На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ГЛАВА 10 ::: Поль И.Л. - Оглянись со скорбью ::: Поль Игорь Леонидович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Поль Игорь Леонидович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Поль И. Л. Оглянись со скорбью : История одной семьи. - Иркутск : Сиб. кн. изд-во, 1991. - 192 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 158 -

ГЛАВА 10

 

В которой я интенсивно перевоспитываюсь и приспосабливаюсь к новой жизни,

но война вносит свои коррективы и я совсем прощаюсь с детством.

 

В Томске я прожил недолго. Очевидно, бабушка ожидала встретить любимого внука таким же пай-мальчиком, каким знала меня в Чите, но, увы, детдом наложил на меня свой отпечаток, и от прежнего Горика мало что осталось. Очень скоро бабушка поняла, что я стал, как теперь говорят, трудным ребенком. К тому же возникли трудности материального порядка, и после долгих раздумий и колебаний бабушка написала письмо Гере, который по-прежнему проживал в Чите - единственно уцелевший мужчина из нашей фамилии, почему-то до сих пор не тронутый ловцами «врагов народа». Письмо заканчивалось просьбой: если Гера имеет возможность взять меня на воспитание, то пусть не медлит и приезжает за мной. Гера не заставил себя ждать и в августе 1939 года, напутствуемый слезами бабушки, я вновь отправился в свой родной город, из которого два года тому назад нас всех так безжалостно разметало в разные стороны.

Мой дядя, по отцу Герман Эмильевич Поль, всю жизнь был очень близок к нашей семье. Он был на во-

 

- 159 -

семь лет моложе брата, и когда тот женился, то многие годы прожил вместе с моими родителями. В молодости он не отличался примерным поведением и был изрядный повеса. Он рано лишился матери, а отец, оставшись холостяком, не мог дать ему должного воспитания. Отсутствие женского влияния во многом компенсировалось добрым участием в жизни Геры моей мамы, которая как могла старалась заменить ему мать, по крайней мере хотя бы старшую сестру. Гера платил ей искренней привязанностью и глубоким уважением. И только где-то в конце двадцатых годов, незадолго до нашего переезда в Зилово, произошел неприятный инцидент, в результате которого Гера ушел из нашего дома и поселился у своего закадычного друга Шуры Лежанкина.

Гера, никогда не отличавшийся хорошими манерами и примерным поведением, постоянно конфликтовал с Агнией Михайловной, которая была приверженцем именно хороших манер и примерного поведения. Однажды эти годами спрессованные неприязненные отношения разрядились грандиозным скандалом. Поводом к нему явились, скажем так, не совсем красивые амурные дела Геры с молоденькой прачкой, время от времени приходившей к нам для стирки белья. Отец пытался их примирить, предлагая Гере извиниться перед Агнией Михайловной, но тот уперся и ни в какую. И отец вынужден был предложить Гере уйти из дома, хотя бы временно, что тот и сделал без промедления, но навсегда.

С Шурой Лежанкиным Геру связывала дружба еще со школьной скамьи, и они хорошо дополняли друг друга в своих проделках. Однажды они задумали добраться

 

- 160 -

на лодках по Ингоде, Шилке, Амуру и Уссури до Владивостока и угробили на это все лето. Во Владивостоке нанялись грузчиками в порту, заработали деньги на обратные железнодорожные билеты, и вернулись домой, довольные путешествием и собой. В подарок маме Гера привез ожерелье из бус, сделанных «под жемчуг».

Это путешествие так им понравилось, что на следующий год друзья решили опять же на лодке отправиться вверх по Витиму. Но на сей раз затея оказалась менее удачной, и вскоре они вернулись усталые и оборванные, к тому же побитые тунгусами. Из их рассказов, в которых трудно было отделить правду от вымысла, можно было сделать вывод, что с тунгусами они не поладили из-за неудачной попытки поухаживать за местными красавицами.

Гера несколько лет учился в институте в Иркутске, изучая холодильное дело, но институт не закончил и остался с «незаконченным высшим». Однако это не помешало ему в последствии работать именно по этой специальности, и ко времени описываемых событий он работал в управлении Забайкальской железной дороги старшим ревизором холодильной службы.

Была у него и другая специальность, как теперь говорят, хобби, и этому он был обязан Шуре. Тот после окончания школы нигде больше не учился, а унаследовал от своего отца редкую и, на мой взгляд, замечательную профессию настройщика фортепиано. Гера тоже увлекся этим делом, музыкальный слух был у него выше всяких похвал, и в свободное от основной работы время и по воскресеньям он вместе с Шурой настраивал городские рояли и пианино. Оба постепенно повзрос-

 

- 161 -

лели, и из двух повес как-то сразу превратились в достаточно респектабельных и пользующихся уважением молодых людей. Шура женился в начале тридцатых, а Гера значительно позже, незадолго до трагедии в нашей семье, и не без помощи своего друга.

Через дом от Лежанкиных проживала некто Анна Николаевна Полтавская, одинокая женщина, учительница, года на три старше Геры. Она была в разводе, жила одна со своим сыном Николаем в собственной половинке дома, доставшимся ей в наследство. Особа она была решительная, с характером, любила шумные компании, не прочь была хорошо выпить и ничего не имела против вторичного замужества. Вот ее-то Шура Лежанкин и сосватал Гере, справедливо утверждая, что хватит тому мыкаться по чужим квартирам, пора иметь свою семью, да еще и соседями будут, что тоже немаловажно. Аня проявила свойственную ей деловитость и настойчивость, и вскоре они зарегистрировались, причем Аня оставила себе прежнюю фамилию.

Когда Гера поведал моим родителям о столь серьезных переменах в своей жизни, те просто ахнули, ибо ни о чем подобном даже не подозревали - всё произошло неожиданно и в темпе. Впоследствии семьи поддерживали нормальные отношения, изредка ходили друг к другу в гости, хотя мама недолюбливала Аню за ее, как она говорила, «несколько развязное поведение».

Вот в такую семью моего дяди я и влился в августе 1939 года, когда Гера привез меня в Читу на перевоспитание.

Я испытывал понятное волнение, вновь очутившись в родных местах после почти двухлетнего отсут-

 

- 162 -

ствия. Мне не терпелось побежать на нашу Угданскую, встретиться с прежними друзьями-товарищами. Ничего, казалось бы, не изменилось, таким же оставался наш дом, возле которого я долго бродил, не решаясь постучаться и войти - кто-то там сейчас живет? Но там жили незнакомые люди, о чем я узнал от наших прежних соседей, живших в доме рядом, которым я нанес визит вежливости, считая, что им будет тоже приятно меня видеть. И хотя их лица выражали радушие и приятное удивление, у меня хватило ума различить сквозь эту маску какую-то неестественность, даже какую-то настороженность. Уже по вопросам, которые им давались с заметным трудом и в которых они старательно избегали касаться событий двухлетней давности, я понял, что они все еще боялись этих событий; они боялись и меня, маленького пацана, стоявшего перед ними со смущенной улыбкой и с самыми лучшими намерениями, но, увы, уже отмеченного позорным клеймом.

Чувствуя это, я не стал затягивать свой визит и вежливо распрощался. Меня проводили, не задерживая и не приглашая заходить еще.

- Знаешь, Горка, ты уже довольно большой и должен кое-что соображать и сам, - сказал мне однажды Гера, когда мы сидели дома и обсуждали наши проблемы. - Мы-то с тобой знаем, что ни твой отец, ни твоя мать ни в чем не виноваты, но многие другие об этом не знают и думают, что если их так сурово покарали, то, значит, за дело, а если и не думают так, то помалкивают об этом в тряпочку.

Было видно, что Гера и сам волнуется, начав со мной этот нелегкий разговор, и то, что он говорил, да-

 

- 163 -

валось ему с трудом. Говорил он медленно, старательно подбирая слова, чтобы как можно меньше меня травмировать. Я сидел молча и подавленно, шмыгал носом и время от времени смахивал слезы.

- Не хнычь, - продолжал Гера, видя мое состояние, - я знаю, как это тебе обидно и неприятно, но слезами тут не поможешь, а вот как-то приспособиться к этой ситуации всем нам просто необходимо. Поэтому я тебе советую - не ходи по старым знакомым, даже если они и были когда-то хорошими приятелями родителей. Поверь, и тебе от этого будет легче, и им спокойней. И совсем нет нужды возобновлять прежние знакомства с ребятами. Тут у нас своих хватает, - Колька за пару дней перезнакомит тебя со всеми. И вот еще о чем договоримся - никому не рассказывай о нашей беде, а если где возникнут разговоры или расспросы, отвечай, что отец умер в тридцать шестом, ты жил с мамой в Томске, а когда и она умерла в тридцать девятом, то переехал к дяде в Читу. И не смущайся, что придется врать - это святая ложь, на пользу тебе и людям, и не по своей воле мы ею будем пользоваться. А Капочка простит нас, что мы ее досрочно «похоронили».

Вот такую легенду придумал Гера для меня, и я долго ею пользовался, а в той части, где она касалась отца - всю жизнь, по крайней мере, до издания этой книги.

Советам Геры я следовал не совсем строго и кое-кого все-таки посетил еще. Однако, после первых же визитов мне расхотелось их продолжать. Многих из нашей бывшей компании я не застал - кто-то переехал в другой город или сменил читинский адрес, кто-то не

 

- 164 -

вернулся еще с летнего каникулярного отдыха, а кто-то разделил мою судьбу. Переехала куда-то и семья Игоря Дорошенко, и с ним я больше никогда не встречался. Но самое главное и удивительное - в Чите уже не было моего верного друга Ерги Попандопуло, о встрече с которым я просто мечтал. Оказывается, вся их семья еще год назад уехала в Грецию, как сообщили мне соседи, а вот как и почему, никто толком не знал. И только значительно позже я узнал о судьбе семьи Попандопуло, которая также не миновала рук НКВД.

...В конце декабря 1937 года был арестован отец Ерги - Николай Кузьмич, работавший тогда мастером на хлебозаводе. А буквально на следующий день был арестован Кока, старший брат Ерги, которому только-только исполнилось 18 лет, и он, закончив после школы курсы бухгалтеров, поступил работать в столовую. А еще через месяц был арестован младший брат Николая - Иван Кузьмич Попандопуло, экспедитор на товарном дворе станции Чита-1. В то время в Чите проживало 14 или 15 греческих семей, и к концу февраля 1938 года все взрослые греки-мужчины и даже одна гречанка оказались в подвалах НКВД. Но на этих прямых актах репрессий против греков сталинская политика «интернационализма и дружбы народов» не остановилась и «отец всех народов» пошел значительно дальше.

В мае 1938 года всем оставшимся на свободе грекам, не имевшим советского подданства, было предложено в течение двадцати суток покинуть пределы Советского Союза и выехать в Грецию. Это был удар, что называется, ниже пояса, но уже по женщинам, старикам и детям. В спешке распродав часть имущества, а боль-

 

- 165 -

шую часть просто бросив (у «врагов народа» покупали неохотно и с оглядкой), несчастные изгои и среди них Хрисула Попандопуло с тремя детьми и матерью мужа, в конце мая прибыли в Москву. Разместив детей и стариков на вокзале, несколько женщин сразу же отправились в греческое посольство. Они всё еще надеялись, что вмешательство посла не только поможет им самим остаться в России, но и поможет освободить их мужей и сыновей из неволи. Женщины говорили послу об их тяжелом материальном положении, о том, что у них нет средств ни на проезд в Грецию, ни тем более на обустройство в чужой для них стране, где они никого не знают и где их никто не ждет. В крайнем случае, умоляли женщины, если уж так необходимо выгнать всех их в Грецию, то пусть им разрешат дождаться освобождения их кормильцев, и тогда они выедут из Союза все вместе, и их семьи не будут разрушены.

Но посол, увы, ничем не мог им помочь. Единственное, что он мог сделать, так это быстро оформить визы и помочь в приобретении билетов до Одессы. Когда изгнанники прибыли в Одессу, то у многих уже не хватало денег на билет добраться морем до Греции, и началась новая распродажа вещей уже совсем за бесценок. Хрисула продала виктролу (так назывался тогда проигрыватель грампластинок с механическим заводом) и свое лучшее платье. Но денег все равно не хватило и она набралась смелости обратиться в местное управление НКВД с просьбой помочь в приобретении билетов до Греции за счет государства. Ничего из этого не получилось, спасибо и за то, что не наказали за дерзость. Как бы то ни было, но все, наконец, сели на пароход и доб-

 

- 166 -

рались до Греции.

Братья Николай и Иван отсидели в северных лагерях по 9 лет, а вот Коке повезло - его промучили всего 15 месяцев и наконец выпустили, убедившись за это время, что он даже не знал, кто такой Троцкий и с чем его едят, хотя Кока и обвинялся, как «член право-троцкистской организации».

Обо всем этом мне и рассказал Кока много-много лет спустя. Да, немало пришлось хлебнуть горя всем им по обеим линиям - греческой и российской - и в рамках этой повести я ограничусь лишь рассказанным выше. Может быть, когда-нибудь я и вернусь к этой теме, достаточно емкой для отдельного повествования, а сейчас вернемся к нашей истории, прерванной нахлынувшим воспоминаниями.

Я поступил в седьмой класс и, по случайному совпадению, именно в ту школу - она была ближайшей к дому - которая еще по старой памяти называлась железнодорожной и где еще до революции учительствовала моя бабушка. Николай, сын Ани от первого брака, учился в той же школе, но классом ниже. Вскоре Гера устроил меня и в музыкальную школу для продолжения занятий по классу скрипки, хотя я уже не испытывал никакого желания учиться музыке. На этой почве у нас с Герой и возник первый серьезный конфликт, в результате которого я был выпорот ремнем - первое в моей жизни наказание в таком виде. Ну что ж, перевоспитание началось...

Судя по всему, Гера во что бы то ни стало решил продолжать мое музыкальное образование и довести до конца то, о чем мечтали мои родители. Возможно и по-

 

- 167 -

тому еще, что сам он был отменным музыкантом. Я так и не узнал, где он выучился игре на фортепиано, и когда много лет спустя спросил об этом маму, она очень удивилась вопросу, так как была уверена, что Гера никогда и нигде не учился, по крайней мере тогда, когда они жили вместе. Но он играл, и еще как! И за это я прощал ему порки, что доставались мне из-за музыки.

- А ну, Горка, закрывай ставни, - говорил он мне обычно, поев после работы; почему-то он любил играть в темноте и это стало обычаем.

Я закрывал ставни в комнате, где стояло пианино, и оттуда из темноты начинались доноситься мощные и торжественные аккорды Прелюдии №5 Рахманинова. Эту вещь я до сих пор не могу спокойно слушать, получая истинное наслаждение и вспоминая Геру. Он любил Венгерскую рапсодию Листа, иногда играл этюды Скрябина, еще кое-что из серьезной классики; на вальсы и фокстроты не разменивался.

Когда я приехал к дяде, то сразу узнал наше пианино с Угданской улицы и очень удивился тому, что оно очутилось здесь. Оказывается, после ареста Гера с согласия мамы решил на всякий случай вывезти пианино из нашей квартиры, как самую дорогую вещь из обстановки, к тому же это был действительно ценный инструмент, доведенный Шурой Лежанкиным до совершенного звучания. Поздно ночью Гера и Шура тщательно обвязали пианино одеялами, погрузили на ручную тележку и тайком перевезли его к соседу, не вывозя на улицу, а проделав дыру в заборе.

Взять пианино к себе Гера сразу не решился, так как сам не был уверен в своей судьбе и не исключал

 

- 168 -

возможного ареста. Но его не тронули, и когда волна массовых репрессий схлынула, а мы мамой уже были распределены по казенным домам, Гера опять же с Шурой и с помощью знакомого шофера ночью перевез пианино на свою квартиру.

- Так что знай, Горка, - добавил он, рассказав мне эту историю, - у тебя есть пианино, инструмент довольно ценный, хороших кровей, и когда ты вырастешь то в любой момент сможешь его забрать. Я сохраню его для тебя.

Я думаю, что за эти два года, что пианино было у Геры, он и достиг столь больших успехов, настойчиво и ежедневно упражняясь.

Итак, за мое перевоспитание Гера взялся горячо. Одним из основных инструментов этой затеи был, как я уже упомянул, отличный кожаный ремень, который он вначале доставал из ящика комода, а когда частота его применения стала достаточно высокой, вбил гвоздь в стенку и повесил этот ремень на видном месте, чтобы тот всегда был под рукой. Зачем лишний раз лазить в комод и портить вещь? И вот что удивительно - зла на него за эти экзекуции я не держал. Очевидно, понимал, что достается за дело. То, что детдом меня основательно испортил, сомневаться не приходилось даже мне самому. Особенно часто мне доставалось за блатной жаргон, от которого я не мог сразу избавиться, а Гера не считал возможным ждать, когда я заговорю нормальным человеческим языком.

А вот Кольку Гера пальцем не трогал, хотя тот и учился скверно и благонравием тоже не отличался. За один и тот же поступок мне доставался ремень, а Коль-

 

- 169 -

ка отделывался легким испугом. Если нужно было пилить дрова или выполнять еще какую-нибудь парную работу, то для этого, как правило, привлекался я, а Колька в это время мог заниматься своими делами. Но я на это не очень обижался, ибо чувствовал, что мерит нас Гера разными мерками и моя имеет большую цену.

Тетя Аня относилась ко мне сносно, хотя я уверен, что мое появление в их семье не было для нее подарком. Иногда она даже заступалась за меня, но иной раз и сама была готова влепить мне пару горячих.

Я довольно успешно учился и в июне 1941 года сдал последние экзамены за восьмой класс, впереди светили каникулы, и мы с Колькой стали усердно готовить снаряжение для рыбалки. Если зимой нашим любимым развлечением были коньки, и мы с сумасшедшей скоростью гоняли по хорошо укатанным читинским улицам на «снегурочках» или «дутых», прикрученных веревками к валенкам, то летом, конечно, не было ничего лучше купания и рыбалки на Ингоде или Читинке, но еще лучше были семейные пикники с выездами на дальние острова Ингоды, где водились таймени.

В первую же погожую субботу в компании трех семей - Лежанкины с детьми, знакомый шофер с семьей и мы четверо - отправились на машине на один из таких островов в ста километрах от Читы, предполагая там заночевать и вернуться в воскресенье вечером. Ночевали в палатках, жгли костры, ночью же на огонь ловили рыбу; на следующий день погода выдалась прекрасной, купались и загорали сколько душе угодно, варили «тройную» уху, играли, танцевали под патефон - время провели на славу. Вечером, возвращаясь в Читу, весело

 

- 170 -

горланили песни, неудержимо хохотали, все еще находясь под впечатлением недавнего отдыха. Шура Лежанкин как всегда время от времени подкидывал анекдоты, выбирая их из своего неисчерпаемого репертуара с поправкой на присутствие детей.

Где-то на полпути шофер притормозил и подсадил к нам в кузов еще одного пассажира - мужчину средних лет, который шел пешком в том же направлении.

- Присоединяйтесь к нам, не стесняйтесь! - кто-то предложил весело новому попутчику, начав очередную песню.

Веселье продолжалось, но наш попутчик явно не желал к нему присоединяться и смотрел на нас с каким-то удивлением и даже неодобрением. Наконец он не выдержал.

- Вы что, товарищи, ничего не знаете? - недоуменно обратился он ко всем нам, переводя вопросительный взгляд с одного на другого, когда песня кончилась и, судя по всему, готовилась новая.

- Мы всё знаем! - задорно смеясь ответила Галя, жена Шуры, наша песенная заводила. - А ну, друзья, подтягивайте...

- Да подождите! - почти со злостью крикнул наш странный попутчик. - Я же спрашиваю вас на полном серьёзе. Вы когда выехали из Читы?

- Вчера вечером, - ответил кто-то, - А что такое?

- Да ведь война началась, - тихо и медленно, чеканя каждое слово, произнес попутчик. - А вы здесь песни поете, анекдоты травите... Видать, еще не знаете?

- Какая война? С кем?

От веселья не осталось и следа, все удивленно и

 

- 171 -

подозрительно уставились на этого неожиданного глашатая беды.

- Да с немцами, с кем же еще. Сегодня утром по радио передавали, что Гитлер двинул на нас всю свою армию, бомбил несколько городов, в стране объявлено военное положение. Я из Лесничества, сам еще толком всего не знаю, вот и отправился в Читу узнать - что к чему...

Говорящий умолк и все, кто был в кузове, уставились на него. Новость была не только неожиданной, но и неправдоподобной, ибо все знали, что с Германией заключен надежный союз, недавно подписан пакт о ненападении, чуть ли не друзьями заделались. Об этом писали в газетах, сообщали по радио... Нет, тут что-то не то, этот тип явно мутит воду. Гера потом рассказывал, что он сразу припомнил плакаты, призывающие к бдительности, «классовый враг не дремлет», и решил, что сейчас это именно тот случай, когда перед тобой провокатор и когда как раз следует проявить эту бдительность. Он переглянулся с Шурой, понял, что и тот мыслит теми же категориями. Они молча пододвинулись к этому «леснику», готовые схватить его, если тот задумает спрыгнуть с машины или оказать сопротивление.

- А ты, дядя, случайно не провокатор? - в упор и угрожающе спросил Гера, а тот даже рассмеялся, хотя ему было явно не до смеха.

- Не дурите, ребята. Всё так и есть, как я вам рассказал... Ничего не придумал, сам слышал по радио. А вы просто не в курсе дела, прозевали войну со своей рыбалкой. Вот сейчас подъедем к Чите и сами всё уз-

 

- 172 -

наете.

Что-то в его словах и тоне говорило за то, что всё это правда, как бы не хотелось в это верить. Все притихли, молча всматриваясь в еще далекие очертания города.

- Эй, народ, что вы там приуныли? - из кабины высунулась голова шофера, удивленного тем, что не слышно больше ни песен, ни смеха. Счастливый, для него война пришла на час позже.

В первый период войны жизнь для нас продолжалась вроде без перемен. В то время как на западе гремели ожесточенные бои, здесь, в далекой Чите, войну мы ощущали пока только по неутешительным сводкам. Вскоре началась мобилизация, но Геры она не коснулась - видно, Герин возраст еще не призывался или из-за его плохого зрения. Наиболее ощутимо война отразилась на прилавках магазинов, постепенно начали исчезать некоторые продукты, начались перебои с хлебом. В городе ввели норму - по килограмму хлеба в руки, появились большие очереди, и нам с Колькой приходилось по целым дням торчать в этих очередях. Потом ввели карточки на хлеб и на продукты, и уж тут-то войну почувствовали все.

Но жизнь продолжалась, кончились каникулы, я пошел в девятый класс. Проучился я не более десяти дней, как однажды вечером Гера усадил меня рядом с собой и повел разговор, который в конечном итоге изменил всю мою дальнейшую жизнь и поставил на ней новую веху.

- Знаешь. Горка, у меня к тебе есть один разговор, поговорим как взрослые, - начал Гера. - Думаю, ты и

 

- 173 -

сам понимаешь, какое сейчас время. Судя по всему, война протянется еще неизвестно сколько, меня в любое время могут призвать в армию. И тогда тебе будет плохо, ведь здесь только я тебе один родной, и никому ты больше не нужен. Я вот подумал, посоветовался кое с кем, поговорил с Аней, и хочу предложить тебе одно дело - поступай в школу военных техников, есть такая на Чите-1. Я уже навел справки и узнал, что принимают туда после восьми классов, как раз твой случай, занятия начнутся с 1 октября, так что время еще есть. В школе имеется три отделения по специальностям, и одна из них представляется мне интересной и перспективной, называется «электросиловое хозяйство железнодорожного транспорта». Ну что ты на это скажешь?

- Не знаю, - нерешительно промямлил я. Предложение было совершенно неожиданное, к тому же я действительно не имел никакого представления, что это за «электросиловое хозяйство».

Гера, очевидно, другого ответа от меня и не ждал, и мы решили вдвоем отправиться в эту школу и познакомиться с ней поближе. В конце концов было решено, что я поступаю в ШВТ, как эта школа сокращенно называлась. Мы подготовили необходимые документы и снова вместе с Герой пришли в кабинет начальника школы. Он стал просматривать документы и когда прочитал мою автобиографию, в которой сообщалось всё как есть без утайки, отложил листок в сторону и сказал, обращаясь ко мне:

- Выйди, пожалуйста, на несколько минут в коридор, я хочу переговорить с твоим дядей.

Я вышел.

 

- 174 -

- Послушайте, с такой биографией я вашего племянника принять не могу, продолжил начальник школы, обращаясь к Гере. - Но я вам сочувствую всей душой, и потому мы сделаем так: вы мне не приносили эту автобиографию, а я ее не видел и не читал. Перепишите всё заново, а как - вы сами должны понимать. Хочу надеяться, что это останется между нами.

На этот раз мы с Герой сочинили автобиографию, использовав в ней легенду, ранее нами принятую «для частного пользования». И меня приняли. Вступительных экзаменов не было, так как это был дополнительный набор до необходимого контингента, и в октябре 1941 года я стал курсантом читинской Школы военных техников, что в значительной мере предопределило всю мою последующую жизнь.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru