На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Вячеслав Чорновил - зэковский генерал ::: Хейфец М.Р. - Украинские силуэты ::: Хейфец Михаил Рувимович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Хейфец Михаил Рувимович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
 Хейфец М. Р. Избранное : в 3 т. / Харьков. правозащит. группа. - Харьков : Фолио, 2000. - (Новая историко-мемуарная серия)., Т. 3 : Украинские силуэты; Военнопленный секретарь. - 296 с. : 12 л. ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 71 -

ВЯЧЕСЛАВ ЧОРНОВИЛ — ЗЭКОВСКИЙ ГЕНЕРАЛ

На воле я не знал яро Чорновола. Слыхал из украинских дисси­дентов про Ивана Дзюбу, Светличного, Мороза, но слава Чорново­ла не дошла до моих ушей. Его фамилию впервые увидел не на га­зетной полосе, машинописной странице «Хроники текущих событий» или иного самиздатского документа, а на... задней стенке ящичка для ниток под столом моей швейной машинки.

Весна 1975 года. В цеху лагеря № 17а стоят швеймашинки По­дольского завода, каждая из ветеранок цеха насчитывает 20-25 лет лагерного служения. Проработав две недели, я стал исследовать свое рабочее место, вытащил из гнезда ящичек для ниток и на задней стенке обнаружил колонку росписей прежних обитателей моей «ра­бочей точки» (так выражались надзиратели). Первой в столбике, помнится, стояла роспись московского писателя Юлия Даниэля, за ним расписался Валерий Ронкин (старший научный сотрудник из Ле­нинграда, подсудимый на процессе ленинградских социал-демократов);

дальше — подпись Юрия Галанскова, поэта, героя знаменитого по­литического процесса; потом росчерк — «Илья Глезер», это биолог, доктор наук, сионист; за ним две подписи: Дмитро Квепко и Вяче­слав Чорновил. С Квепко, учителем украинской литературы, созда­телем нелегального Украинского Национального Фронта на Ива-ново-Франковщине, я успел в зоне познакомиться, он работал теперь в соседнем ряду, наискосок от меня. Значит, последние роспи­си — недавние. Но кто такой Чорновил? На перекличках заключен­ного с такой фамилией не вызывали.

Про громкую славу Вячеслава Чорновола в Мордовии (пока еще — в Мордовии) я узнал впервые через несколько недель, когда неожиданно, «вне режима», на свидание ко мне пустили старую мать.

В этом месте книги позволю себе еще одно, малое отступление о собственных делах. По нашему делу шло трое обвиняемых, причем «паровозы», первые номера, в итоге сложных и мучительных для них комбинаций гебистов оказались в том же году в Париже, зато «ва-5 гон», т. е. я, этапировался в' мордовскую зону ЖХ 385/17а. Даже с ' точки зрения начальства обнаруживался в деле смутный непорядок, и потому знакомые не удивлялись, когда вскоре после этапирования меня в Мордовию мою мать и жену вызвали в приемную ЛенУКГБ и

 

- 72 -

предложили взаимную сделку: я должен подать прошение о помило­вании (с признанием, естественно, своей гнусной вины), а за раская­ние меня выпустят в 1976 году, т.е. фактически по трети назначенно­го судом срока.

Мать безумно обрадовалась и мигом кинулась в Мордовию — агитировать съша покаяться. Я едва не ушел со свидания, надзира­тели удерживали за руки силой. Постепенно мама успокоилась и стала убеждать «живыми примерами», какие Хорошие люди — мои начальники и как я не прав в своем отрицательном к ним отношении.

— Выхожу с поезда — ну, как со станции добраться? Я же нико­го, ничего тут не знаю. Вдруг машина, в ней офицер — такое сча­стье! Сам раскрыл дверку: «Вам куда, мамаша?» — «В семнадцатый лагерь».— «Садитесь, нам по пути». И довез меня прямо до ворот лагеря. Такой скромный человек, ничего про себя не сказал — а здесь узнала, что он твой начальник...

Когда я пересказал байку про «любезности Зиненки» Володе Кузюкину, тот куда сильнее зауважал мою «зеленую» персону.

— О, Михаил, да ты большой человек! — осклабился, захихи­кал. — Такой чести, чтоб посетителя на казенном бобике до зоны довезли — этого херр Зиненко только мамашу Славка Чорновола удостаивал. Ты у него в одном ранге числишься со Славком?

— Да к чему они, все танцы-плясы?

— Славко думал — чтоб его старуха ни с кем не поговорила в дороге. Зиненко выписывал круги вокруг матери, лишь бы «контактов» не допустить. Точно так вот и на вокзале ее встретил, и до зоны до­вез, хряк. Славко у них под номером первым идет на всю Мордовию!

.. .Анекдоты из жизни семнадцатого лагеря, связанные с пребы­ванием Вячеслава Чорновола, с тех пор стали коронным салатом в рассказах Кузюкина. Жаль, я не записывал их. Вот парочка сюже­тов, случайно сохранившихся в памяти:

— Славко всё искал, как бы ему довести Зиненку до припадка. Догов.орился однажды с Петровым*, тот тоже охотник до хохмочек, и по задумке Чорновола подал Петров заявление на имя начальника лагеря: желаю встать на путь исправления и потому прошу принять меня в секцию внутреннего порядка. Это, взамен бывшей вохры, сейчас такое название у внутренней лагерной полиции из зэков. Ка-по? Пусть будет капо. Значит, прошу принять меня в капо. Зиненке словно через жир на заднице укол всадили: то есть как, в его сучью команду, с которой иногда душевно отдыхает, ввести человека от Славка! Понятно —«Отказ», Вот здесь, у меня в слесарке, Славко с Петровым сочиняли новое заявление — на имя прокурора, мы от хо­хоту помирали... Лагадминистрация мешает гр-ну Петрову встать на твердый путь исправления, отказывает особо опасному государ-

 


* Петров Вячеслав, рабочий из Ленинграда, осужден по процессу «ленинградских демократов» на 3 года лагеря и два ссылки (процесс Г .Давыдова — В.Петрова в 1973 г.).

 

- 73 -

ственному преступнику в его страстном желании перековаться в ак­тивиста лагерной полиции! Где же помощь человеку, который осту­пился и недопонял, но теперь горит желанием искупить свою страш­ную вину перед родиной и всем прогрессивным человечеством? Надо было поглядеть на Зиненку, когда прокурор передал ему такое письмецо: «Вы меня не проведете, гражданин Петров! Почему вдруг захотели в актив? Что Вам делать среди тех, кто встал на путь ис­правления? Вы разве военный преступник? Вы из СС? Из ГФП? Вы же обыкновенный антисоветчик!» И — фьюить, обоих, Чорновола и Петрова, из колонии сплавил в тот же месяц! Петрова кинули на Пермь, а Чорновола отправили на тройку, к майору Александрову, это недалеко, на станции Барашево.

... Была у Кузюкина и другая версия «подвигов» Чорновола, после которых тот все-таки расстался со штрафным 17а.

— Однажды в перекур Чорновил объявляет: нам с Зиненко на одной зоне не жить. Или он тут служит, или я тут сижу. Подал заяв­ление о переводе в другую зону. Ну, кто будет удовлетворять такие жалобы? Славко объявляет голодовку протеста. Отголодовал трое суток — его по приказу МВД обязаны изолировать. Куда? Карцера у нас нет. ПКТ нет. Этапируют в карцер 19-й зоны. Только завели в ШИЗО, Славко попросил бумагу и сует им заявление: благодарю начальствующий состав за удовлетворение моей просьбы, за осво­бождение от совместного пребывания с провокатором Зиненко, и потому голодовку немедленно снимаю... Его с первым же этапом направляют к нам в зону. Только переступил порог вахты, пишет новое заявление: так как моя просьба о разъединении с провокатором Зиненко не удовлетворена, объявляю вторичнуй) голодовку про­теста. Его снова держат три дня на зоне — и обратно в карцер, он опять снял голодовку — и по новой... Догрыз их все-таки, чуть не восемь раз туда обратно катался. Перевели на тройку.

... Это, конечно, лагерные легенды, наросшие вокруг имени Чорновола, как жемчужины нарастают вокруг песчинки, но ведь и легенды характеризуют масштаб личности. Когда через год. мы си­дели с Черноволом в одной карцерной камере, я спросил его, верно ли повествовал Кузюкин о его схватках с Зиненко.

— Не совсем так, — он помотал головой, но как было на самом деле — не стал рассказывать при «подслушке» (мы оба знали, что камера оборудована «оперативными клопами»). Потом обронил; — Вся эта история с Зиненко, в общем, следствие моей ошибки. Когда мне слепили приговор, я придумал подать заявление, что в случае этапирования за пределы Украины буду в зоне разговаривать с ад­министрацией только по-украински. Это официальный язык в Со­ветском Союзе, и я по закону не обязан понимать и разговаривать на другом государственном языке. Надежда была — вдруг зацеп­люсь за Украину; не хотел ее оставлять. Но меня этапировали на

 

- 74 -

17а, и первое, что услышал на вахте — ласковый баритон Зиненко «Здоровеньки булы, Вячеслав Максимович». Я потом согласился говорить с любым начальством хоть по-русски, хоть мордовский вы учить, лишь бы эту тушу не видеть...

*  *  *

Впервые я познакомился с Чорноволом на этапе из Саранского следственного изолятора ГБ обратно в нашу зону в феврале 1977 г. Богатым событиями оказался этот этап в моей лагерной биографии. В Саранске удалось переиграть гебистов, убедить следствие, что ру­копись моих лагерных записок «Место и время» якобы уничтожена в топке котельной (а она как раз в это время уплывала за «забор»). В благодарность за «чистосердечное признание» и «откровенные по­казания на дознании» смог выбить у ГБ разрешение на свидание с женой и шикарную внеочередную посылку, которую и вез в зону — угощать товарищей. При пересадке на потьминскую ветку, ведущую в полосу десятков мордовских лагерей, попрощался с другом, Азатом Аршакяном, — он уходил на освобождение. На перегоне Потьма-Баращево впервые сумел — через внутреннюю переборку вагонзака — познакомиться с Аликом Мурженко, героем еврейского «самолет­ного дела» 1970 г., и от него услыхал про «покос 1977 года» в Моск­ве и на Украине (арест руководителей Хельсинкских групп — Ор­лова, Гинзбурга, Руденко, Тихого). На следующем отрезке пути — от Барашево до лагерной столицы Яваса сумел увидеть и попро­щаться за руку с Юрой Федоровьм, еще одним «самолетчиком 1970 г.» (оба они, Мурженко и Федоров, а также Эд. Кузнецов сидели на «спецу», т. е. в лагере особого, а не строгого, как у меня, режима). Нако­нец, в Явасе нас, группу этапников на 19-ю зону, выгрузили из «Сто­лыпина», и здесь мы стали дожидаться «воронка», этапного «автозака», для последнего рывка в зону.

На платформе простояли довольно долго. «Воронок» находился рядом, но погрузка задерживалась: кого-то «менты» ждали. Вот громыхнул тормозами следующий состав, смотрим — ведут оттуда к нам двоих зэков, высокого и низкого. Низкого мы знали хорошо — это слесарь из нашего цеха Артем Юскевич, задиристый украинец из Таллина (он сел на 5 лет как член «Демократического Движения Эс­тонии»). Забиячливый Артем лихо перебирал сапогами рядом с ху­дощавым светлоусым зэком, похожим на молодого Некрасова. Тот был одет в потрепанную и застиранную до пепельности робу. Артем что-то ему объяснял, размахивая темно-коричневыми от табака пальцами — наверно, рассказывал про нас, этапников на 19-й... Я думал так потому, что когда их обоих подвели к нашей группе не­знакомый зэк не стал представляться и узнавать, кто мы, а стреми­тельно, как зенитный пулемет, начал выпаливать последнюю дисси­дентскую и лагерную информацию.

 

- 75 -

—.. .арестованы Орлов, Гинзбург...

—Уже слышали.

Уму непостижимо, сколько успел сообщить за те минуты, кото­рые отделяли его приход от погрузки нашей компаний в «воронок».

— Да кто Вы? — прерываю информационный залп естествен­ным вопросом.

—Ах,да...Я—Чорновил.

Тут уж я затряс ему руку.

Выяснилось, что недавно Чорновил встал на Статус политзэка, и майор Александров «выписал» ему шесть месяцев ПКТ. Лагерная тюрьма (как и ШИЗО) находилась на территории 19-й зоны — туда его теперь и этапировали.

Встать на Статус — означало следующее: полностью отказаться от выхода на подневольную работу, от построений на «проверку» и в столовую, от посещения политзанятий и ношения нашивок, словом, от всего «режима», разработанного в МВД для лагерей и тюрем. Вот это и совершил Чорновил: тотально восстал против «режима»!

Жизнь в ПКТ невеселая: вместо барака зэка переводят в камеру, иногда в одиночку; вместо туалета на улице стоит параша в камере;

паек ополовинивается, «ларек», т. е. закупка дополнительных про­дуктов в магазине зоны, уменьшается втрое, а переписка вчетверо (одно письмо в два месяца вместо обычных двух писем в месяц). Да­же привычные мордовские зэки скучают, когда их этапируют в ПКТ! Но Чорновил ехал тогда в ПКТ, как Наташа Ростова домой после встречи на балу с князем Андреем: он излучал энергию, он был куда оживленнее и бодрее нас, перемещавшихся из сытного саранского сидения в привычную зону под открытым небом.

Посадили его в «автозаке», как положено особо опасному, в «стакан», и оттуда он продолжал сыпать в нашу компанию «послед­ними известиями» через металлическую стенку:

— На 19-м Осипова встретите, передайте от меня привет.

— Почему на 19-м? Он у вас, на тройке... (Владимир Осипов, лидер русских националистов, сторонник Единой и Неделимой Рос­сии, примерно восемь месяцев назад был этапирован с 19-й зоны на «тройку», где сидел Чорновил).

— Был на тройке! — прожурчал из боксика удовлетворенный голос. — Надеялись гебисты, что Чорновил с Осиповым поцапают­ся, а гебня будет кайфовать. Ну, а мы решили отложить разногласия до полной победы над большевизмом. Каждую акцию проводили вместе! Да, Михаил, мы с Осиповым голодовали в августе, когда вас с Паруйром лишили свидания...

(Свидания нас с Паруйром лишили тогда за разоблачение Кузюкина, хотя, видит Бог, я Владимиру Ивановичу верил почти до конца. Но гебисты, как всегда, за спиной молодого Айрикяна раз-

 

- 76 -

глядели направляющую еврейскую руку. Потом мне создали на зоне репутацию «грозы шпионов», совершенно незаслуженную).

— Они долго нас терпели вместе, но когда Володя проголодовал 12 января, в. день украинского политзаключенного, андроповская терпелка лопнула, и Осипова перекинули обратно на девятна­дцатый.

— Осипов голодовал в поддержку украинских требований? — изумляется сосед по «автозаку», Сергей Солдатов.

— Ну, нет! — смеется Вячеслав в «стакане». — Не так далеко! Но он требовал освобождения украинцев-политзаключенных, протесто­вал против преследований людей, которые отрицают насильствен­ные действия... Ребята, я задумал сейчас в ПКТ провести серию го­лодовок в поддержку Статуса политзэка. В защиту каждого из пунктов Статута буду проводить голодовку и подавать Подробное заявление, почему необходим этот параграф Статута. Голодовки провожу только, если будут сажать из ПКТ в ШИЗО в каждый го­лодный день, — все равно этой паечкой в 400 граммов голода не за­моришь, так пускай хоть день с пользой пройдет. Как вы считаете?

Затем из «боксика» посыпались к нам адреса ссыльных и акти­вистов диссидентского движения — всех, с кем можно переписывать­ся. Это запомнилось, потому что именно от Вячеслава я получил то­гда адрес Стефании Шабатуры, причем он помнил наизусть не только адрес, но даже почтовый индекс ее ссылки: «С индексом вер­нее дойдет».

Бывший капитан-лейтенант Лысенко слушал Чорновола и влюб­ленно поблескивал глазами. Так ехать в ПКТ, в «тюрьму в квадра­те», — кадровый моряк Лысенко умел ценить естественное, как огонь, мужество.

Но вот мы добрались до вахты, нас отделили от Чорновола (его повели через промзону в ПКТ, нас запустили в штаб на обыск), и сразу после обыска Виталий подошел ко мне и сказал:

— Какой человек, а! Украинец! А ты говорил, что нам не хвата­ет политических умов...

— Боби Пэнсон, знает Славка, — возражаю я. — Они вместе «Хронику тройки» сделали. Он определил так: Чорновил на голову выше всех здешних украинцев.

— Да нам и одного такого хватит...

* * *

Где-то через неделю после прибытия на зону новый друг, Вла­димир Николаевич Осипов, предупредил меня, что на зонах строго­го режима в Мордовии запланирована серьезная акция— Стоднев­ная забастовка с требованием ввести в жизнь лагерей Статус политзаключенного СССР.

 

- 77 -

— А почему Чорновил всех не дождался? Он уже стоит на Статусе.

— И неправильно поступил, — серьезно ответил Осипов.,— Со­рвался в ПКТ раньше срока. Но теперь его поддерживать надо. Вы согласны принять участие?

Значит, у истоков акции стоит Чорновил... Но он по своей го­рячности вышел из строя, и его заменяют Осипов и Солдатов.

На какое число намечено начало акции?

Осипов упрямо молчит.

— Это не пустое любопытство,— поясняю. — У меня есть своя задача и своя работа. Пишу книгу о зоне. Должен решить, успею ли подчистить свои дела до начала акции, тогда дам ответ.

Осипов задумывается, решая задачу про себя. Дата начала ак­ции — всегда тайна зэков, в которую хочется проникнуть начальст­ву. В чем смысл такой таинственности — не знаю, мне казалось, что это какая-то обоюдная игра, вносящая разнообразие в монотонную жизнь каторжников и администрации. Наконец, решившись, Вла­димир Николаевич произносит:

— Думаю что-то месяца через полтора... — а точную дату так и не сказал.

— Тогда успеваю. Согласен. Есть два условия...

-Да?…

— Первое: кроме вас и Сергея Солдатова, никто, даже самые верные люди не должны знать, что я принимаю в этом деле участие. При нынешних моих занятиях мне вреден .любой, сверх обычного, интерес ГБК моей персоне. Он кивнул: принято.

— Второе условие: взамен моего участия в вашей акции я полу­чу у вас, Владимир Николаевич, интервью о вашей жизни для моей книги*.

—Договорились.

Так началась для меня Статусняя акция.

Гебисты что-то чуяли и пытались прощупать наши планы. Бы­товик-политик Федор Сенчук, лагйрный парикмахер из педерастов, «по-дружески» рассказывал:

— Вчера ко мне на стрижку приводили Чорновола. Здорово обижается парень: я, говорит, на Статусе стою, а товарищи не под­держивают. Что ж вы его одного бросили?

Впрочем, Федя вряд ли действовал по поручению ГБ, для тонких действий у него слишком явно написан на лице порок стукачества. Скорее всего, работал на опера МВД-

21 апреля 1977 г. мы впервые не вышли ни на построение, ни на работу, сорвали нашивки и объявили на сто дней полный саботаж всех лагерных требований —в честь надвигающегося Белградского совещания 35-ти государств Европы и Америки.

 


* Оно было потом напечатано в №№27-28 журнала «Континент».

 

- 78 -

Самая тяжелая неделя моей лагерной жизни наступила после перехода на Статус политзэка. В карцер одного за другим ежедневно уводили Ушакова, Шакирова, Солдатова, Равиньша, вот уже и мальчика Мишу Карпенка увели, — а меня все не трогали. Помню, как ходил взад-вперед за бараками по раскисшей от дождей земле, вдавливая в нее тяжелые кирзовые сапоги: «Неужели не заберут? Всего можно от них ждать... А что тогда товарищи подумают!» Но 28 апреля вызвали в штаб — слава Тебе, Господи! — и прочитали постановление на 11 суток карцера. Оказалось, задержка объясня­лась необходимостью перед карцером вломить мне дополнительное наказание — снять«льготное содержание», дарованное Зиненко во время стусовской голодовки. Прощай, мой пай в фонд репрессиро­ванного зэка!

Наконец, привели в карцерную камеру, там самый воздух на­электризован нервным током. Все места во всех камерах заполнены зэками, а по коридору, как шимпанзе в вольере, мечется «хозяин зо­ны» Пикулин.

Сергей Солдатов обнимает меня на пороге и выкладывает карцерные новости:

— Каждый день начальство является, все с уговорами. С ними Славко беседует. Ну, я тебе скажу, это язычок! — и он довольно ух­мыляется.

Как раз в эту минуту к нашей камере подскакивает Никулин:

—Зачем вы, Хейфец, встали на Статус? У вас совершенно нет самостоятельности в поступках, самолюбия. Все делаете так, как ве­лит ваш зэковский генерал—Чорновил!

Так я услышал слова, вынесенные мной в заголовок этого раз­дела. Вскоре, однако, майор перестал появляться в карцере; как-то он приказал снять нижнее белье с Германа Ушакова, которого во­локли на очередную ходку в карцер, — чтобы тому в одной робе бы­ло ночами похолоднее. Тогда Солдатов в знак протеста разделся до пояса, объявив «холодовку». Я же подал Никулину из рук в руки за­явление (он брал их вопреки режиму: все надеялся, что это заявление об отказе от Статуса или просьба о пощаде)— и попросил майора на завтра, в День большевистской печати, в мой, так сказать, про­фессиональный праздник, раздеть меяя совсем догола и тем отме­тить юбилей коммунистической печати. Никулин завизжал: «Я пе­редам ваше заявление прокурору для возбуждения уголовного дела!» — но из барака вылетел пробкой от шампанского и потом появлялся лишь в случае ЧП. Ходить «по агитацию» теперь поспали замполита...

Веселый был в первые статусные дни наш карцер. Как правило, самое тяжелое в карцерах не голод, не холод, а одиночество и мол­чание: разговоры между камерами запрещены, и если будешь пере­кликаться с соседями, рискуешь после конца карцерного срока ли­шиться «ларька» или даже получить новый карцерный срок. Рисковать не хочется... Но тогда мы заведомо запланировали для

 

- 79 -

себя сто дней без ларька и сто дней в карцерах — а в этой ситуации чем они могли нас укусить? И карцер превратился в статусный клуб, обитатели его перекликались свободно, а на любое замечание над­зирателя следовал стереотипный ответ: «Начальник, мы на Статусе! Мы вне вашего закона!» Они мгновенно отключались (любопытная деталь: замечания они вообще пробовали делать, только если мы го­ворили на русском языке. Стоило перейти на английский — чтобы сделать переговоры между камерами непонятными для подслуши­вающих .надзирателей — они вообще переставали что-либо слы­шать, будто по карцеру разносятся не голоса зэков, а, например, пе­нье птиц или классическая музыка).

Одним из преимуществ статусного сидения перед обычным кар­цером явилось обилие информации. В нормальном карцере зэк на две недели отключен от любых источников информации, даже от со­ветского радио. Но в дни Статусной забастовки мы могли следить за всеми газетами, потому что каждый день кто-то из статусников кончал срок и выходил на пересменку. Первое, что он делал — читал газеты в местной читалке, и когда его заводили снова в карцер — иногда через сутки, иногда через два-три часа — он начинал очеред­ной срок с лекционного обзора газет и журналов. (Помню, Миша Карпенок, которого завели в карцер через 40 минут после выхода из него, так объяснялся с нашей командой:, «Я успел только в столовую, пообедать, оттуда пошел в читалку, а они меня вызывают...» — «Эх, Миша, надо было с читалки начинать!»). Но, помимо обзора прес­сы, мы ежедневно слушали последние известия по радио. Чорновил — обладатель камеры ПКТ, где положен радиорепродуктор, запи­сывал у себя все новости и тут же диктовал их всем камерам (когда Вячеслава тоже стали таскать по карцерам, в соседнюю камеру ПКТ пошел Владимир Осипов и очень четко исполнял обязанности «хо­зяина новостей»).

Чорновола пробовал останавливать наш замполит, старший лейтенант Кильгишов:

— Нельзя кричать в карцере...

— Гражданин замполит, я провожу подитзанятия. Вы же сами не можете допустить, чтобы статусники сто дней не слушали политзанятий... Я ничего им не сообщаю, кроме московских известий...

Что отвечать? Режим требует тишины в карцере, но режим тре­бует и ежедневных политзанятий... Замполит вступил в конкурент­ную борьбу с Чорноволом: стал ежедневно ходить в карцерный ба­рак и вести с нами душеспасительные беседы. Любимая тема. этих бесед: «В СССР нет политзаключенных, поэтому нет и Статуса по­литзаключенного». Был он бывшим учителем, попавшим в МВД по партийной разверстке, человеком от природы мягким, не злым, и тяжело ему приходилось с зубастыми зэками типа Чорновола, когда офицер пытался доказывать, что мы — это не мы, а «уголовные пре-

 

- 80 -

ступники». Основной аргумент замполита был таков: поскольку в государстве не существует особого кодекса для политических пре­ступлений, а есть единый уголовный кодекс, значит, в нем, соответ­ственно, нет никаких политзаключенных, а есть только уголовники.

—А в других странах, в западных, например, существуют по­литзаключенные?—любопытствует Чорновил.

— Там-то конечно...

— Но никакого особого кодекса для политических заключенных в западных государствах тоже не существует, а статус политзаклю­ченных соблюдают...

(Как раз в те дни в «Правде» появилось сообщение, что консер­вативное правительство Великобритании злодейски задумало отме­нить Статус политзаключенных, действовавший в тюрьмах Ольсте­ра, по причине, «якобы эти борцы — террористы». Так мы и узнали о существовании Статуса на Западе).

— Или мы политзаключенные, — добивал замполита Славко, — и тогда признайте наш Статус. Или вообще нигде в мире не суще­ствует политзэков, и тогда прекратим крики: «Свободу узникам в

Чили!».

— Но должно существовать юридическое определение политза­ключенного, прежде, чем говорить о его статусе, — возражает зам­полит. — Иначе каждый вор объявит себя политиком, он тоже бо­рется по-своему с обществом!

— Определение политзаключенного уже дано! — Ото, переспо­рить Чорновола не просто. — Знаете кем? В книге одного англий­ского коммуниста, она есть в библиотеке, приводится определение, данное Анджелой Дэвис. .. .Вы помните, кто такая Анджела Дэвис?

— Сами понимаете, что помню! — замполит начинает сердиться.

— Я про другое... Извините. Она для Вас — авторитетное лицо?

—Да.

— Так вот, Дэвис определила политзаключенного: это лицо, со­вершившее правонарушение законов данного государства не в лич­ных, а в общественных интересах — в интересах либо всего общест­ва, либо какой-то отдельной его группы. А ведь каждому из нас, ну, почти каждому, суд вменял в вину не корыстные побуждения, но на­оборот — инкриминировал, что мы собственные деньги вкладывали в наше «преступное деяние».

Совершенно неожиданная реакция замполита:

— Так, значит, я вас не убедил, — расстроено произносит он. — Зря говорил все время?

И тут я, слушающий их беседу у двери, понимаю: это для Чор­новола — дискуссия, а для замполита-то — задание!

— Вы говорили вовсе не зря. Я, действительно, хотел послушать позицию вашей стороны, — а вдруг мы в чем-то не правы, ведь тоже можем ошибаться. Я еще и еще раз продумывал справедливость на-­

 

- 81 -

ших действий. И, к сожалению, гражданин Кильгишов, вы не убеди­ли меня.

— Но ведь, требуя Статуса, вы хотите добиться нарушения со­ветского закона. А наша задача — служить закону, а не помогать его нарушению.

— Вы правы, мы хотим изменить закон. И сознательно пошли на его нарушение...

А называете себя правозащитником! Молодец замполит, ловко парирует!

— .. .но вы нам не оставили никакой возможности для измене­ния закона, который мы считаем неправильным, Кроме нарушения этого закона явочным порядком. Мы отправили проект Статуса в Верховный Совет и не получили никакого ответа по существу про­блемы. Только тогда решили нарушить законодательство...

— Ну, за действия Верховного Совета я отвечать не могу, — и замполит удаляется.*

...В этот вечер у Вячеслава было отличное настроение, и он на­чал петь, а за ним распелся хором весь карцерно-тюремный барак. Аж до зоны долетало пение штрафников! Солировал прекрасный певец

— Паруйр Айрикян. Чорновил пел песни и читал стихи Александра Галича — он их любил и знал наизусть, особенно любил про декаб­ристов, кажется, слегка поправлял автора:

...хочешь выйти на площадь?

 можешь выйти на площадь?

должен выйти на площадь

в тот назначенный час...

На следующее утро к нам явился новый «главноуговаривающий» — отрядный начальник лейтенант Хлевин.

— Какая Советская власть гуманная, — обратился к карцерникам. — Вы в карцере песни поете, а администрация ничего больше­го, чем карцер, не может вам сделать.

Сергей Солдатов засмеялся:

— Гражданин лейтенант, не переживайте, вроде ваш карцер по­хож на банкет в клубе. Это не карцер у вас слаб — это мы дня вас сильны.

— Гражданин лейтенант, гражданин лейтенант, — неожиданно позвал его Чорновил.

 


* Наш замполит был необычным для МВД офицером. Вот еще один штрих, характери­зующий наши споры с ним в карцере. Как-то я упрекнул его, что «слуги закона» нару­шают его основы, лишая всех заключенных права голоса на выборах (по советскому за­кону лишение права голоса на выборах может быть осуществлено только по решению суда. Ни у кого из нас в приговоре не записано «поражение в гражданских правах»). Так он не поленился, разыскал Постановление ВЦИК от 11/Х1-37 г , по которому права голоса лишался не только каждый осужденный, но и каждый подследственный в тюрь­ме — формально еще невиновный гражданин

 

- 82 -

- Что такое? — ох, как неохотно двигался к его камере начальстве.

— Вы вчерашнюю «Правду» читали?

-          Читал.

—                       Там есть заметка...

И Вячеслав вслух прочитал заметку из «Правды» (эту газету да­вали даже в тюрьму). Оказывается в США осуществлена новая ан­тисоветская провокация, а именно построена действующая модель лагерного карцера, куда лиц, желающих испытать положение совет­ских зэков, помещают на 14 часов, без постели, на хлеб и воду, и т. д., а потом, по окончании срока, читают им лекцию про советскую пени­тенциарную систему.

Мне тогда думалось, что автор, советский журналист, искренне поверил, что пишет о клеветнической выдумке «врагов». Современ­ному человеку, — даже советскому журналисту — трудно предста­вить, что где-то не в переносном смысле, а буквально людей держат на одном хлебе и воде, что они спят на досках, а под голову кладут обувь, что в туалет водят раз в сутки, что для «малой нужды» стоит тут же в комнате, где живешь, ржавый вонючий бак, которым поль­зуешься на виду у сокамерников, что окна загорожены не только решетками, но и металлическими намордниками-«жалюзи», сквозь которые небо видится в мелкий горошек, а земли вообще не уви­дишь... Именно это и описывал корреспондент «Правды», полагая, что такое, точное описание «американской выдумки» без коммента­риев разоблачает заокеанских лгунов. И я вполне допускаю, что этот прием «объективного описания» карцерной модели казался действенным дня обычной читающей публики. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда в цивилизованном госу­дарстве! Но в реальном советском карцере, где все описанное в «Прав­де» считалось естественным и вытекающим из всех приказов и рас­поряжений (да еще и слабым наказанием! — вон как Хлевин жаловался) — здесь лейтенант растерялся. Помолчал, а потом заве­рещал (тоже ведь понимал, что и его подслушивает оперативник):

— Наверное, корреспондент что-то упустил... Это не как у нас...

— Не-е-т, гражданин начальник, это точно, как у нас! — за­строчил Славко. — И не вообще модель советского карцера, а мо­дель вот именно нашего, который на девятнадцатой зоне — вот где мы с вами разговариваем. А знаете — почему? Потому что все раз­меры и условия им предоставил Могилевер*. Мы с ним вместе в тот заход в ПКТ сидели, и он измерил каждую камеру, каждое окно — у него как раз была эта идея: сделать в Израиле копию мордовского ШИЗО, чтоб там все знали, в каких условиях нас здесь держат... Ну, а получилось, видно, не в Израиле, а в Америке!

 


* Один из сионистских «комитетчиков», осужденных по так называемому 2-му ленин­градскому Процессу в 1971 году. К моменту Статусной акции уже закончил срок и вы­ехал в Израиль.

- 83 -

Хлевин не выдержал и потопал прочь из тюремного барака — под одобрительный гогот несдержанного Бабура Шакирова, сидев­шего в ближайшей к выходу камере.

*  *  *

Чорновил уверенно дирижировал статусной акцией. Каждое «голодное» (через сутки) утро он объявлял всему бараку, какой пункт Статуса будет темой очередного заявления на имя прокурора и в честь чего мы все проводим сегодня очередную голодовку про­теста. Мы требовали от дежурного листки бумаги, и начиналось со­чинение заявлений. Йотом каждый читал свое вслух всему бараку — это было похоже на состязания поэтов в средние века — отдавали все надзирателю, и ложились в дрейф: в день голодовки полезно по­меньше двигаться, лучше ее перележать на полу.

Если память не изменяет, я провел 12 таких предбелградских го­лодовок (не считая особую, длительную голодовку на 4 суток, кото­рой мы торжественно встретили открытие Белградского совещания), но у Чорновола их должно насчитываться много больше: серию Вя­чеслав начал значительно раньше остальных.

Как я оцениваю его в роли руководителя Статусной акции?

Я пишу не житие святого Вячеслава для Четьи-Миней, а силуэт реального деятеля, и потому буду честно рассказывать о его недос­татках (на мой, разумеется, взгляд) -— недостатках, наверно, не столько личных, сколько национальных. Это — то же свойство, что у Стуса: безрассудная, самоотверженная до самоубийства, нерасчет­ливая смелость. Я называл ее «Тарасовым комплексом» — в память о гибели Тараса Бульбы. На мой взгляд, все «предбелградские голо­довки» явились легкомысленным растрачиванием зэковского здоро­вья — того капитала, который должен пригодиться в будущей борь­бе с врагом.

В голодовке имеется смысл, если заранее о ней сообщено за про­волоку, если информация достигла эмигрантской и западной печати и, отразившись от радиопередатчиков, возвращается в советскую империю в форме подробного сообщения; Тогда голодовка — поли­тическое оружие, с помощью которого пробуждается народное соз­нание, и она, как любая акция общественного значения, безусловно имеет политический смысл. Скажем, сообщение о Статусной забас­товке заранее передали в диссидентский центр (я это знал, потому что сам принимал участие в переправке информации по одному из лагерных нелегальных каналов). Потому и администрация со злобой объясняла: «Своей акцией в зоне вы принесли больше вреда совет­скому государству, чем преступными действиями на воле, за которые получили сроки». Но передавать на волю информацию о каждой из предбелградских; голодовок протеста было невозможно! (Тем более,

 

- 84 -

что провалился один из важных каналов связи, шедший через Паруйра Айрикяна). И протест становился политически бессмысленным.

Но особенно мне не нравились тексты заявлений протеста, по­сылаемые статусниками в адрес руководства ГУЛАГа. Зачем рас­толковывать врагу, где нам больно, показывать, да еще в письмен­ном виде, наши слабые места? Но мои неуверенные попытки объяснить Чорноволу, что перед нами не противник, а смертельный враг, ко­торый только радуется, читая заявления, наполненные описаниями пактах страданий и терзаний, — наталкивались на непонимание. Если не писать заявлений протеста — зачем голодовать? А если не голодовать, не протестовать сегодня и ежедневно — зачем сидеть на зоне, какой толк в этих годах жизни? — вот логика Чорновола.

Тут у читателя может возникнуть естественный вопрос: если Вы, автор, не одобряли тактической линии Чорновола, зачем следовали ей? Зачем голодовали и писали заявления на имя прокурора?

Не по слабости характера и не по желанию пойти в гонке за ли­дером... Просто на зоне была у меня другая цель, не такая, как у не­го и всех прочих товарищей. В силу непонятной оплошности ЛенУКГБ, мне дали пропуск и творческую командировку в совершенно запретно-секретный пункт СССР — я считал себя тут спецкором. Я не должен был — так мне казалось — воздействовать на события в зоне, но, напротив, наблюдать и изучать их в натуральной обста­новке, вникать и исследовать естественную логику поведения тех, чье существование в зоне носило не случайный, как у меня, а про­фессиональный характер— диссидентов и администрации. Я хотел оставаться таким инструментом исследования, который своим вме­шательством не изменяет природный ход общественного явления;

Честно признаться, я и в Статусную акцию забрался, совершенно ясно понимая, что она кончится ничем, но мне как литератору нуж­но было проникнуть в карцер и изнутри понаблюдать за ходом за­бастовки. Поэтому я послушно разделял участие во всех акциях, ко­торые задумывал «мотор мордовских зон» — Вячеслав Чорновил.

Но почему же он, человек, безусловно, умный, отличный мастер тактических схваток, любил залезать в неподготовленные акции, где только «обдирал бока»?

Я думал об этом в карцере. Вот несколько предварительных на­меток по этому сюжету.

По складу души Вячеслав, как это называлось до революции, благородный человек. Потому, несмотря на все пламенные деклара­ции, он и врага своего — Советскую власть и ее гебню — мог вос­принимать лишь как противников, т. е. как людей иного образа мыс­лей, иных убеждений. Наблюдая за ним со стороны, я сопоставлял его с Ганди, Неру, Кениатой, Нкрумой; это именно подобный им тип национального вожака (я не сравниваю здесь масштабы даро­ваний, но общее направление души). Ему бы действовать в любой колонии Британской Империи, где юридические, исторические, по-­

 

- 85 -

литические и логические аргументы — все богатство, которым рас­полагает Чорновил, — выслушиваются, оцениваются, воспринима­ются противником. Именно таким предстает в своей борьбе Дж. Неру, если судить по его автобиографии... Таким борцам, как Чор­новил, их враги обычно кажутся Рыцарями Империи, а не бандита­ми из погромных команд. Забегая вперед, вспомните фразу из его последнего слова на третьем суде, где гебисты спекли Вячеславу «покушение на изнасилование»: «Мне казалось, —сказал он,—что четырнадцатью годами честного противостояния я заслужил более квалифицированное обвинительное заключение» (цитирую по памя­ти, но за точность смысла ручаюсь). В этом весь Вячеслав: честное противостояние властям он воспринимал как нечто заслуживающее уважения и признания у противника (чуть не сказал — соперника). Но в существующем мире с ним воюет не Рыцарь Империализма (такие перевелись на Руси в 1917 году), а нормальные уголовнички с кастетами и «пушками». (Я прощу прощения у читателя за грубость, но это мое личное, чисто физическое ощущение от людей, олицетво­ряющих собою Советскую власть. И я употребляю эти выражения не в переносном, а в прямом, буквальном смысле); осознав это, понима­ешь опасность и слабость, политическую уязвимость позиции Чор­новола. Он ведь в первых своих работах пробовал аж Марксом и Лениным их пронять — за что укорял его в карцере Сергей Солдатов. Все на разум, на идеологию уповал... Западный человек по сво­ей внутренней сути, Чорновил создан для западных форм и методов борьбы. Уже здесь, в Израиле, я увидел портрет человека, который, кажется, очень похож на Чорновола внешне, да и внутренне, навер­ное, тоже — Леха Валенсы, лидера «польского августа». Представь­те судьбу Валенсы в СССР. Почти наверняка его осудили бы в СССР именно за изнасилование!

Интересно наблюдать: когда Чорновил сталкивается с реальным, а не воображаемым противником, с хамом и тупицей, он обижается. Понимаю, это слово странно звучит в применении к сорокалетнему полигику, отсидевшему полностью два срока в политлагерях, — но факт: обижается до истерик. «Видно, мамаша здорово баловала в детстве!» —сердито обронил однажды после очередного скандала Вячеслава младомарксист Ушаков.

Все началось с того, что после жутко холодной ночи с 22 на 23 ию­ля заболели все трое «пекатешников»: Чорновил, Осипов, Айрикян. Явился лагерный врач Сексясев — в прошлом, кажется, оператив­ник, редкостная скотина и невежда даже по гулаговским масштабам. Чорновил схватился с ним (виноват был, безусловно, врач) и... от­казался пользоваться услугами Сексясева. Бойкот врачу! Пришла девочка-медсестра, но лечить она, естественно, не могла; и Чорновил объявил бойкот всей медчасти 19-й зоны. Расчет его был таков: раз его нельзя лечить в медчаеги зоны (ее он бойкотирует), я раз он дей-

 

- 86 -

ствительно болен, то у администрации не будет иного выхода, как отправить его «на больничку». Он всерьез верил, что победит! На­чальству, напротив, радостно было, что он болен, и если бы умер, так еще лучше, — а он этого никак не мог себе представить, ему ка­залось, что просто недостаточно энергично требует «положенного». Конфликт разрешился лишь через несколько месяцев — в октябре 1977 г. Чорновил объявил бессрочную голодовку, требуя этапирова­ния на больницу (по видимому, тут играли свою роль и некие пре­стижные соображения, кому-то из статусников он успел сказать по дороге в баню: «Пусть гебня не думает, что из украинцев один Мо­роз способен на длительные голодовки!» Они-то не думали, им было наплевать! Зато думали мы, на зоне — тогда Сто дней уже кончи­лись). Что сделать, как вырвать Славка из голодовочной петли? К счастью, надвигалось 7-е ноября, 60-я годовщина октябрьского пе­реворота. Мы предупредили гебистов о возможной акции протеста статусников в этот день, если Чорновола не увезут в больницу:

«Может ли зона жить спокойно, когда рядом умирает товарищ!» Но если ему помогут, 7-е ноября мы обещали провести мирно. И, дейст­вительно, 7-е прошло без эксцессов, а 9-го Чорновола этапировали на больницу.

Другую особенность характера Чорновола - борца я разглядел позже, после окончания всех, и предбелградских, и белградских го­лодовок. Вдруг Чорновил задумал новую акцию — свою личную:

стал подавать заявления в конституционную комиссию Союза ССР с поправками и замечаниями к тексту конституции, которую тогда обсуждали. Буквально каждое утро в ПКТ начиналось с сочинения Славком краткого юридического эссе о «новой» Конституции.

То были остроумнейшие упражнения правозащитника-законника. Например, некая статья конституции гласила, что вся власть при­надлежит народу в лице Советов народных депутатов, а соседняя провозглашала, что 'лишь КПСС есть ядро и руководящая сила по­литической системы в СССР. Как же найти выход из такого казуса, спрашивал в заявлении Чорновил, если народ изберет хотя бы один Совет, в котором коммунисты не станут «ядром» власти? Какую статью конституции следует предпочесть — ту ли, где говорится о народо­властии, или ту, где говорится о роли партии... И такие заявления подавал день за днем, исследуя пункт за пунктом.

... Еще одно отступление от чорноволовского сюжета. В Израи­ле мне пришлось побывать на лекции крупного адвоката (из СССР), который, убежденно излагал, что Конституция СССР очень хорошая и передовая, только вот ее совсем не исполняют. После неё я осознал то, что не понимал три года назад, в Мордовии: конституционные заявления Вячеслава могли бы иметь действительно серьезное про­пагандистское значение, если бы вырвались за проволоку! Уж если юрист не осознавал юридической беспомощности и бездарности этой конституции, пронизанной насквозь фальшью и алогичностью,

 

- 87 -

как солитер пронизывает поросенка, то что же в ней способны по­нять простые смертные...

Но тогда — тогда я на Чорновола сердился. Зачем он тратит свое время, мозг, здоровье на изучение конституции, которую, кроме него, читают полностью, т. е. от первого до последнего параграфа, разве что обитатели психбольниц; зачем ему писать документы в ла­герный архив, которые вдобавок обязательно сожгут через тригода. Ведь начальство прямо объявило: ни в какие конституционные уч­реждения и комиссии его замечания переправляться не будут, заклю­ченным запрещено участвовать в разработке и обсуждении консти­туции. Но он все равно писал...

Только через несколько дней, уже в самом конце статусных кар­церов, мне, кажется, стала понятна загадка его «бюрократического недержания». Вячеслав Чорновил по самой сути своей природы — журналист и публицист, созданный дня писания, причем не мировоз­зренческих трудов стратегического назначения, а именно ежеднев­ных, ежеминутных политических репортажей. Без постоянной пуб­лицистики— немыслимо его существование. Оторванный в зоне от своего детища, «Украинского вестника», Он, как бурундук, попав­ший в клетку, бессмысленно и яростно крутил колесо заявлений (ка­жется, будто мчишься вперед, а остановился — передохнул— и ты на том же месте, где впрыгнул в колесо). Но что делать, если заявле­ния — единственный жанр, дозволенный в лагере военнопленному диссиденту-журналисту!

*  *  *

Какие еще «дирижерские» черты характера отмечал я тогда в Чорноволе? Во-первых, харизматическое право решать -за других, как именно они обязаны поступать. В тот период любой политзэк обязывался им встать на Статус,, и никакие отговорки во внимание не принимались. Почему, например, не привозят в карцер Паруйра Айрикяна? — спрашивал он в первые дни. И начинал высказывать обидные предположения в адрес бесстрашного армянина. (А Паруйр как раз в это время готовил у себя на зоне посылку со статусными и иными документами и до отправки их не хотел привлекать к себе внимание «надзорсостава»)... Потом, после провала посылки, Па­руйра к нам привезли (и сразу бросили в ПКТ), тогда — почему не встали на Статус украинцы с 19-й, Кузьма Дасив, Николай Гуцул? «Это не украинцы!» — кипел Вячеслав. (А оба — немолодые люди. Дасив, осужденный на 10 лет лагеря и ссылки, болен язвой желудка; Гуцул отсидел после войны 11 лет как участник Сопротивления УПА, теперь шел по второму заходу на 9 лет). А почему евреи не встали на Статус? Ну, Коренблит больной, от него толку в карцере все равно не будет, а Пэнсон?

 

- 88 -

—Я знаю Бориса, он же настоящий парень, ты обязан погово­рить с ним, Мшпа...

Каждый день начинал этот разговор!

Как ему объяснить, что Пэнсон, — «хозяин канала», у которого в это время лежат упакованные для переправы статусные материалы и моя вторая лагерная книга «Русское поле». Когда началась ста­тусная акция, человек, выносивший посылки из зоны и отправляв­ший их дальше, вдруг чего-то испугался: «На зоне бардак, как бы антисоветчина не выскользнула» — он до забастовки не подозревал, в какую игру вовлек его «деловой еврей», думал, что отправляет не­что невинное. Теперь Пэнсон нарочито миролюбивым, спокойным поведением лагерного обывателя, как наркозом, снимал его подоз­рения... Никак не должен был Борис в это время становиться на Статус! — но не мог же я объяснять причину при «подслушке». А Славко вцепился, как клещ, подозревая, что я просто ленюсь «работать со своим землячеством»...

Вдруг вспомнил: Владимир Осипов, задолго до Статуса, расска­зал, что они с Чорноволом придумали в карцере особый жест. Когда кто-то из них делал определенный знак рукой, это означало — ска­занное «идет для опера», а не для собеседника,

— Славко, заберись наверх!

Вижу, он повис под потолком, у вентиляционного отверстия, на решетке. Я тоже вишу — со своей стороны коридора. Теперь мы ви­дим друг друга.

— Не хочет Пэнсон на Статус, говорит не видит в этом смысла... Делаю условный жест.

—Ох...

Он чуть не упал с решетки, разжав руки от удивления.

— Ты знаешь?... — и тут же зажался, опомнился. Все сообра­зил мгновенно. Что приятно в Вячеславе — ум быстрый, реагиру­ет мгновенно.

Еще приятная черта в прирожденном лидере — отсутствие пус­того высокомерия, «гонористости». Командует, требует, но при этом нисколько не считает себя «главным, умным, лучшим». Дело ведь требует, а не Чорновил! Кажется, я отмечаю самоочевидные для хо­рошего человека вещи, но «техника» руководства требует от руко­водителей важничанья, особых внешних приемов, которые необяза­тельно этим деятелям по душе, но помогают автоматическому выпол­нению принятых решений окружающими (генералы вовсе не из одной любви к побрякушкам завели погоны, лампасы и шитые золо­том пояса). Наблюдал я эту «технику» и в среде зэков, как в среде любых лиц, привыкших руководить. Но Чорновил в личном обще­нии остался совершенно простым парнем и в то же время умел со­хранять среди украинцев громадный, легендарный авторитет (рав­новеликий, и то до начала конфликтов на «спецу», имел среди них разве что Мороз). Мне рассказывали солагерники, что однажды к

 

- 89 -

моменту окончания карцерного срока Славка не прибыл, опоздал по дороге с «тройки», этапный «воронок», и Чорновола на несколько часов посадили в наш штаб, в особую комнату — так все украинцы с 19-й зоны, не думая р будущих репрессиях, столпились за окном, чтоб только поглядеть там на него, по колени в снегу,,—к ужасу на­чальства, не ожидавшего такой демонстрации... В статусный период он не мог выходить на зону — в пересменки между карцерами его уводили не в зону, а в тюремную камеру напротив, но он облек меня полномочиями легата, и достаточно было на зоне сказать любому украинцу: «Обращаюсь к тебе по поручению Чорновола. Славко просит...», чтобы любое дело исполнялось ими (а ведь видели они его раз в жизни — в том самом штабном окне). Именно по украин­ским связям ушло за проволоку мое письмо о Статусной забастовке, напечатанное вскоре в «Континенте», «Эхо», «Либерасьон».

— Гебисты ко мне все время пристают: какой министерский пост я должен получить в независимой Украине! — жаловался Чор­новил. Я сам слышал, как за дверью карцерной камеры майор Пику-лин спрашивал об этом у Вячеслава, тот не выдержал: «Гражданин начальник, в свободной Украине я буду занимать только один пост — редактора оппозиционной газеты». — «А-а-а, — возопил началь­ник зоны, — вот вы какой ужасный человек, Чорновил! Вы даже в независимой Украине будете оппозиционером!» Вячеслав поправил­ся: «Это оговорка, я хотел просто сказать — редактором газеты...» Но Пикулин ревел на весь коридор: «Это оч-чень характерная оговорка...».

Не люблю соглашаться с начальником, но кажется, тот был прав.

Я думал, что положение Чорновола в движении украинских на­ционал-демократов напоминает положение лидера в хорошо знако­мых мне (по профессиональным занятиям) российских революцион­ных организациях доплехановско-ленинского типа. Руководителем становился тот, кто сам делал наиболее опасное и практическое де­ло, например, набивал бомбы'для террора или выплавлял динамит... От подчиненных лидер требовал не «делай то и то», а «делай, как я». Конечно, это период детства или, в крайнем случае, юности движе­ния: с годами возникают организационные структуры, при которых каждый делает свою часть работы и вожди не рискуют там, где должны рисковать менее ценные для движения люди. Но по степени нравственного воздействия на жизнь нации или общества самый важный период — именно первый, романтический этап борьбы.

Я наблюдал как бы микромодель того влияния, которое люди типа Чорновола оказывают на массовое, на обывательское сознание своих земляков. Выше упоминался бывший капитан-лейтенант Лы­сенко, посаженный на 7 лет за недоносительство на своего друга-офицера, связанного с «Интеллидженс Сервис». Конечно, Виталий Лысенко был вовсе не борцом, а жертвой ГБ, человеком от политики

 

- 90 -

далеким, национально полностью ассимилированным. В зоне капи­тан, естественно, держался от политики в стороне, в диссидентские акции не вмешивался, выполнял любые официальные поручения на­чальства и яростно берег здоровье: «Надо выжить!». Например, ко­гда мы сидели с ним в одной камере Саранского следственного изо­лятора, он каждый день дважды вылизывал камеру от пыли («мы ведь этим дышим— для здоровья вредно»), постоянно делал заряд­ку, а в зоне на потайных и запретных пятачках выращивал неле­гальные «витамины» — огурцы и помидоры. Занятие опасное (я сам однажды видел полковника МВД на зоне 17-а, наклонявшего тучную фигуру в шинели до земли, рывшегося пальцами в траве, он искал на газонах замаскированные стрелки укропа и вырывал их личными полковничьими руками, чтоб упаси Бог, в зэковский суп не попал миллиграмм свежих и потому неположенных витаминов), но ради сохранения здоровья Виталий рисковал и сеял... Жила в этом моря­ке некая хлеборобская, «с дидов, прадидов» тяга к земле, выращи­вать, удобрять, выхаживать росточки он любил. И вот на том па­мятном этапе один раз он увидел и услышал Чорновола, и...

Месяца через полтора после начала Статусной забастовки ока­зались мы со Славком рядом на «оправке» (а в туалете подслушек не имелось и можно поговорить спокойно несколько минут).

—Какой человек Лысенко?—прошептал Вячеслав. , —А что?                               .

— Со стороны ПКТ стройбригада ремонтирует запретку и за­бор, в ней Лысенко...

(Замечание в сторону: любые работы по укреплению тюрьмы считаются позорными в среде политзэков, на них соглашаются идти лишь исключительно послушные, покорные администрации лица, это как бы для начальства своеобразный экзамен для проверки сломленности политзэка. Поэтому туда направили среди военных преступников и нашего Виталия).

—... менты заговорились, отошли за угол, Лысенко подобрался к моему окну и сунул между жалюзи два огурца и помидор... Дове­рять-то ему можно?

Не усмехайтесь, мой западный читатели, над мизерностью жертвы Лысенко: не огурцами она измеряется, хотя свежие, тайно выращенные огурцы — тоже немалая ценность в зоне. В случае, если бы его «застукали», Виталий Почти наверняка рисковал карцерной отсидкой. Это, в общем, тоже ерунда, но, получив карцерный срок за помощь «осужденному Чорноволу», он мог навсегда, на сто процен­тов, попрощаться с надеждой выйти по условно-досрочным полити­ческим «трем четвертям срока»... А ведь «минусовать» даже чет­верть срока — это для Виталия означало находиться в концлагере почти на два года меньше положенного по приговору. И все-таки он пошел на риск отсидеть два лишних года ради того, чтобы сунуть два огурца человеку, с которым он 45 минут просидел в одном «автозаке».

 

- 91 -

Такова сила нравственного поля, распространяемого среди земляков Вячеславом Чорноволом.

*  *  *

Раз уж выше зашла речь о «генеральстве», добавлю несколько слов о человеке, с которым не довелось встречаться на зонах и пере­сылках, но который пользовался среди украинцев авторитетом не меньшим, а, пожалуй, тогда даже большим, чем Вячеслав, — о Ва­лентине Морозе.

Почему он долгое время в глазах «внешнего мира», да и многих украинцев считался в движении номером  первым?

Уже в Израиле я впервые прочитал его сочинения. Бесспорно, Мороз — талантливый публицист, но, честно признаюсь, его труды сами по себе не могли выдвинуть его в первый ряд такого богатого талантами и культурными традициями движения, как современное украинское национальное Сопротивление.

Феномен Мороза объясняется, по-моему, сочетанием нескольких факторов.

Первый из них — безусловно огромное личное мужество этого человека, его бескомпромиссность в отношениях с врагом, способ­ность пойти на самые тяжелые жертвы. Наверно, даже непримири­мые его противники признают это.

Имя второго «фактора» — Иван Дзюба.

В свое время автор «Интернационализма или руссификапии» сыграл колоссальную роль в пробуждении национального сознания в поколении 60-70-х годов: он бесспорно являлся тогда виднейшим из идеологов украинского национал-демократизма. Но движение переросло вожака, и Мороз первым это не только почувствовал — почувствовали многие, — но первым нашел мужество, и немалое мужество для той поры, предсказать грядущее покаяние Дзюбы. В глазах многих из молодого поколения украинских диссидентов это выглядело кощунственным покушением на национального идола! И тем значительней и авторитетней выглядел в их глазах Мороз, когда он оказался прав — послеслабости Дзюбы в камере ГБ. Тогда он и занял в их душах опустевшее место первого теоретика движения. Да и в собственных глазах, видимо, тоже.

Наконец, третий фактор, содействовавший превращению Ва­лентина Мороза в национального кумира (на определенный период), можно обозначить именем героя этой главы: Вячеслав Чорновил.

Многие упрекали Чорновола за все, сделанное им для Мороза. И тогда, в зоне, — тоже. Как раз, когда мы стояли на Статусе, зона особого режима — «спец» — сотрясалась от неслыханных в полити­ческой среде конфликтов между зэками: подавляющее большинство украинце» во главе с Шумуком выступило против Мороза (его под-

 

- 92 -

держивал Иван Гель), причем на стороне землячества были и все ос­тальные политзэки зоны.

Ну, конфликтуют и конфликтуют, какое дело остальным? Что они, на спецу, дети, что ли, не могут без нас разобрать собственные дела?

Но противники. Мороза избрали такой способ борьбы с ним, который и заставил меня выше употребить слово «неслыханный конфликт»: они критиковали товарища, т. е. Мороза, в подцензур­ных письмах, т. е. они давали информацию, порочащую своего, зэка, — для сведения гебистов! А те, естественно, вытаскивали из писем цитаты, с наслаждением публиковали в украинской прессе, а потом приносили экземпляры газеток на зону и подсовывали зэкам, особ­ливо украинцам, — «полюбуйтесь на своего героя». Все это выгля­дело, скажу правду, дурно пахнущим... Но не могли же мы заподоз­рить целое землячество, да что, практически целый спец в потере чутья! Значит, Мороз что-то жуткое наделал... Да и вообще, в каче­стве зэка, противопоставившего себя почти всем землякам, опытным борцам, десятилетиями не знавшим серьезных ссор, Мороз заочно вызывал у нас, на «строгом», неуважение, независимо, прав он был в той или иной конкретной ситуации или нет. Какой же ты к черту вожак, лидер, если не можешь сплотить вокруг себя десяток едино­мышленников, а некоторые из Них за тебя же и посажены?.. Словом, и противников Мороза на нашей зоне не одобряли, а его самого — еще больше. И доставалось от украинцев с 19-го, в первую очередь, Чорноволу, который, по их словам, «создал Мороза».

Когда нас поместили на очередную отсидку в ШИЗО в общую камеру— видно, захотелось оперативнику послушать, о чем говорят Хейфец с Чорноволом — я почти сразу стал спрашивать его о Мо­розе (были и у нас возможности, если сидим в одной камере, об­щаться без участия опера). Лежим мы на полу (нары привинчены на день к стенке), я сообщаю (не вслух, разумеется):

— Славко, есть возможность отправить записку на спец. Я хочу написать им наше мнение об этих ссорах с Морозом.

— Не трать по-пустому... Кума Ирена (так он всегда называл Ирину Калинец) попробовала, так ей самой досталось. Они там с ума посходиди...

И дальше начал рассказывать о Морозе:

— Мороз умный от природы и честный человек, но у него, как у каждого, есть свой недостаток. На глазах глупеет от своей извест­ности. Это странно, раз человек умен, но так оно и есть... Я еще на воле это заметил. У меня так получилось: успел написать свои две книги и сел в зону почти сразу. Отсидел по первому заходу полтора года в бытовом лагере, они мне тогда дали сто девяностую прим, вышел и вдруг узнаю: из малоизвестного журналиста стал человеком с совершенно невероятной популярностью. Ну, и что из того? Смеш­но —разве я в чем-то изменился, поумнел, сделал что-то такое, чего не мог раньше, когда меня никто не знал? Все это чепуха. А у Моро­-

 

- 93 -

за не так. От каждой похвалы он — от природы вовсе неглупый че­ловек — выпячивался, надувался и становился... ну, в общем, я улы­бался... Но относился к этому нормально: у каждого человека есть свои недостатки, вот у Мороза —такой, А у Щумука, что, нет не­достатков? Еще сколько, я бы тебе многое мог рассказать. И поэто­му, когда Мороза арестовали, я сделал все, чтобы подчеркнуть его значение. Я написал черновые тексты всех заявлений в его защиту, организовал сбор подписей под ними, организовал кампанию в за­щиту Мороза — меня за это упрекают, но я это сделал. Миша, Мо­роз уходил от нас на тринадцать лет! Тогда казалось —навсегда. Неужели нужно было рассчитывать, не испортят ли его похвалы в тюрьме! А вел он себя на следствии и суде безупречно.

— В отличие от Дзюбы, — каюсь, я поддразнил его, такой у ме­ня характер.

— Дзюба... Это другое. Он занимался не своим делом. Талант­ливейший человек в литературе, но не борец по характеру. И тогда, в 72-м году мы знали, что он хочет порвать с движением, уйти в ли­тературоведение. И гебисты это знали. Не тронули бы его — он бы все равно ушел из движения и предупредил нас об этом, но они не захотели, чтоб он ушел из дала с честью, не опозоренным. А в следизоляторе держаться стойко за Дело, с которым уже порвал, — конеч­но, очень трудно. Ойгне выдержал, а кто в него кинет камень, кто бы на его месте выстоял? В истории с Дзюбой — подлость гебистов, а не его...                          ...

— Никого не предал?

— Нет, никаких показаний против других не дал. Есть у меня, конечно, претензия и к нему... Уже в конце следствия ему показали документ, что Плахотнюк признан душевнобольным. Плахотнюк — очень хороший человек, жених моей сестры, он не давал им никаких показаний против меня, и за это его отправили в дурдом. Понима­ешь, их оперданные сходились к нему, но они понимали, что эту ра­боту делал не он, а я, и что через него они выходят на мои дела... Догадывались, но без его свидетельства криминал на меня не соби­рался. А он молчал. Со злобы его и отправили в психичку... Я тут недавно письмо от сестры получил — пишет, что медицинская ко­миссия признала его в этом году здоровым, но по протесту прокуро­ра решение отменено, и Плахотнюк снова объявлен больным... Так вот, когда Дзюба узнал, что Плахотнюка объявили «дураком», дал показания, якобы Плахотнюк распространял мое открытое письмо в защиту Дзюбы, хотя распространял его сам Дзюба... Это он на «сумасшедшего» валил, как на покойника валят или на эмигранта, — «ему все равно, а мне облегчение». Но ничего другого, за что его можно упрекнуть, не сделал...

 

- 94 -

Я не стал спрашивать, что именно Чорновил и Плахотнюк скры­вали от гебистов на следствии, но неожиданно Вячеслав начал вслух, в открытую, об этом говорить:

— Они подозревали, что я — редактор «Украинского вестника», но не раскрутили дела. Суд снял обвинение как недоказанное. Я на суде держался так: отказался от «карманного» защитника*, объявил, что буду защищать себя сам; на первом заседании сделал заявление

— как подсудимый отказываюсь принимать участие в судебной ко­медии, исход которой предрешен, но как адвокат обвиняемого Чор-новола не считаю возможным отказываться от судебного состяза­ния. В чем смысл? Это давало повод не выступать перед судьями с принципиальной речью — адвокат не обязан это делать, и я мог ог­раничиться лишь юридическим аспектом дела, а там имелось, с чем поиграться. Судьи, по-моему, были благодарны мне, что я не дразню их прямым обличением кремлевского империализма, а занимаюсь подробностями дела, и сбросили с прокурорского запроса три года

— вместо стандартного для наших срока — 12 лет, семь зоны, пять ссылки — дали мне девять, а зоны из них — шесть. Отсидел я в Мордовии три года и подал им заявление: считаю нужным при­знать, что именно я издавал «Вестник». Они меня тут же дернули на «профилактику» во Львов. Там начальник следственного отдела ГБ уговаривал: «Признайтесь, что вы это нарочно придумали. Мы сле­дили здесь за каждым вашим движением. Каждый ваш шаг находил­ся под нашим контролем. В таких условиях невозможно выпускать журнал». — «Нет, отвечаю, я это делал». Как они бесились!

— Славко, рассказывали, будто ты заставлял гебистов подво­зить тебя на явки на оперативных машинах, а там отрывался от хвоста

— и конец котёнку...

— Нет, это преувеличивают. Они не брали в свою опермашину, это не положено, она сидела на хвосте...

(Тут я решил, что он таки пробовал заставить «топтунов» под­возить себя по конспиративным делам — а на что хвосты еще год­ны? — но гебисты не поддались).

—                       ...Но за мной подъезжали к совершенно невинным кварти­рам, я туда заходил, незаметно отрывался, пока они караулили у входа, делал все нужное, потом выходил там же и они меня снова до дому доводили... Полковник буквально упрашивал: «Но ведь вы не на территории Львовской области издавали «Вестник»?» — «Нет, гражданин полковник, именно на вашей территории...»

*  *  *

Еще один штрих к ненаписанной пока истории украинского Сопротивления 60-х годов.

 

 


* «Карманными» ээки называют прокурора и адвоката, потому что и того и другого КГБ достает подсудимым из своих карманов...

- 95 -

Находясь в Израиле, и -прочел монографию И.Клейнера «Нацио­нальные проблемы последней империи» (1 -я Украинская типография во Франции, 1977 г.). На странице 50-й имеется такое любопытное примечание:

В российском Самиздате появился также целый сборник документов, в котором национальным проблемам уделено очень большое внимание. Авто­ры этих документов называют себя «демократами». Самый известный доку­мент из этого сборника «Программа демократов России, Украины и Прибал­тики»... Речь идет, видимо, о небольшой группе, которая не была прямо свя­зана с главным течением русского либерал-демократического движения, а существовала параллельно. Довольно интересные, очень радикальные и широко  задуманные документы этой группы в силу своего слишком декларативного характера и иных причин не нашли почти никакого отклика в русском обществе и даже не были вполне серьезно приняты. Высказывались даже сомнения в аутентичности и действенно самиздатском характере этих документов...

Позже в СССР арестовано несколько членов этой группы.

Кроме того, члены этой группы демократов, как кажется, допустили не-Аьц которое превышение своих полномочий. В 3-м выпуске украинского самиздатского журнала «Украинский вестник» (выпуск 3. октябрь 1970 г., изд. «Смолоскип», "•   1977, стр. 77) категорически опротестовано участие каких-то украинских демократических сил в составлении документа «Программа демократов России, Украины и Прибалтики». С учетом всего этого, мы не рассматриваем  подробно документы этой группы.

...Я как раз был свидетелем, как Чорновил выяснял отношения с Сергеем Солдатовым по поводу той публикации в «Вестнике».

Дело происходило в бане, куда нас вывели из ШИЗО. Подслушек в бане нет, сторожат надзиратели, которые в идеологических проблемах «не тянут» и не слушают нас, поэтому, намыливаясь под душем, можно обсудить межпартийные отношения двух держав.

— Славко, почему вы возражали против нашей программы?

— У нас нет принципиальных возражений, но зачем вы говори­те от имени украинцев, когда вы к нам не обращались.

— Ты же знаешь, что у нас были контакты с украинцами и зна­ешь, с кем...

— Знаю. С... — тут Чорновил назвал какой-то псевдоним явно опереточного типа. — Это же селянский уровень... Нашли предста­вителя Украины!

— Но мы подпольная группа. Мы не вступаем в контакты с ли­цами, от которых к нам заведомо придут гебистские топтуны. Он подпольная фигура, и за ним стоят определенные люди.

— Знаешь, Сергей, — довольно уверенно отрезал Чорновил, — на Украине сложилась группа общепризнанных лидеров движения, и если вы хотите иметь контакты с Киевом и Львовом, будьте любез­ны обращаться в эту группу. Иначе будет тот ответ, который был...

Так что возник, видимо, конфликт между открытой диссидент­ской, легально объявившей себя частью Движения и подпольными организациями, имевшими собственные межреспубликанские кон-

 

- 96 -

такты и таившимися от диссидентов, находившихся «под колпаком» КГБ. Но Чорновил, как я увидел, при всей внешней простоте и де­мократичности, умел отстаивать свои «генеральские» полномочия.

*  *  *

К слову сказать, отсутствие «генеральства» во внешнем обще­нии, простота и легкость в контактах не всегда становились досто­инствами Чорновола.

В отличие от Стуса, он умел ладить с людьми разных слоев и ду­шевных параметров. Стус рассказывал: «Входит Славко в вагонзак, раз-два, и урки его слушают, как командира... Сразу видно, что был комсомольским боссом». Оставляю последнее на совести Стуса (причем говорил он с восхищением —ему-то самому с урками не просто при­ходилось).

Но в силу этой демократичности Чорновил иногда подпускал к себе слишком близко людей, которых человек его масштаба не дол­жен терпеть рядом... И потом страдал от этого. Так, сидя в ПКТ до массового завода туда карцерников с 19-й зоны, он расположил к себе надзирателя Лоскутова, дебильного хулигана из семьи поселко­вых пропойц. Тот полюбил Чорновола настолько, что начал дове­рительно рассказывать, какие позы он сумел изобрести для своей жены в постели (а чем еще Лоскутов надеялся заинтересовать такого человека, как Чорновил? Лоскутов справедливо оценивал свои воз­можности.)* Вячеслав слушал его, анализировал, играл на нем, как он это умеет делать с любым человеком. Но когда в карцер пришли остальные статусники, ему стало не до сексуальных излияний «мента». А тот, внезапно отлученный от общения, начал буквально террори­зировать Вячеслава. Поводов-то для преследования у надзирателя всегда хватит. Конечно, карцерник на Статусе практически неуяз­вим, у него уже и отнять нечего, но когда в пересменки переводили Чорновола в ПКТ, появлялись тюремные «привилегии», и тут «высту­пал» Лоскутов. Однажды ворвался в камеру и утащил пластмассо­вый стаканчик с цветами, собранными зэком на прогулке: «Стекло в камере не положено». В другой раз, пока его напарник караулил Айрикяна возле умывальника (нам разрешили умыться), вдруг вско-

 

 


* К слову, раз заговорил о Лоскутове. Как мне удалось случайно выяснить, он оказывал какие-то услуги не только Чорноволу, когда был с ним в хороших отношениях, но и его соавтору — Борису Пэнсону. Вот как это было. Однажды начальник режима Киселев приказал внезапно всем зэкам поменять зимние шапки на летние. Было пока что холод­но, к тому же летняя камилавка находилась у Пэнсона в каптерке, он ходил со мной по кругу в зимней. Внезапно натыкаемся на Лоскутова.

— Пэнсон! Почему нарушаешь форму одежды! — рычит Лоскутов,

— Ты что, с ума сошел! Ты на кого кричишь! — осадил его Пэнсон.

— Сними, пожалуйста, шапку, — заскулил Лоскутов, вспомнив, из чьих рук под­кармливается. — Киселев по зоне ходит. Тебе-то хорошо, ты зэк, что он тебе сделает... А меня он е.-.ь будет...

- 97 -

чип в камеру Чорновола и, сгребая в охапку все книги и бумаги, за­кричал: «Книг больше двух не положено, писанина в камере не по­ложена» — и все утащил с собой. Ну, уж тогда устроили мы шум!! Любивший всякие комедий Бабур Шакиров истерически вопил на всю зону: «Убивают!» — но мой, натренированный в ШИЗО слух ловил в промежутках между предсмертными криками подозритель­ное хихикание восточного человека. Мы понимали, что камеры обо­рудованы подслушкамй и у нас прямой канал на опера, а через него на «хозяина», начальника зоны, — пусть-ка послушают; что в кар­цере кого-то убивают!

Начальник с опером примчались в ШИЗО, тут-то мы и нафис­калили на Лоскутова. Не порти, дурак, отношений с Чорноволом, хуже будет! Допрос о происшествии майор Пикулин начал почему-то с меня, а я с иудейским лукавством, будто и не подозревая, что сообщаю, рассказал, мол, Лоскутов без всякого повода' забежал к Чорноволу в камеру— «один» — и понес оттуда бумаги. «Ведь, гражданин начальник, у него обе руки были заняты, он бумаги в охапку сгреб, ну, хорошо, Чорновил — зэк дисциплинированный, а другой бы на его месте...». Пикулин спросил всех и в заключение самого Лоскутова, который, не понимая, что именно он рассказыва­ет, подтвердил происшедшее, напирая, что «соблюдал, что положе­но»... А совершил он грубейшее нарушение правил охраны заклю­ченных, войдя в камеру карцерника без подстраховки другого контролера. В бытовой зоне строгого режима такое нарушение, дей­ствительно, могло бы кончиться нападением заключенного на над­зирателя и попыткой побега (ведь камера, пока Лоскутов возился с бумагами, оставалась открытой)... Пикулин .тут же вернул Чорно­волу его бумаги и книги, чтобы погасить инцидент в корне и не до­вести его до «прокурорского надзора», а Лоскутова удалил от поли­тиков в соседнюю, бытовую зону, где работа надзирателей много труднее и опаснее. Поделом...

Думаю, что эту простоту Чорновола в контактах со случайными людьми гебисты учитывали впоследствии, когда разрабатывали против него операцию «изнасилование».

* * *

Помимо «общего руководства» (т. е. планирования акций-голодо­вок), Чорновил добровольно исполнял обязанности летописца Ста­тусной акции.

Каждые пять дней он зачитывал на весь коридор ПКТ-ШИЗО отчет «о работе»: сколько человеко-суток отсижено в карцере каж­дым в отдельности и всеми в сумме с начала акции, сколько прове­дено голодовок и голодово-дней, сколько подано заявлений протес­та, сколько их конфисковано и всю подобную статистику. Оформлял

 

- 98 -

ее со вкусом и удовольствием: сделал графики, где заштрихованны­ми клетками отмечались дни ПКТ, зачерненными — ШИЗО, звез­дочками — голодовки. Хоть в очередной номер «Социологических исследований»! Ужасно огорчался, когда не получал сведений о ре­прессиях против статусников из других зон или тюрем (после офи­циального открытия Белградского совещания, когда пропала наде­жда сбить забастовщиков со Статуса, нас стали растаскивать по этапам: кого в Барашево, кого подальше -- в Саранск, а кого — в Таллин или Ереван).

— Это муки наши! — говорил с вызовом «бухгалтер Статуса». — Как же они могут пропасть! Все сохраним для истории.

Свой график он спрятал так искусно, что менты ничего не об­наружили, а искали — если не каждый день, то уж через день точно! Мастер был... После окончания акции юный латыш Майгонис Равиньш достал график из тайника и вынес из карцера (тоже мастер оказался обманывать надзирателей на обыске!)

Увы, судьба графика грустная, как многого другого, сочиненно­го зэками в политзонах. Листок, разграфленный рукой Чорновола, я запрятал у Бори Пэнсона, «хозяина канала», в тайнике, где обычно дожидались переправы материалы для посыпок на волю. И однажды оказался свидетелем такой фантастической сценки, что если б не ви­дел своими глазами, решил: ну и «заливало» этот повествователь...

В перекур захожу в «келью» Пэнсона (он работал дневальным в соседнем цеху и «по должности» имел комнатку для хранения мете­лок, лопат для опилок и прочего рабочего инвентаря). Болтаем. Вдруг дверь распахивается, вваливаются два гебиста: начальник от­деления ГБ капитан А.Мартынов, в этот день, как выяснилось, сда­вавший дела, — он уходил на повышение в Саранск; и его преемник, но пока еще только уполномоченный по нашей зоне и пока еще старший лейтенант (капитаном стал скоро) некто Борода. Оба не­обыкновенно веселые по случаю взаимного повышения и перемеще­ния, оба треплются...

— Мне бы узнать, почему вы, Михаил Рувимович, с женой по­ссорились, — начинает свои «игры» со мной Борода.

— И еще тебе надо узнать, где Хейфец прячет рукопись! — на­путствует его Мартынов.

— Она где-то здесь лежит, — вскользь замечает Борода и вдруг, как бы в шутку, начинает передвигать мебель: поднял и переставил табуретки, какие-то ящики...

А рукопись, действительно, спрятана здесь — совсем рядом. Мартынов подхватывает кажущуюся забавной шутку Бороды. Берет отвертку, лежащую возле стола, ту самую, которую всегда ис­пользует Пэнсон, когда открывает тайник...

— Наверно, вот здесь? — и вставляет острием в тот шуруп, с ко­торого начинается дорога ко входу в тайник (шурупов, правда, че­тыре), и крутит его...

 

- 99 -

Пэнсон хладнокровно подходит к капитану ГБ и выдергивает у того отвертку из рук:

— Вы мне тут все поломаете, Александр Александрович, мне не до ,шуток, я лицо материально ответственное. Видите, написано? — и показал на дверь, где висит список инвентаря, за который от­вечает з/к Пэнсон.

Упоминание о материальной ответственности охлаждающе дей­ствуя на гебиста, который, строго говоря, явился в зону лишь за­тем, чтобы провернуть «левые махинации» перед «уходом в об­ласть». Гебисты перестают шутить и исчезают. Мы на всякий случай сразу покидаем келью (вдруг и сюда приспособили «клопа»), возле вагонетки с опилками взвешиваем про себя, нет ли у них серьезных подозрений? Решаем всё, включая график Чорновола, из тайника убрать — на случай, если они явятся после развода покрутить наши шурупы.

Одновременно возникает новый шанс переправить график Чор­новола за «забор»: один из стариков, военных преступников, рабо­тающих в столовой, предлагает свой «канал» на волю. Я складываю график вчетверо, склеиваю «лицом» внутрь, так что внешне он вы­глядит теперь как чистый лист размером с четвертушку, потом заде­лываю его в поздравительную открытку... В последнюю минуту со­мневаюсь — вдруг там, в столовой, ловушка оперотдела? С одной стороны, работник кухни — это, наверняка, «сука». Но статусникам, защищавшим интересы всех зэков, сочувствовала и «сучня», так что старик мог искренно предлагать, но... Береженого Бог бережет. Лучше дождаться проверенного «канала», а не пороть горячку из-за гебистских шуток.

... Но вот и проверенный канал открылся. Чтобы запаковать теперь в «маску» график Чорновола, его нужно было расклеить об­ратно Эту операцию проделает Герман Ушаков («у нас в кочегарке трубы с паром»). Но Герман не рассчитал, что пар из заводской ма­гистрали — не из носика кипящего чайника. Под ударом парового потока листок графика превратился в ошметки.

Пэнсон все-Таки отправил его: художник чувствовал, что в этом изуродованном клочке стало меньше цифровой информации, но ку­да больше эмоциональной. Листок выглядел инвалидом зэковской войны, жертвой пропагандой битвы — сколько он прошел тайни­ков и «масок», пока добрался до печатного станка! Какой был бы Иллюстративный материал к «Повести о Статусе»... Но человек, по­лучивший посылку на том конце «канала», не разобрал ничего в из­ветшавшем от пара куске тетрадного листочка, подумал, что в по­сылку вложили «балласт» для полноты упаковки и... сжег Чорноволовскую летопись статусной битвы.

 

- 100 -

В рукописи Эдуарда Кузнецова, созданной им на «спецу» («Мордовский марафон»), я прочитал, что состояние постоянного конфликта с администрацией и непрерывная череда акций протеста

— это особое свойство «малосрочников», а вот долгосрочники-«марафонцы» не могут позволить такую роскошь, как постоянная драка с начальством, — не те у них сроки.

Мне кажется, Кузнецов ошибается. Например, у меня было все­го 4 года зоны плюс два ссылки, по мордовским меркам — это ми­нимум, я буквально трех-четырех зэков встретил с меньшими сроками. То есть по положению я — типичный «малосрочник», а конфликтовать и голодовать не любил, как и марафонцы. Не по слабости душевной;

я ведь не пропустил, кажется, ни одной акции в зоне, сидел в ШИЗО 93 суток, и ларька шесть раз лишен... Но не любил этих действий. Занимался ими только из солидарности, да еще, пожалуй, из профес­сионального интереса литератора (посмотреть, как это делается).

Наоборот, Чорновил по срокам — явный «марафонец»: по трем срокам он набирает 15 с половиной лет, в том числе 6,5 лет самой тяжелой — уголовной зоны и три года якутской ссылки, о которой он писал мне: «Условия такие, что подумываю — а не попроситься ли обратно к Зиненке, у него полегче». И все-таки все три срока он постоянно протестовал. Мне иногда казалось, что именно в голо­довках этот несомненный марафонец чувствовал себя в нормальном состоянии. Ходить на лагерную работу, выполнять распоряжения начальства и весь этот идиотский «режим» для него настолько уни­зительно, что голодовать — более легкое и морально более естест­венное состояние жизни.

Это заложено в душевной структуре личности, и не от величины срока зависит. Видимо, Э.Кузнецов и люди его психического склада, погруженные в мир своих образов и собственную душу, меньше об­ращают внимание на администрацию и ее «усилия по перевоспита­нию». Зато люди непрерывного активного действия, направленного вовне их личности, не могут переносить литые подвески «режима» на гордой шее.

Часто протесты Вячеслава оказывались бесполезной тратой здоровья, но иногда он добивался успеха: например, после какой-то акции (это еще без меня) вынудил у лагерного врача распоряжение выводить карцерников перед едой к умывальнику — мыть руки. Ме­лочь  Я сидел в ШИЗО и до чорноволовской микропобеды, и после нее, и поверьте мне, это огромное облегчение для цивилизованного человека в карцере, если он может сидеть там с вымытыми руками (до чорноволовской акции зэку разрешали помыть руки раз в сутки — после «оправки»).

... Май 1977 года. На очередной, не то третий, не то четвертый карцерный срок ведут в ШИЗО статусника, чудесного ереванского

 

- 101 -

студента Размика Маркосяна. У него язва желудка, а надо предупре­дить читателя, что с болезнями желудочно-кишечного тракта сидеть в карцере невозможно В туалет водят раз в сутки, утром, и очищать кишечник надо в минуты, определенные приказом МВД СССР № 20. Здоровые желудки подчиняются МВД, но больные возмутительно на­рушают волю министра Щелокова, и худо приходится ослушникам.

Размика уже дважды без сознания уносили из ШИЗО в медчасть и там клизмами очищали кишечник. Администрация торговалась:

«Уговориге его сойти со Статуса, а то ведь умрет, и смерть его будет на вашей совести». Мы, может, и попробовали, но разве кто-то из нас мог кому-то скомандовать? Начальство просто не понимало су­ти отношений  нашем обществе!

Из окна ПКТ Чорновил заметил (оно выходило на калитку, ве­дущую в сектор лагтюрьмы), что Размика ведут снова: надеются по­стоянными ударами по больному желудку вывести из статусного строя хоть одного бойца.

Пока Маркосяна обыскивают в караулке, Вячеслав кричит на весь коридор:

— Ребята, я прекращаю однодневные голодовки! Ложусь в бес­срочную с требованием освободить Размика. Извините, что остав­ляю вас, но у меня с ним особые отношения дружбы — еще по трой­ке. Бросить его я не могу. …Начальник, дай бумагу, хочу подать заявление!

Не выдержал я, гаркнул на него, как на пацана:

— А ну оставь!

— Не могу ждать, ребята! — Чорновил почти в истерике, ничего не слышит — С его язвой умрет...

— Не один ты благородный! — рявкаю. — Один, что ли, Разми­ка жалеешь, а мы — сволочи? Остановись, говорю. Обдумать надо.

Дело в том, что появилась мысль, как эффективнее использовать ситуации. Но, к счастью, не один я умник и далеко не самый ум­ник...

В карцер запускают вместе с Маркосяном Бабура Шакирова (он тоже — с пересменки), и тот уже из коридора кричит:

— Чорновил, будешь за Размика голодовать?

—Да.

— Владимир Николаевич, — Бабур называл Осипова уважи­тельно, по имени-отчеству, — просил передать: без него акции не начинать. Есть какая-то идея.

Скоро с пересменки привели и Осипова. Перебросились сообра­жениями. Все совпало — до запятой.

Говорили, понятно, намеками, поэтому здесь изложу идею ак­ции подробно-— не так, как мы сигналили друг другу, используя все средства, включая английский язык — совершенно зашифрованный код для всех, кроме лагерного опера и капитана Мартынова...

 

- 102 -

Первоначально мы формулировали Статусную акцию как дей­ствие чисто политическое, как протест против карательной полити­ки властей, а не лагерной администрации. То есть мы ничего не тре­бовали для себя, для всех нас, но только прав для политзэков СССР. Акция получила резонанс благодаря особому заявлению в Москве академика А-Д.Сахарова (мы просили его из зоны о поддержке, и А.Д. сделал, что было в его возможностях). Мировая огласка забас­товки в Мордовии не сказалась, конечно, на положении лагерного начальства: ясно, что не в его власти ни предотвратить, ни обезвре­дить действие, имеющее общеполитический характер. Но акция с Маркосяном была задумана по-другому. Надвигался очередной «день красного календаря» — день обнародования Проекта новой конституции СССР. Вот тут мы и задумали начать массовую бес­срочную голодовку мордовских политзэков, причем требовать не изменений в законодательстве, но госпитализации Маркосяна. А он за последние недели уже дважды был на лечении в медчасти, это за­фиксировано в его медкарте, и я представлял себе примерный разго­вор майора Пнкулина на «ковре» у начальника управления МВД.

— Западные голоса передавали, что у тебя голодовка по случаю нашей Конституции. Па-чему не предупредил нарушения?! Как у вас работает оперчасть!

— Нельзя заранее узнать. Неожиданно задумали...

—Па-ачему?

—                              Одного антисоветчика-армяшку на больничку требуют от­править.

—                       Врач осматривал?

—                       Так точно.

— Болен? "''— Что-то есть. Да у него это хроническое, всегда было...

— Так какого х... помогаешь врагу порочить нашу систему? Его отправить на больницу, с остальными разобраться. Учить вас!

Конечно, все это возникало в воображении, ни слова не было сказано вслух, чтобы у Никулина не появился на «ковре» веский ар­гумент против нас («опер доложил: собираются нас шантажиро­вать»), но Чорновил, едва ему назвали дату акции и ее направление, мгновенно понял все — гибок был, прирожденный мастер политиче­ской схватки!

От природы у Чорновола тот же «Тарасов комплекс», что и у Стуса — самоотверженная, безрассудная смелость. Но психологиче­ски от Стуса он отличался вот чем: мгновенно ухватывал, без разжевываний и долбежки, любое разумное решение и умел (если еще не успел объявить вслух!) на лету изменить задуманное заранее дейст­вие. Говоря шахматным языком, он любил лишь романтическую сторону игры в политику, но от природы обладал способностью к расчету вариантов и умел обуздать свою творческую фантазию, если этого требовали спортивные интересы команды, за которую играл.

 

- 103 -

— Ребята, я приношу вам свои извинения... Я никого не хотел обидеть своей личной акцией... Вступаю в дрейф по общему решению.

И на следующий день все ШИЗО-ПКТ легло в голодовочный дрейф.

Я сделал дополнительную наживку для Никулина: чтобы подчерк­нуть единственную причину голодовки, написал заявление: «В связи с госпитализацией Маркосяна в медчасть снимаю голодовку» — и показал его надзирателю:

— Как только Маркосяна заберут в амбулаторию, отдаю тебе в руки.

Такой неимоверной реакции я ни разу не запомнил за 4 года! Не успели проголодовать и пол-дня…

-Отдавайте заявление, — говорит в кормушку надзиратель.

—МаркосянещевШИЗО...

—                       Уже переодевают в больницу...

 Так мы спасали Размика Маркосяна, друга Чорновола.

…Несколько слов о его дальнейшей судьбе. Он окончил ссылку почти одновременно с Чорноволом (в Казахстане) и почти одновре­менно с ним там же, в ссылке, был схвачен на новый срок. Только Чорновил «покушался на изнасилование», а Маркосян, оказывается, «пытался бежать» (за месяц до конца срока). На суде он объяснил, что в милиции ему разрешили выехать из кишлака в областной центр полечить язву, к врачу. «А письменное разрешение есть?» — «Нет, но ведь это было распоряжение начальника. Я не должен тре­бовать письменных распоряжений, это он, если считает нужным, мне их дает».

Приговор  три года общего режима. Чорновелу дали пять...

*  *  *

Вспоминаются какие-то обрывочные разговоры с Чорноволом в карцере.

—Ты, Миша, видел в Эрмитаже наше золото?

Не сразу понял, что «наше золото» — это украшения из.Чертом-лыка, Куль-Обы и других скифских курганов. Почему— «наше»? «Мы—потомки скифов».

Признаюсь, я люблю старую, добротную несторовскую лето­пись, которая совершенно определенно рассказывает, -что. славяне, пришли к Днепру с Дуная, и не вижу никаких придан считать лето­писца выдумщиком, пока мне не представили что-то более доказа­тельное, чем обмеры черепов, проведенные, если не ошибаюсь, Алек­сеевой (на них так любили ссылаться украинцы в зоне, но я предпочитал безыскусное сказание «откуда пошла есть Русская зем­ля»), Но, конечно, убедить никого не мог — с верой спорить беспо­лезно.

 

- 104 -

— Скифы-то, они ведь тоже пришельцы в Причерноморье. Ну, пришли туда раньше славян, были вытеснены сарматами, но...

— Это только у Геродота сказано: «Скифы вышли из Азии», — отозвался Чорновил. — Кроме этой фразы, других доказательств внеукраинского происхождения скифов — нет.

— Как же нет? В последнем номере «Вокруг света» большая ста­тья о раскопках в Туве, севернее Монголии, — там тысячи скифских могильников, раскопаны не только золотые вещи, как на Украине, но сохранились в песках пустыни даже деревянные изделия: фигурки животных...

— Да, это наш, «звериный стиль». Но в Азии жили не скифы, а их родственники саки, а скифы — автохтонные обитатели Причер­номорья.

Ну, саки — так саки...

Однажды Вячеслав рассказал мне, что крестился: его духовным отцом стал отец Романюк (в то время Романюк сидел на «спецу»).

— Конечно, настоящей веры у меня еще нет, — признался чест­но. — Пока это больше прикосновение к национальной традиции, к святыне наших дедов. Ну, и красиво, торжественно, духовно чисто и честно в церкви у отца Романюка. Запомнился день у него...

Я тогда подумал: рыцарь ты, а не прихожанин возле алтаря. Земной, воинственный — здешний...

*  *  *

В ссылке он писал мне письма. Жуткую ему устроили ссылку. «Приезжал гость из Москвы, посмотрел, как я живу. В его пребыва­ние температура не опускалась ниже — 45, а чаще — 52». Много ин­тересного писал он о себе, о Якутии и якутах, о национальных от­ношениях, о конфликтах с гебистами, об украинских делах. Но все это уведет меня от сюжета, заданного книге изначально: писать лишь о том, что видел или слышал сам.

Запомнились его претензии к москвичам, мол, мало занимаются украинскими делами: Вячеслав подозревал в этом некую националь­ную злонамеренность. «Об Овсиенко подробно все- знали — почему так мало в печати?» «Про Лукьяненко звонил Сахарову — все равно мало»... Там, в СССР, выходы в большую прессу Запада кажутся ку­да более легкими, чем они выглядят, когда их рассмотришь вблизи.

На письмах Чорновола из ссылки я остановился, собственно, потому, что в последнем из них, полученном буквально накануне моего отъезда в Израиль, кажется в феврале 1980 г., он сообщил:

«Была у меня Атена. Пошли мы с ней в гости, по дороге раздумали, вернулись, а у нас дома гебисты в вещах роются, а после их ухода я подслушку нашел. Это произвело на Атену такое сильное впечатле­ние, что она, наконец, захотела уехать из Союза»...

 

- 105 -

Но уехать им не дали. Сообщение в «Вестях из СССР»: Чорноволу дали третий срок, «покушение на изнасилование».

Почему именно Чорновола запроектировали на «изнасилование», а не, скажем, на хулиганство, как Овсиенко, по наркотикам, как Азадовского. Да мало ли подходящих случаю статей можно подоб­рать в оперативном отделе!

Насколько знаю ГБ, при планировании операции сыграли большую роль записи в его «досье».

Еще в камере он с презрением говорил «об этих мерзавцах, ко-торьтр рячйтгтпд мне семью, а потом меня же ославили распутником».

— Когда взяли 'по первому заходу, отсидел недолго — всего полтора года. Забыли, видно, исключить 190-прИм из амнистии, статья была еще новая, они не привыкли, упустили... В общем, ополовини­ли мггр срок по амнистии 67-го года. Но моя первая жена не дожда­лась. Хороший друг, убеждения у нее национальные, помогала мне тогда во всем, а вот дождаться из зоны — не смогла. Пришлось рвать семью по-живому... А теперь эти гады, которые разбили мне семью распускают обо мне всякие гадости!

Потом встретил Атену. Она была замужем, и первый муж про­сил: стоим в очереди на квартиру, подожди с разводом — иваче снимут с очереди. Пожалела мужа, и, действительно, квартиру он получил, но ты знаешь, какие у нас очереди, годы прошли, пока до него дошло -— а меня уже взяли по второму заходу. Под следствием я мог добиться регистрации брака, они от меня зависели, но меня про­вели: «Зачем вам, Вячеслав Максимович, тюремный штамп в пас­порте, приедете в зону и зарегистрируете, как положено». Я по пер­вому сроку знал, что регистрация в зонах разрешена, а прибыл на 17-а, Зиненкр объявляет: с 69-го года по МВД новый приказ: заклю­чение бряков в зонах запрещается. Свиданий с Атеной не дают...

(Мне вспомнилось, как в ответ на чей-то упрек на 17-м Зиненко важно заметил: «Мы не обязаны давать ему свидания с его любов­ницей»).

- ...Одно свидание удалось вырвать. Во Львове, на профилак­тике. За границей в газетах подняли шум, так они впустили Атену на час в кабинет, она продуктов принесла, кормит меня, начальник тюрьмы тут же сидит — ну, мне неловко, как это, мы едим, а человек рядом смотрит, я приглашаю: «Садитесь с нами». Он сел, а потом в Вене, в коммунистической «Фольксппнмме» поместили фотографию:

«Вопреки слухам, якобы Чорноволу не дают свидания с женой, такие свидания он имеет. На снимке — Чорновил с женой и началь­ник тюрьмы мирно обедают»...

Шесть лет Атена ждала, когда ее муж вырвется из-за проволоки в Якутию, чтобы увидеть его... Из Чаппанды в Якутии пришло ко мне в Казахстан письмо: «Наконец, удалось зарегистрировать наш брак. Поставили штамп прямо в удостоверение ссыльного».

 

- 106 -

Они долго ждали — не оставит ли она мужа, потому и свиданий не давали, и более тонкие средства использовали. Например, триж­ды не пропускали в институт ее дочь от первого брака:

— ... а потом, наверно, устали. Вызвал Атену гебист и объявил: принято решение — ваша дочь может учиться. Но не на Украине и не в Москве. «А в Ленинграде?» — «На Ленинград ограничения не наложены». Поехала дочка в Ленинград и поступила на театровед­ческий в Институт театра.

Когда я вспоминал эти рассказы Чорновола, представил, как накапливаются в его «досье» материалы о «любовнице», о «разврат­нике, разбившем семью» и как руководство, изучив «досье», мудро решает: оформить его насильником.

Женским чутьем предугадывала беду Атена. «Она мне пишет, — это строки из его последнего письма ко мне, — берегись, не ходи по вечерам один. А то случится, как с Миколой Горбалем: подойдет в темном углу гебистская шлюха, рванет на себе кофточку, закричит: «Насилуют» и оформят срок. Я ответил, чтоб не опасалась — даже такие идиоты, как Федорчук и Головченко (соответственно главы украинского ГБ и МВД) сообразят, что насиловать при пятидесяти­градусном морозе невозможно — все отмерзнет...»

Возможно, «идиоты, которые, конечно, перлюстрировали нашу переписку, обиделись и решили доказать, что — все могут; а, воз­можно, просто воспользовались поправкой Чорновола к их проекту, когда утверждали план операции. Его отправили в командировку и заманили в номер землячки, украинки. Разве мог Чорновил не от­правиться на случайную встречу в Якутии с девушкой из Киева? Разве мог упустить такой случай выйти на связь с Украиной, отпра­вить письмо без цензуры, а то и рукопись, или хотя бы живое слово от себя — своим?

На том его и ловили...

Эх, казак!

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=9953

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен