детдома.

Аи да дедушка Калинин, аи да всенародный староста! Для бабушки он на всю ее жизнь остался самой светлой личностью из всех тех, кто в то смутное и зловещее время правил бал на советской земле.

Но обо всех этих подробностях, связанных с моим «вызволением», я узнал значительно позже, а пока всё это решалось в столь высоких инстанциях, я день и ночь в течение почти трех месяцев мучительно ждал результата. И вот в январе 1939 года мне объявили, что получено распоряжение об отправке меня в Томск по месту жительства моей бабушки. Ей каким-то образом удалось договориться о том, что в Томск меня привезет кто-нибудь из воспитателей, а все командировочные расходы будут оплачены ею. И вот тут впервые в моей памяти всплывает образ одного единственного воспитателя и именно того, кому поручили меня сопровождать. Это был крупный и сильный мужчина средних лет, которого недавно, уже при мне, приняли на работу. Надо сказать, что это был весьма ценный кадр для детдома, ибо его, по крайней мере, хоть все боялись. Я даже видел однажды, как он давал подзатыльники аж самому атаману. Перед отъездом меня поприличнее и потеплее одели, снабдили сухим пайком и, сопровождаемый воспитателем, я навсегда оставил негостеприимные для меня стены детского дома, где я провел, пожалуй, самый удивительный в моей жизни период длиною в год и три месяца.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru