На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
"ОКТЯБРЬ" ::: Марцинковский В.Ф. - Записки верующего ::: Марцинковский Владимир Филимонович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Марцинковский Владимир Филимонович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Марцинковский В. Ф. Записки верующего. - Новосибирск : Посох, 1994. - 271 с.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 33 -

«ОКТЯБРЬ»

В октябре 1917 г. я поехал в Одессу. Уже в самом пути чувствовалось, как неспокойно бурлит русское взбаламученное море. Вагоны переполнены. Расписание не соблюдается. Кажется, в дни этой разрухи родился следующий анекдот. В Лондоне некто подходит к начальнику станции и спрашивает, когда отходит поезд туда-то. Начальник отвечает: «В 12 часов, 5 минут и три секунды». — «Неужели с такой точностью?» — «Ну, конечно... Ведь время военное».

В Москве же на подобный вопрос начальник станции, махнув рукой, отвечает: «Неизвестно». — «Как так?» — «Да очень просто, — время военное».

Мой поезд приходит в Киев с опозданием.

Вот беда. Значит, я не успею захватить поезд, идущий в Одессу.

Выбираюсь из вагона, натыкаюсь на поезд. Его вагоны и даже площадки забиты солдатами. «Где поезд на Одессу?» — спрашиваю я. «Да энтот и есть. Садитесь скорей... Сейчас трогается»...

Оказывается на мое счастье и этот поезд опоздал.

Неразбериха иногда имеет своеобразный ритм, а давняя привычка к ней помогает русскому человеку не теряться и в дни революционного хаоса. И я «сел», вернее, лишь вскочил на площадку поезда. Стекла в окнах были выбиты; почти всю ночь я сидел, скорчившись от холода, на полу. Но потом удалось попасть в вагон.

В Одессе я читал в анатомической аудитории Университета (на темы: «Вера и творчество» и «Революция духа»). Много записок с вопросами было подано со стороны студентов.

В перерыве профессор анатомии X. пригласил меня для беседы. Выражал свое сочувствие и при этом советовал как-нибудь прочесть лекцию на тему из Апокалипсиса — именно «о конях»* — ут-


* Откр. 6.

 

- 34 -

верждая, что шествие коней — белого, рыжего, вороного и бледного — символически вполне точно отражают ход мировой истории.

Ходил на берег моря. Оно уже чернело предвестием осенних бурь.

Темнело и наше русское море: грозовые тучи скопились над ним.

По улицам разбрасывались прокламаций — бюллетени о новом перевороте в Петрограде.

«Власть в руках большевиков».

Еду в Киев. Там назначена моя лекция в Коммерческом Институте — на тему о единении и братстве.

В городе пушечная стрельба. Это берут военное училище. Публики на лекцию пришло мало: человек семьдесят. Пришли, кто был посмелее да жил поближе. Среди слушателей оказался мой законоучитель гимназии о. Владимир (очень уважаемый учениками). Во время беседы он встал и выражал, как педагог, свое удовлетворение по поводу того, что христианские идеалы, к которым его ученик обнаруживал свое влечение еще на гимназической скамье, теперь приносят свои плоды и притом в такое ответственное для общества время.

Спешу в Москву, потому что есть опасение, что путь будет отрезан. По дороге все слухи и слухи, один другого страшнее. В Малоярославце узнаю, что Москва горит... у Никитских ворот... (недалеко от них наша квартира). Революция бушует вихрем красного пламени. Россия в огне... Красный флаг неудержимым ураганом несется по стране...

Вот уже и сюда, в наш поезд, врывается стихия революции. Поезд полон раненых, взятых с немецкого фронта, офицеров. В вагоны входят солдаты в кожаных куртках... Это красные... Они отбирают оружие у офицеров.

Старые кадровые офицеры, едущие в отпуск, угрюмо молчат... Боятся наткнуться на красного. Кто знает?.. Может быть, и этот сосед тоже на стороне красных?.. Жуткая тишина... Страх неизвестности и растерянность... Словно что-то веками нажитое сорвалось и ухнуло в темную беззвучную бездну...

Я лежу на верхней полке. Достаю из кармана Евангелие. Открывается место — «Христос во время бури»... Я не удержался и сказал соседям: «Позвольте, я прочитаю из Евангелия, тут как раз о текущих событиях говорится»... Мои соседи посмотрели на меня с удивлением: «А ну, прочитайте». И я стал читать. «И поднялась великая буря; волны били в лодку так, что она уже наполнялась

 

- 35 -

водой. А Он спал на корме, на возглавии. Его будят и говорят Ему: Учитель, неужели Тебе нужды нет, что мы погибаем? И встав, Он запретил ветру и сказал морю: умолкни, перестань. И ветер утих, и сделалась великая тишина. И сказал им: что вы так боязливы? как у вас нет веры? И убоялись страхом великим и говорили между собой: кто же это, что и ветер и море повинуются Ему?»*

Все слушали внимательно. Потом завязался разговор. Некоторые соглашались с тем, что Евангелие всегда жизненно и правдиво, и, если бы мы были со Христом, то и теперь не боялись бы никаких бурь... Другие возражали. Все отделение вагона оживилось; мертвый штиль угнетенного молчания был разбит.

Приближаемся к Москве.

Поезд задерживается недалеко от станции. Его не пропускают. Неужели не попаду домой?

Еще в Одессе тревожное чувство по этому поводу овладело мной, но меня успокоили слова из Библии, когда я ее открыл:

«Господь сказал: от Васана возвращу, выведу из глубины морской»*

Я выхожу из вагона. Уже ночь. Вдали над Москвой зарево — не то от электрического света, не то от пожаров...

Тяжело ухают редкие пушечные выстрелы...

Наконец, поезд трогается — нас окружным путем переводят от Брянского вокзала к Александровскому.

Я выхожу вместе с одним полковником — он, оказывается, живет в Москве, неподалеку от меня. Складываем свои вещи в зале третьего класса. Кто-то подходит и приглашает офицера следовать за ним. Я жду его час, два... Сильно клонит ко сну. Наконец, поручив соседу вещи, иду разыскивать полковника. Язык до Киева доведет, а иногда и подальше...

Попадаю в революционный комитет.

«Здесь такой-то?» — «А вы кто такой? Пожалуйте сюда». Вхожу... За столом сидят красные. Один из них снимает с меня допрос. Настроение у меня отличное, а в таких случаях меня неудержимо влечет к юмору. Меня обыскивают. «Это что?» — спрашивает агент, вынимая из моего кармана маленький металлический предмет. «А угадайте», — говорю я подзадоривающим тоном. Тот вертит вещь в руках... «Что это такое?» — уже нетерпеливо спрашивает он. «Динамит», — отвечаю я деланно-страшным тоном.

 


* Мк. 4: 37—41. 

* Пс.  67: 23.

 

- 36 -

Старший, сидящий за столом, обращается ко мне и, стуча карандашом по столу в такт своим словам, отчетливо и строго говорит:

«Товарищ! Не забывайте, что вы стоите перед революционным комитетом». — «Ну, ладно, так и быть, я вам объясню... Это не что иное, как алюминиевый складной стаканчик»...

— Ну, то-то... Вы знакомы с полковником Н.?

— Нет, я только ехал с ним вместе. И живем мы в Москве по соседству — так хотели идти вместе домой.

Меня отпускают... В город идти не советуют до утра... С рассветом иду с вокзала домой один. Полковника так и не отпустили*

После бессонной ночи иду с вещами в руках, но чрезвычайность положения обостряет мою энергию: я лечу домой, не чувствуя усталости, иду с бьющимся сердцем. Что там, у Никитских ворот? Застану ли своих живыми? Вот и Бронная улица... Поднимаюсь по лестнице, стучу характерным своим способом — сейчас же отворяют. Слава Богу — все живы и здоровы! «Ну, и страху же мы натерпелись! Целую неделю из дому не выходили. А другие в подвалах отсиживаются... У Никитских ворот дом сгорел... Помнишь, большой такой, посреди площади?» — говорит мне сестра.

Скоро я побывал и у Никитских ворот.

Этот район оказался местом ожесточенного боя. От пулеметного и ружейного обстрела все стены близлежащих домов были густо усеяны точками, словно политые свинцовым дождем. На тротуарах кучи обломков стекла, также зеркального от витрин, толщиной в мизинец. Большой дом, расположенный посредине площади, разрушен пальбой и пожаром. Впоследствии в его подвалах нашли несколько десятков обгоревших трупов.

Другой огромный дом напротив стоит без части верхнего этажа — уцелел только его железный скелет, сиротливо торчащий кверху-Жаркий бой, продолжавшийся семь дней, уже приходил к концу. Кремль был взят. Уже висели по стенам декреты новой власти, диктующие противной стороне условия сдачи и помилования.

Ожесточение и злоба улеглись... Тогда —

 

Cчитать мы стали раны,

Товарищей считать*

* На другой день я проведал его семью и застал его в добром здоровьи среди своих.

* «Бородино».

- 37 -

Стали убирать убитых... Было объявлено время погребения.

Сначала были красные похороны — под стенами Кремля. Пробравшись кое-как сквозь толпу, я примостился на тротуаре у Иверской часовни, откуда мог все отчетливо видеть.

Огромные толпы запрудили Красную площадь, оставив проход для процессии. Раздались звуки революционного траурного марша... «Вы жертвою пали»... Вот несут гробы... один за другим... Красные ленты у венков, красные знамена и красные гробы... открытые... Встречаются изуродованные лица...

 Их несут туда, к общей могиле, вырытой под высокой кремлевской стеной...

«Вот тебе, сердешный, и земля и воля», с сокрушением говорит, не выдержав, одна баба, вспоминая известный эсэровский лозунг.

Иногда попадается гроб, покрытый церковной парчой — как  видно, родственники некоторых из убитых пожелали совершить над  умершими чин отпевания в православной церкви. Идут группы за  группами — иногда поют «Вечная память». Но что это? В одной  группе медленно, дружно и истово поют молитву: «Свя-а-тый Бо-о-же, Свя-а-тый крепкий, Свя-а-тый бессмертный, помилуй нас!»

Этот молитвенный возглас не звучит на красных похоронах странным диссонансом и никого не поражает, ибо таинство смерти поднимает толпу выше партийных земных споров.

Несется она, эта скорбная мольба, как вопль к небу, из сердца матушки-Москвы.

Как бы ни думали они политически, но ведь и они, эти отказавшиеся от креста, красные воины, и они сыны ее — плоть от плоти ее и кость от кости ее — и пали они жертвою в смертном бою...

Одинаковой скорбью исходит о детях своих и красная мать и белая мать*...

Я был и на белых похоронах...

Хоронили юнкеров в храме Большого Вознесенья — на Большой Никитской*

Их гробы поставили в ряд, пред алтарем. За ними стояли закутанные в траур, согбенные скорбью родные. Преосвященный , Дмитрий говорил прочувствованное слово. Пахло ельником и сосной.

 

 


* Ср. стихи И. Горбунова-Посадова на эту тему.

* Здесь некогда происходило бракосочетание нашего великого поэта А. С. Пуш­кина с Н. А. Гончаровой.

 

- 38 -

Тихим надгробным рыданием, словно сдавленный стон из наболевшей груди, звучало панихидное пение.

«Помилуй раба Твоего»... «Молитву пролию ко Господу и Тому возвещу печали моя»...

При пении «Со святыми упокой» толпа молящихся склонилась на колени. А в конце, когда раздался призыв хора: «Придите, последнее целование дадим умершему», высокие своды храма огласились горьким плачем, взрыдами и стонами сестер и матерей, припавших в последний раз к дорогим останкам.

«Белая мать... Красная мать»...

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Данный материал (информация) произведен, распространен и (или) направлен некоммерческой организацией, выполняющей функции иностранного агента, либо касается деятельности такой организации (п. 6 ст. 2 и п. 1 ст. 24 ФЗ от 12.01.1996 № 7-ФЗ).
 
Государство обязывает нас называться иностранными агентами, но мы уверены, что наша работа по сохранению и развитию наследия академика А.Д.Сахарова ведется на благо нашей страны. Поддержать работу «Сахаровского центра» вы можете здесь.