Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Неопубликованные материалы

 

Овчаренко П.Г. Горечь. Воспоминания и размышления.

Машинописный экземпляр беллетризированных воспоминаний Павла Григорьевича  Овчаренко «Горечь» (в твердом переплете с золотым тиснением, с вклеенными фотографиями и рисованными планами) был передан в библиотеку Сахаровского центра Дмитрием Геннадиевичем Юрасовым. На книге имеется дарственная надпись Юрасову от автора от 6 февраля 1990 года.

П.Г. Овчаренко, оформляя свои воспоминания в виде самиздатовской книги, которую он изготовил в нескольких экземплярах, надеялся увидеть их изданными. К сожалению, при его жизни сделать это не удалось. Однако электронная публикация, подготовленная более десяти лет спустя после смерти автора, делает воспоминания П.Г. Овчаренко доступными для всех заинтересованных читателей и исследователей.

Публикация осуществлена с согласия потомком автора.

Авторский стиль сохранен. Содержание рукописи находится в конце текста.

 Библиотека Сахаровского центра благодарит сотрудницу Харьковского "Мемориала"

Ирину Юрьевну Рапп,

которая помогла отыскать родственников П.Г. Овчаренко, а также волонтеров, выполнивших электронный набор текста:

Людмилу Владиславовну Садовникову,

Владимира Юрьевича Токарева,

Наталию Лычивек (Германия).

  (извините, раздел еще находится в разработке)

 

Овчаренко Павел Григорьевич

 

ГОРЕЧЬ

Воспоминания и размышления

 

Харьков, 1990 г.

 

«…Кто в войну не сидел, тот и лагеря не отведал».

Александр Солженицын. «Архипелаг Гулаг»

 

«Еще падёт обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляя капитальцы, устраивая судьбу свою за счёт других; но как только случится что-нибудь, по мнению их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех уголков, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутине муха, и подымут вдруг крики: «Да хорошо ли это выводить на свет, провозглашать об этом? Ведь это всё, что ни описано здесь, это всё наше – хорошо ли это? А что скажут иностранцы?»

Н.В. Гоголь «Мертвые души»

 

ОВЧАРЕНКО П. Г. 1941 год

ДО РЕПРЕССИИ

 

Именем Союза Советских Социалистических Республик

9 августа 1941 г. г. Хабаровск, База АКФ

 

Военный трибунал Амурской Краснознаменной флотилии в составе

Председательствующего – военного юриста 2 ранга ФОНАРИКОВА,

членов: капитана ХАЛИМОН и воентехника 2 ранга САБАНЦЕВА,

при секретаре глав. старшине ВЕЛОВЕ, рассмотрев в закрытом судебном заседании дело по обвинению бывшего краснофлотца Н-ского соединения АКФ ОВЧАРЕНКО ПАВЛА ГРИГОРЬЕВИЧА, 1919 г. рождения, уроженца д. Базалиевка Печенежского района Харьковской область, по происхождению из крестьян, по соц. положению рабочего, по национальности украинца, беспартийного, образование в объеме 7 классов, на военной службе добровольно с 1939 г., ранее не судившегося, – в преступлении предусмотренного ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР,

УСТАНОВИЛ СЛЕДУЮЩЕЕ:

Подсудимый ОВЧАРЕНКО, будучи антисоветски настроен, систематически проводил среди личного состава части контрреволюционную агитацию, а именно: за период с августа по декабрь месяцы 1949 г., а также в феврале и апреле м-цах 1941 г., в разное время в беседах с военнослужащими выступал с контрреволюционными клеветническими суждениями, направленными против мероприятий ВКП (б) и Советского правительства по укреплению обороноспособности нашей страны, а также по укреплению трудовой и воинской дисциплины, и возводил контрреволюционную клевету на условия службы в Красной Армии.

Также в ноябре м-це 1940 г. в разное время подсудимый ОВЧАРЕНКО в беседах с военнослужащими возводил контрреволюционную клевету на материальное положение трудящихся СССР, клеветал на советскую печать и восхвалял армию из капиталистических государств.

На основании изложенного военный трибунал признал ОВЧАРЕНКО виновными в контрреволюционной агитации, т.е. в преступлении, предусмотренном ст. 55-10 ч. 1 УК РСФСР, а потому, руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР,

ПРИГОВОРИЛ:

ОВЧАРЕНКО ПАВЛА ГРИГОРЬЕВИЧА на основании ст. 58-10 ч. 1 УК РСФСР лишить свободы сроком на восемь (8) лет, с отбыванием в исправ-трудовых лагерях, с поражением в правах, предусмотренных ст. 31 п. «а» УК РСФСР сроком на три (3) года.

Срок наказания осуждённому ОВЧАРЕНКО исчислять с 29 июля 1941 года, т.е. с момента предварительного заключения под стражу.

Приговор может быть обжалован в кассационном порядке, в Военную коллегию Верховного Суда Союза ССР через военный трибунал АКФ в течение 72-х часов с момента вручения выписки из приговора осуждённому.

п/п ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ

военный юрист 2 ранга ФОНАРИКОВ

Члены: Капитан – ХАЛИМОН, воентехник 2-го ранга – САБАНЦЕВ

Копия с копии верна: Нач. канцелярии ВТ ТОФ

капитан юстиции

ПОДПИСЬ ПЕЧАТЬ В. ФАДЕЕВ

***

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

ВСЕСОЮЗНЫЙ ЛЕНИНСКИЙ КОММУНИСТИЧЕСКИЙ СОЮЗ МОЛОДЁЖИ

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

МОСКВА, ул. Богдана Хмельницкого, д. 3/13.

No 0-1927/а 14 апреля 1989 г.

310089, Харьков, пос. Фрунзе,

ул. Днестровская No 16-2.

ОВЧАРЕНКО П.Г.

Ваше письмо поступило в Комитет ЦК ВЛКСМ по реабилитации комсомольцев.

После внимательного рассмотрения Вашей просьбы Вы будете проинформированы о принятом решении.

 

Зам. председателя Комиссии ЦК ВЛКСМ по реабилитации комсомольцев.

ПОДПИСЬ В. ХОРУНЖИЙ

На семидесяти первом году моей жизни собираются меня восстановить в комсомоле, как жаль, что жизнь коротка!

А я одной ногой шагаю с комсомолом,

Второй давно уже в гробу.

Зачеркнуть бы всю жизнь,

Да начать всё сначала,

Да узнает ли Родина-Мать,

Одного из пропавших твоих сыновей.

Так перебиты, поломаны крылья,

Дикой болью мне душу свело,

Кокаином серебряной пылью,

Все дорожки мои занесло.

С ранних лет я не вижу отрады,

Потерял я родимую мать,

И с судьбой познакомился рано

Научила судьба тосковать.

……………………………………………………………………………………..

 

ОТ АВТОРА

Предлагаю воспоминание бывшего краснофлотца Амурской Краснознаменной флотилии Овчаренко Павла Григорьевича, необоснованно репрессированного в 1941 году и осуждённого трибуналом АКФ на восемь лет и три – поражения в правах. Так как описывать о себе трудно, неудобно и неприлично, я описываю от третьего лица, нашёл козла отпущения Иванова Павла Ивановича и ещё изменил имя любимой девушки, назвав её Нюрой. Остальные все имена и фамилии подлинные.

После 20-го и 22-го съездов партии, с трибуны которых на весь мир было объявлено о произволе в стране Сталина и его окружения, меня это задело за живое, и я решил описать о «культе личности» этого деспота и идола рода человеческого, который не жалел не только свой народ, но и родню свою. Пусть потомки знают горькую правду.

Спасибо моим почитателям, которые помогли советами, и пусть меня извинят и простят те авторы песен и стихов, которые я осмелился втасовать в эту печальную повесть, – уж очень они просились на страницы в той или иной ситуации повествования, словно они писались туда. Описывал я от чистого сердца, не нагнетая, старался везде смягчить жестокие случаи, но как его не смягчай, а горе есть горе, поэтому и оглавление этой печальной повести «ГОРЕЧЬ».

И так, как сказал один поэт: «С богом. Ура-а!!!»

П.Г. Овчаренко

 

ЧЕРНЫЕ ТУЧИ

«На рассвете всё это началось.

Всё летело и вертелось и рвалось.

Ничего народ со зла не разберёт,

Кто вперёд бежит, а кто наоборот.

И попёрла эта сволочь не вчера,

Распроклятого июньского утра... «

Неизвестного автора.

За далёким уральскими горами, за озером Байкал, там, где река Иман границей разделяет старый и новый мир, около железнодорожной ветки расположился заштатный городишко Иман.

Воскресение под Новый сорок первый год порадовало иманских краснофлотцев оттепелью. В казарме все чистятся, приглаживают до блеска форму, стремятся попасть на увольнение. Но отзвучали дудки, и ушли счастливчики в город. Зимой весь плавсостав живёт в портовой казарме, а рядом в заливе стоят замороженные бронекатера. В этом дивизионе служит комендором Павел Иванович Иванов: мускулистый крепыш, чуть-чуть выше среднего роста. Грудь у него выпуклая, голова круглая. Редкие конопатинки на круглом розовом лице, у самого носа, вместе с маленькими пунцовыми губами вызывают симпатию, но какой-то настырный, колючий и упрямый взгляд карих глаз, расположенных под густыми чёрными бровями, придают ему не совсем приятное выражение.

 

Во время боевой подготовки башни бронекатеров оживают. В сухом, морозном воздухе раздаются команды, то право на борт, то лево. Пройдут практические занятия, и снова замирает в первозданной красоте белоснежный залив, окутанный сказочными золотисто-вафельными облаками. Лишь часовые и днём и ночью бдительно охраняют свои боевые корабли.

Краснофлотцы, свободные от вахты, устремились в портовый клуб, который расположен в казарме за стенкой. В клубе выступает самодеятельность дивизиона. Клуб заполнен до предела: краснофлотцами, комсоставом и их семьями. Павлик участвует в спектакле « Огни маяка». Вопреки его желанию, ему навязали роль шпиона. Володя, друг по кубрику и расписан в одной башне по боевой подготовке, по ходу действия спектакля арестовывает этого шпиона. Ещё до выхода на сцену друзья договорились между собой выкинуть номер, оживить скучный промежуток спектакля виденный и перевиденный несколько раз присутствующими в клубе. Как только постановка подошла к роковому месту, в зале взбудоражились, зашумели, словно после спячки проснулись пчёлы: « Володя вяжи шпиона!», «За яблочко его!..За яблочко!..»

Павлик и Володя забыли о сцене, о спектакле, в азарте так увлеклись, не желая уступать друг другу, и изрядно усталые, но довольные концовкой спектакля и под аплодисменты скрылись за кулисами, воображая из себя артистов, сумевших из ничего сделать что-то интересное, оживившее скучающий зал. Тут же появился гневный парторг и грозно накинулся на переодевающихся самовольцев.

– Что вы за балаган устроили на сцене вместо спектакля?..

– А что плохого?.. Что враг не будет сопротивляться? Ребят посмешили! Так же не бывает, что без сопротивления враг сдаётся? – потушив свою радость, отвечает Павлик.

– Да вы знаете, что комиссар дивизиона очень и очень не доволен вашей партизанщиной. - с гневом и упрёком говорит парторг, ответственный за культурно-воспитательное мероприятие.

– Это всё Павлик выдумал, – «Давай, – говорит, – учудим на сцене, повеселим братву!»

– А ты, куда же смотрел? … Ты же по четвёртому году службы? Ну- у-у… Влетит вам за эту антисоветскую выходку! – пригрозил парторг, удаляясь объявлять следующий номер самодеятельности.

Как организатор культурно-массовой работы в дивизионе он переживает за свою собственную шкуру: кто-кто, а он прекрасно разбирается в политической ситуации тридцатых годов, которая сложилась в стране: абсолютно ни за что по воле сурового закона можно свою жизнь потерять или скорёжить на всю жизнь.

Комиссар дивизиона внимательно всё время следил за каждым движением « шпиона», сидя в первом ряду. В особом отделе дивизиона лежит заявление на Иванова, как на чуждого элемента. А здесь на сцене, да ещё в сухопутной форме белогвардейца с погонами на плечах настоящий шпион ему мерещился.

С этого дня Павлик приметил, что на вахту у бронекатеров его не назначают, лишь в казарме дневальным ставят. Павлик почувствовал, что над ним нависла чёрная туча. Но в казарме он несёт службу исправно и беспрекословно подчиняется старшим по званию. Появление командиров он встречает громкой командой: « Сми-р- р- но- о- о!!!» и казарма замирает, только слышно быстрые шаги бегущего по коридору дежурного старшины отдать рапорт вошедшему командиру. Командиры соответственно уставу отвечают дневальному на приветствие приветствием, лишь один комиссар всегда гордо проходит мимо дневального к дежурному, не замечая Павлика, нанося горькую обиду своему подчинённому, несущему по уставу службу.

Через несколько дней после спектакля нарушителя мероприятия на сцене настойчиво пригласили на комсомольские собрание.

Собрание открыл комсорг.

– Товарищи!..  На повестке дня предстоит разобрать два вопроса: первый о пребывании краснофлотца Иванова в рядах ВЛКСМ! Второй вопрос о боевой и политической подготовке дивизиона! Какие будут предложения и добавления?..

– Утвердить повестку!..

– Утвердить!..

– Прошу для ведения собрания председателя и секретаря и для ведения протокола!

Секретарём избрали старшину мотористов Волошина из пятнадцатого бронекатера, а председателём, как и водится всегда, остался комсорг.

– По первому вопросу слово предоставляется командиру бронекатера № 25 младшему лейтенанту Абрамову!

– Товарищи краснофлотцы!.. – начал командир бронекатера. – Краснофлотец Иванов напичкан антисоветским бреднями и настроеньем, он недоволен всем тем, что нас окружает! Он говорит, что у нас в Советской стране нет в магазинах ни мануфактуры, ни продуктов питания. Он дошёл до того, что даже восхваляет японских самураев…

– Такое, – вмешался комиссар, не поднимаясь с места, – о наших исконных врагах, комсомольцы, не только в слух произносить, но даже думать не позволительно!.. Продолжайте товарищ младший лейтенант!..

– …Я как его командир предлагаю исключить его с рядом ВЛКСМ. У меня всё! – и сел, устало вытирая пот с лица окаймлённым белым платочком.

– Предоставляется слово Иванову! Приподнявшись, говорит комсорг. – Пусть он нам расскажет, как он дошёл до такой мысли?..

Огорчённый Павлик встал. Ему очень обидно, что командир бронекатера спор превратил из мухи в слова. Подавляющее большинство краснофлотцев знает, что Павлик отбил у Абрамова девку в парке Камень-Рыболова, где свободные от вахты краснофлотцы проводят свой досуг по вечерам, там играет духовой оркестр кавалерийской дивизии, и много камень-рыболовских девчат и ребят убивают там всё своё свободное время. А парк совсем рядышком с пирсом, у которого принайтованы бронекатера. Иванову всего двадцать второй годик, он молод и зелен, он не стремится ещё ни к семейной жизни, ни к амурам, а просто от нечего делать, то с одной девушкой проведёт время, то с другой для разнообразия, безо всякой задней мысли. Он и не знал, что это зазноба командира бронекатера. Командиру ведь все сорок лет, но шило в мешке не утаишь. Вся беда в том, что стали смеяться в дивизионе между собой краснофлотцы, младший комсостав и командиры. Дошёл этот ехидный слух и к Абрамову – и затаил он смертельную обиду на своего подчинённого. Что ему нужно от Павлика? Ведь он женат, жена и дети находятся на базе в порту иманского дивизиона речных бронекатеров. И эта месть, ох как дорого обойдется подчиненному рядовому Иванову. Но он ведь сосунок и ничего этого не подозревает, но чувствует, что над ним нависло какое- то непоправимое горе, особенно если выгонят из комсомола, и он невнятно залепетал:

– Товарищи!..  Товарищи!..  Да что же такое? … Товарищи!..  Я об одном лишь прошу!.. Я очень прошу!.. – и сел на своё место, переживая момент.

– Что же ты просишь?.. – насмехается комиссар дивизиона.

Иванов снова поднялся.

– Не исключайте меня из комсомола! Я очень, очень прошу! Я исправлюсь! – голос у Павлика задрожал, глаза заблестели искренней слезой.

Хотя он говорит: «Я исправлюсь», но горе в том, что он не знает, как исправляться и в чём его вина? Говорил он, что в магазинах продуктов не хватает – так это же правда. Говорил он, что кавалеристов в Камень-Рыболове плохо кормят – и это правда, ведь он сам собственными глазами видел, как они кидаются в столовой на объедки. Ну, какие же здесь вражеские действия? Не может он сообразить.

– … Я исправлюсь!..  Я исправлюсь!..  Я всё!.. – окончил он тихим беспомощным голосом и снова сел, как будто кем-то тяжело избитый.

Рядом сидят задушевные друзья, которые знают Павлика как шутника и весельчака, они уныло опустили головы, стесняясь взглянуть своему другу во влажные глаза.

– Кто желает выступить по данному вопросу?.. – нарушил воцарившуюся тишину председательствующий комсорг.

– Я хочу сказать несколько слов, – встал старшина второй статьи Храбров. – Товарищи!.. Я с Ивановым служу по третьему году службы. Я как старшина бронекатера по хозчасти, могу охарактеризовать так Иванова: Он – отличник боевой и политической подготовки, он ведёт себя хорошо и в быту. Я лично не замечал, чтоб он отнесся безалаберно к порученному ему делу. Там, где он выполняет задание, проверять нет надобности, кроме всего этого он с жадностью изучает, я бы сказал, грызёт побочные специальности, что на бронекатере крайне важно – взаимозаменяемость – он сегодня может полностью заменить рулевого, сигнальщика и даже моториста и что всегда БЧ-2 двадцать пятого бронекатера первое в дивизионе, в этом не последняя заслуга краснофлотца Иванова…

– Вы покороче, старшина второй статьи Храбров! – перебил его дивизионный комиссар из заднего ряда. – Мы не характеристику ему стряпаем в институт благородных девиц, а ставим вопрос о пребывании его в рядах Ленинского комсомола!

Храбров полуповернулся, посмотрел внимательно комиссару в глаза, и продолжил закругляясь:

– … Моё предложение не исключать его с рядов ВЛКСМ, он ведь не имеет никаких взысканий и замечаний. Я предлагаю вынести ему строгий выговор с предупреждением!

– Кто ещё желает высказаться по данному вопросу?

– Прошу мне слово. – поднялься наводчик Скворцов. – Мы с Павликом…

– Не с Павликом, а с Ивановым!.. Ну-у, что это за панибратство на таком ответственном комсомольском собрании?.. – направляет на официальный тон комиссар Володю.

-…Мы с Ивановым служим плечо к плечу, вместе в одном кубрике рядышком спим, рядышком наши рундучки находятся, вместе расписаны по боевой тревоге, на берег вместе ходим с комсомольцем Ивановым – и я никогда не замечал за ним что-то такое, что компрометировало бы краснофлотскую честь и гордость… ну балагур, шутник может подковырнуть неряху – так это же всё по делу…

– Я бы сказал, товарищ Скворцов, – прервал его комиссар, – усыпив бдительность к нашим врагам Вы не заметили? Зато другие заметили и доложили в письменном виде, и мы обязаны вывести эти антисоветские выпады на чистую воду. Продолжайте наводчик Скворцов!

– … Я предлагаю оставить Иванова в комсомоле! Вспомните, – повернулся он к комиссару, – как месяц назад мы разбирали проступок Шалымова, как он нагло заявлял: «Можете выгнать меня из комсомола!» И его не исключили. А Иванов от всей души, со слезами на глазах просит нас оставить его в рядах Ленинского комсомола… Нет!.. И ещё раз нет!!! Таких нельзя исключать!.. Он не заслужил этого… – вдруг Володя взглянул в строну комиссара и что-то увидел в его глазах такое, что засуетился, съёжился и невнятно забормотал: « Предлагаю объявить выговор, но не исключать!» – и сел съёжившись в комок.

– Больше нет желающих выступить по данному делу?..

« Мне дайте слово сказать!» – просит комендор с кормовой башни. – « Я хочу сказать!» – тянет руку к верху командир отделения БЧ-2 Грицай. – « Дайте мне слово!» – шумит старшина комендоров из пятнадцатого бронекатера.

Соображая, что собрание отклоняется от намеченного плана, поднялся комиссар.

– Товарищи комсомольцы! Должен вам сообщить, что Матвеев арестованный на пятнадцатом бронекатере, которого вы старшина защищали, оказался врагом народа и получил по заслугам, семь лет заключения! Вот вам Разводовский урок бдительности! Прозевали вы этого « субчика»! А этому … его дружку, видите ли, Советская власть не по нутру!.. В магазинах ему не хватает. А что ему надо?.. Государство кормит и одевает… Шоколадов ему поднесите !.. А знаешь ты! – добивает он морально Иванова, – что один снаряд стоит столько, сколько твоя корова в колхозе! А нас окружают исконные враги… И мы обязаны неустанно крепить могущество нашего священного отечества, ведь так и жди от презренных этих самураев, вот-вот полезут, словно саранча! А он возвышает этих врагов, нашёл геройство в харакири… Да вышвырнуть его немедленно из рядов Ленинского комсомола! Я кончил, товарищи комсомольцы!-

– Кто ещё будет говорить по этому вопросу ? – обращается председательствующий.

Поднялся Гужва, комендор с девяносто третьего бронекатера, по боевой подготовке его БЧ всегда на последнем месте в дивизионе из- за него, но он старается в иной области, даже в мёртвый час умудряется зубрить политический материал, он считает его главнее боевой подготовки, задаёт комиссару очень лёгкие наивные вопросы, за что комиссар очень любит его и часто в пример остальным ставит этого тупицу. Вот и сейчас никто не додумался, а он высказал гениальную мысль:

– Я пропоную выключить його iз рядiв Ленiнского комсомолу, а потiм як тiльки вiн виправится, тодi ми его знову приймемо до лав комсомолу!

– Больше нет желающих выступить?.. – воцарилась зловещая тишина. - Переходим к голосованию!..

На столе в кумачёвой обложке лежит комсомольский билет. Наступил решающий момент томительного ожидания у Иванова, через несколько минут будет решён вопрос: быть или не быть Павлику комсомольцем.

– … Голосуем! Кто за то, чтоб исключить Иванова с рядов ВЛКСМ?.. - отчеканил раздельно каждое слово комсорг и первым поднял руку.

За комсоргом поспешил Гужва, руки поднимаются ещё и ещё. В душе Павлика пробежала тёплая искра надежды, чтоб оставить в комсомоле будет больше голосов. В этот миг поднял руку комиссар и Ивану показалось, что он взмахнул саблей, руки устремились ввысь одна за другой, образовав лесную чашу, даже старшина Храбров и задушевный друг Володя поспешили проголосовать, боясь своего запоздалого одиночества:

– … Единогласно!.. - объявил председательствующий. - Переходим ко второму вопросу повестки дня

– Иванов!.. Вы можете покинуть комсомольское собрание!, – приподнявшись, заявил комиссар.

Павлик сидит, как закаменелая статуя, в груди образовалась какая-то снежная пустыня, по лицу катятся, поблескивая, крупные слёзы. В этот миг Павлик понял, что в скором будущем его ждёт какое-то суровое непоправимое горе. Комиссар сообразил, что с этим непокорным краснофлотцем, находящимся в шоковом состоянии, невозможно нормально разговаривать, и он дал команду:

– … Продолжайте собрание!..

Что говорили на собрании, Павлик ничего не соображал, внутри бурлила вьюга. Окунувшись в своё горе, он непрерывно горько глубоко всхлипывал, слёзы катились по бороде, залили щёки, висят на кончике носа, а Павлик стесняется поднять руку, вытереть лицо, ему кажется, если он поднимет руку, то все будут смотреть на него и он ужасно стесняется показать свою мужскую слабость. Он всё яснее осознаёт, что это только цветочки, а ягодки впереди. Ему так обидно за комиссара, что он при всех сравнивает его с врагами народа. Зачем же так жестоко и бессердечно оскорблять – ведь враги совсем не такие. И с комсомольского собрания выгоняет – собрание открытое. Одно только понял Павлик, что из-за него отобрали переходящее красное знамя на двадцать пятом бронекатере, комиссар сказал: «По боевой и политической подготовке БЧ-2 25 бронекатера лучшее в дивизионе за год, но в виду такого ЧП мы не можем по политическим соображениям присудить и оставить там красное знамя!»

********

 

В выходной в дивизионе организовали лыжный кросс по замёрзшему заливу в сторону маньчжурского пограничного города Хутоу. На серебристом просторе залива стоит полный штиль. Морозик выдался градусов тринадцать. Хорошо в такую погоду дышится чистым ароматным воздухом. У старта стоит комиссар, окружённый командирами всех восьми бронекатеров дивизиона. Комиссар объяснил: «Кто займёт первое место в кроссе, тому будет вручён здесь же приз!» – и показал перед строем лыжников разрисованную красивую фарфоровую вазу.

Павлик поставил себе цель – выложить всю силу воли, всю энергию, но приз получить, ведь его будет вручать сам комиссар: «Пусть посмотрит, кого он исключил!» . С самого начала старта держится в первой пятёрке. Без тренировки невыносимо тяжело, дух захватывает, ноги в коленках дрожат, даже снег как-то по-особому искрится в глазах. «Ничего…- шепчет он себе под нос. – Прорвёмся! Все краснофлотцы без предварительной тренировки. Жми, Павлик! Жми!» И на пятикилометровой повороте, обливаясь потом, превозмогая усталость, прибавил ходу и вырвался вперёд. Никогда бы он не выдержал, но здесь особое положение, это и придаёт Павлику источник энергии, хотя трудно, но с настроением скользит он. К финишу осталось километра два, и не выдержал, торжествуя оглянулся, но что это? Дивизионный массовик изнемогая, скользит метрах в десяти от Павлика, посмотрел в глаза преследователя и прочёл в них что-то такое, что всё оборвалось внутри: « Так вот в чём дело? Опекуна поставили!.. Следят за мной! Так вот почему меня на вахту не назначают!.. Следят за мной!.. Так вот почему меня на вахту у бронекатеров не назначают?» … Всё мигом оборвалось внутри, скорость и настроение быстро угасли, и только теперь он почувствовал во всём теле ужасную усталость. Массовик поравнялся и ничего не говоря, поплёлся рядом с Павликом шаг в шаг. «Да знаете ли вы? – думает он. - Если бы даже под пулемётами гнали бы меня к этим ненавистным самураям, и тогда бы я выбрал бы смерть, а не измену». И на этом двухкилометровом отрезке он пропустил всех лыжников и приполз на финиш последним.

 

********

 

Отошла зима. Ещё заледенелая шуга плавает в заливе, а команды бронекатеров перешли на свои бронекатера. Наступили золотые деньки навигации. Боевая подготовка и тревожная весна на Маньчжурской границе захлестнули в свои объятия весь плавсостав. Японцы то тут, то там нарушают границу. Павлика тоже ставят на вахту как перешли на бронекатера, но командир бронекатера ночами приоткрывает люк и как воришка наблюдает за Павликом. Немножечко забыл Павлик о зимних неприятностях, иногда только засосёт что-то внутри, заноет сердце от горькой обиды.

Старшина Храбров часто старается завести душевный разговор: «Что ты так приуныл? Вот осенью пошлем тебя учится на командира отделения, ты же отличник ВМФ!» Павлик отмалчивается, ведёт себя в рамках устава, но на сердце какой-то тяжёлый камень давит. Шутки, прибаутки исчезли с его юмористического арсенала.

 

********

В СССР никто не допускал мысли, что война ворвётся в страну так внезапно, так беспощадно и жестоко. Все считали, в том числе и « Отец народов», что она начнётся с провокаций, постепенно. Усыплённые японскими предвоенными провокациями на Хасане и Халхин-Голе, забыв о том, что Германия, нагло захватившая под своё иго всю Европу, это не Япония.

 

********

Не знал двадцатилетний Павлик, что это всего-навсего только чудесная песня: « Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!», что в этой «свободолюбивой» стране царят невиданный произвол и насилие. В Кремле правительство, ЦК подчинено только одному «Отцу народов»! Этот деспот, уверовав в свою непогрешимость, отошёл от ленинских принципов и норм партийной жизни, допускал вопиющий своевольный произвол. Принимал он вызванных в парадную дверь только ночью, а возвращались не все в эту парадную дверь. Русские считались старшими братьями, а все остальные национальности многонациональной великой державы – младшими. Томский, Бухарин, Раковский Христиан, Каминский, Пятницкий пытались помешать этому своеволию «монарха», но были уничтожены «ежовой рукавицей», а когда «ежовая рукавица» совершила своё гнусное преступление, Ежова убрали. Лично «хозяин» сам назначил своего верного пса Берию, продолжителя геноцида в стране. Этот тип опирался на ошибочную формулировку «Деспота»: « По мере продвижения к социализму классовая борьба будет всё более обостряться в СССР». В стране по вине Ягоды, Ежова, Берин, Вышинского, Ульбриха создалась тяжёлая атмосфера недоверия и подозрения друг к другу в народе. Каждый обязан был, как патриот, доносить в органы НКВД исключительно на всех, невзирая на ранги и родство. В ином случае сам подвергался по той же статье через семнадцатый пункт Уголовного кодекса РСФСР и иных республик, как «соучастие, подстрекательство и пособничество», или через статью девятнадцатую: «покушение на какое-либо преступление». «Был бы человек, а статья найдётся!»

В тридцать седьмом и восьмом годах погиб от рук этих сатрапов цвет командного состава Красной Армии: маршалы Тухачевский, Блюхер, Егоров, сорок тысяч командного состава Армии и Флота было уничтожено не без помощи Ворошилова. А кто пытался из чекистов возражать об этом вопиющем произволе, то и их бериевская метла подмела – тридцать тысяч за эти годы произвола. Протестуя против массовых репрессий, начальник областного управления НКВД города Харькова С. МАЗО в тридцать седьмом году застрелился. Потомки, снимите головные уборы пред этим честным мужественным чекистом.

Павлик, как и миллионы патриотов своей страны, свято верил в своё правительство, в товарища Сталина. Он думал, что арестовывают настоящих врагов народа, ведь клеймили позором на митингах и собраниях «изменников Родины». И чтобы Павлика арестовали как «врага народа», он и мысли не допускал, ведь он предан своей Родине до последней капли крови. Вместе со всеми своими ровесниками распевал песни: « В бой за Родину, в бой за Сталина!», « Сталин наша слава боевая, Сталин наша юность и почёт, с песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идёт!». Вместе со всеми повторял: «Сталин мудрый!..», «Сталин наш отец!». За что же его, Павлика арестовывать?.. Хотя уже закрадывалась мысль недоверия о « врагах народа», словно мода на них пошла. В тридцать седьмом году появился плакат на заборах, стендах в городах и сёлах: «ежовая рукавица» давит гадёныша», и если раньше были загадочные ночные аресты, то теперь стали массами исчезать люди. Но об этом боялись разговаривать, опасаясь «патриотов». Ежов, а потом Берия спускали на низы план: такое-то количество нужно разоблачить «врагов народа». Когда был арестован директор завода ХТЗ Свистун Пантепеймон Иванович, Павлик совсем растерялся. Ну, разве же могут быть такие врагами. Он часто появлялся в ночную смену в инструментальном цехе, где Павлик работал, и интересовался: «Как дела? Не голодный ли? Как идёт работа с запчастями для тракторов к весенней компании?». Даже эмульсию проверял в станке собственной рукой. Лично руку жал семнадцатилетнему юнцу, начинающему шлифовщику. Когда арестовали Свистуна, о нем легенды передавались из уст в уста: как он помогал обездоленным рабочим, особенно многодетным женщинам. Говорили и о том, что он в знак протеста объявил голодовку в камере и умер с голоду. Рассказывали, как тяжело жене Свистуна, Марье Иэраильевне и что её забирали в тюрьму вместе с дочуркой. В самом деле это легенда об этом славном директоре завода.

Довольно позже, когда блеснул просвет свободы над территорией Руси, выяснится, что Свистун Пантелеймон Иванович был арестован 25 мая 1938 года, осуждён Военной коллегией 28 мая 1938 года на десять лет строгой изоляции без права переписки. Иные сведения есть, что он расстрелян в числе партийных и хозяйственных руководителей. Он был жертвой, как делегат Семнадцатого съезда. На съезде перед «Хозяином» лежал список делегатов, и он отмечал птичкой, кого считал необходимо отправить на тот свет.

 

********

Странным показался день двадцать третьего июня на маньчжурской границе: ни единого живого человека. Рыбаки, проживающие в фанзах на самом берегу пограничной реки Сунгач, то всегда ловили рыбу удочками, а некоторые даже купаясь, доплывали к нашему берегу, но, увидев бронекатера, драпали, а в этот день, как по команде, куда- то исчезли. То всегда нагло нарушали границу, а в этот день словно попрятались. Катера идут в этом загадочном затишье, приближаясь к озеру Ханка. Только поздно ночью двадцать четвёртого июня по рации с дивизиона сообщили, что началась кровавая война с немецкими захватчиками.

На бронекатерах объявили боевую тревогу и готовность номер один.

Чёрные свинцовые тучи заслонили голубое небо необъятной РУССКОЙ земли. Как саранча, как ночные гангстеры, внезапно на рассвете, когда трудовая страна спала мирным сном, фашистские супостаты без объявления войны перешли советские границы и двинулись в глубь страны, бросив против малочисленных пограничных застав сто семьдесят девять до зубов вооружённых дивизий.

Бодрствуя всю ночь на своих боевых постах, внимательно всматривались в маньчжурскую непроглядную мглу, ожидая с минуты на минуту нападения японских самураев. А на том берегу, как на зло стоит загадочная тишина, лишь где-то далеко- недалеко слышен тревожный лай собак, да где-то совсем рядом изредка зашуршит высокая трава, нагоняя щемящую печаль в сердца краснофлотцев. Невыносимо кажется долгой ночь, мучительно длится рассвет в загадочной тишине и мгле, но вот наконец-то зябко вырисовываются контуры заставы. Там реет на здании новенькое красное знамя, а у берега в высокой зелёной траве поблескивают солдатские каски пограничных дозорных, вселяя веру морячкам, что они не одни – есть поддержка.

С рассветом катера поспешно двинулись в поход с этой извилистой речушки – ловушки Сунгач и к вечеру подошли к озеру Ханка. С повышенной бдительностью наблюдая за маньчжурской стороной, хорошенько унайтовались и ласкаемые утренней прохладой на полном ходу подошли в белой пелене тумана к городу Камень- Рыболов.

 

********

 

АРЕСТ И СЛЕДСТВИЕ

Все мы – выпавшие

из своих колыбелей -

в расстрел.

Все мы – выползшие

из – под мёртвых идей

и тел.

Е. Евтушенко

 

Двадцать девятого июля выдался ясный солнечный денёк. Павлик приготовился к спуску флага, в это время и подошёл к нему Володя и растеряно пробормотал: «Давай я тебя подменю, тебя командир вызывает!» Павлик окинул взором друга с ног до головы и понял, что его не случайно снимают с вахты. Он видел, как на катер пришёл штабной командир с нашивками политрука. Внутри что-то ёкнуло, засосало, вспомнил он зимние тревоги и переживания. Чувствуется, Володя хочет что-то сказать, но страх подавляет его желание. За Павликом ещё в начале навигации приезжал следователь, но в то время ещё не было войны, и никто о ней не мечтал и не догадывался. Тогда или политрук отряда дал хорошую характеристику, что следователь Опутин уехал, а, возможно, командир отряда защитил его. Но командира отряда старшего лейтенанта Загоруева постигло непоправимое несчастье. Во время весеннего перехода по этой злополучной речушке Сунгач он развернул на комендорской башне стратегическую карту этого района, рассматривали вместе с политруком и командиром бронекатера Абрамовым и сопоставляли с местностью её. Вдруг порывом ветра подхватило её, и она мигом очутилась на маньчжурской стороне в двадцати метрах от берега. За это старшему лейтенанту трибунал присудил десять лет ИТЛ по статье 58 – 6 УК РСФСР. И сейчас некому защитить Павлика, да и смог ли бы он? Ведь второй месяц бушует проклятая беспощадная война. Павлик, бодрясь, спустился в кубрик и четко доложил:

– Товарищ командир ВК- 25, по вашему вызову краснофлотец Иванов явился!..

Командир сидит и растерянно блуждает глазами, ничего не отвечает на рапорт. А сидящий около стола береговик сунул в руку Павлику бумажёнку и повелительно, со знанием своего дела произнёс:

– Читай!..

У Павлика в глазах букашки запрыгали, потом лезгинку заплясали фиолетовые кольца, ему не удаётся прочитать ни единого слова. А штабник после первой психической атаки ещё сильнее ошарашил Павлика:

– Ты арестован!..  Где твоя койка?.. – и грубо вырвал бумажёнку из рук. Понятой лейтенант Бычков, присутствуйте при обыске!..

Командир ВК-15 сидит и явно дрожит.

– Вот! -показал Павлик в открытую дверь каютки командира.

Следователь внимательно осмотрел койку, порылся под матрасом, под подушкой – всё чистое, ничего лишнего. Но не это интересует опытного следователя, он настойчиво ищет что-то иное.

– Где твой рундучок? – …

Павлик выдвинул внизу койки набитый бельём рундучёк. Зимняя одежда на хранении в Имане в дивизионной каптёрке. Покопался следователь в вещах и принялся внимательно листать конспекты по боевой и политической подготовке – и не найдя подозрительного, уныло закрыл тетради.

– … Собирайся в путь! – Павлик стоит как заколдованный. - Ну- у- у!..  Кому говорят, собирайся?

– Я готов!

– Ты имеешь право забрать все свои личные вещи, постельную принадлежность и обмундирование.

– К чему они мне?- тихо и безразлично произнёс Павлик, ошеломленный случившимся горем.

– Странный человек!..  Не к тёще на блины едешь!

Взял он из рундучка белоснежную наволочку и принялся наталкивать её вещами, переодеться на первый случай.

– … Распорядитесь, – обратился он к командиру бронекатера, которые сидят с Бычковым как оплёванные, – чтоб ему выдали двухдневный паёк!

« Ага. - думает арестованный, – два дня попугают и отпустят» – он ещё не верит в совершившееся, он это ещё серьёзно не воспринимает.

– Идём!.. - командует следователь.

Словно во сне поплёлся Павлик с бронекатера по сходне. На катере уже знают, что арестовали Павлика, но как кроты попрятались в кубрике, даже вахтенный Володя закопался подальше на баке от трапа. Вот и лесопарк, по которому, когда приехал первый оперативник, бегал он высунув язык. Давали ему задание найти парторга отряда. Бегал и вернулся доложить. Что парторга не нашёл. Вспотевший, усталый опустился в кубрик, соображая как же доложить, ведь по уставу не положено докладывать, что задание не выполнил. Только приложил руку к головному убору и произнёс: « Товарищ командир…- и запнулся увидев политрука, который сидит себе спокойно в одной компании с командиром и штабным оперативником Опухтиным, и озабоченное лицо Павлика мигом осенила улыбка и он бодро доложил: « ваше задание выполнил, парторга разыскал, он рядом с вами сидит!»- и все трое улыбнулись приятной улыбкой.

– Можешь быть свободнн! – ответил тогда командир.

После Павлик часто думал: с какой же целью его гоняли по лесопарку, а в разных уголках за кустами, как замаскированные, сидели, в одном месте старшина мотористов Макаров с двадцать пятого бронекатера, а в ином Волошин с бронекатера Бычкова, в то время как парк был абсолютно пустой, и притом везде сыро на скамейках сидеть. Возможно, проверяли чёткость выполнения приказа, а может быть секретный обыск делали в вещах – для Павлика это осталось загадкой. Оглянулся Павлик на бронекатер и подумал: « А- а- а!!! Авось прорвёмся! Выяснят и отпустят, я не преступник какой-то!..»

 

********

В Камень-Рыболове расположена кавалерийская дивизия, здесь при штабе особый отдел, сюда и привёл следователь Иванова. Несмотря на разный род войск, армейские и флотские оперативники быстро нашли общий язык и безо всякой волокиты уступили флотскому следователю кабинет.

– Ложи свои вещи! – усевшись за столом, командует следователь. - А сам подседай поближе.

Развернул следователь свою папку и углубился что-то писать. Павлик на обложке папки успел прочесть: « ДЕЛО» и ещё прочёл: «СЛЕДОВАТЕЛЬ ПОЛИТРУК СИРЕНКО». Мучительно долго проходят минуты томительного ожидания чего-то неизвестного. Наконец следователь оторвался от писанины, посмотрел в упор какими-то противными глазами и прорычал:

– Ты «контра!..» Ясно тебе?

Стоградусным морозом жигонуло Павлика. Внутри что-то оборвалось, в голове зашумело, загудело, мысли заработали с космической скоростью, путая друг друга. После томительного ожидания он ждал вопросов, выяснения, а следователь так бессердечно ошарашил, что у Павлика в глазах чёртики забегали. « Какой же я «контрик?.. Какой я же «контрик?» - повторяет он про себя. Он ждёт что следователь скажет : «Ну, пошутил, попугал и достаточно!», – а следователь сидит, злорадно глумится, довольный, что довёл до отупения своего подопытного кролика. «Как же так? Как же так?.. Родился при советской власти, учился в советской школе, готов жизнь отдать за родину? – и вдруг. Ах, горе, горе!.. «Контра…». Нет, нет!.. Это ошибка!.. Опомнитесь!.. Это роковая ошибка!..»

Это противное слово так притеснило, что даже морская форма принялась бессердечно сжимать и давить. «Хотя бы сняли с меня эту форму, чтоб не позорить своих братишек морского флота. О- о- о, позор, позор!..». И вообразил Павлик стаю гусей, улетающих в тёплые края, парящих высоко, высоко у самих ватных облаков, но одного гуся зацепила охотничья дробина и он падая, отстаёт от стаи, и замечтавшись Павлик простонал: « О – о- о… братишки морячки!..»

– Что ты там колдуешь?- прервал горькие обрывистые раздумья подследственного. – Во время политбеседы, когда командир бронекатера младший лейтенант Абрамов читал вам книги о легендарном герое Гражданской войны – Чапаеве, о его мужестве и бесстрашии, ты сравнивал его с японскими самураями?..

– Я ведь только сказал, что каждая страна имеет своих героев, и, что самураи в плен не сдаются, а делают самоубийство путей вспарывания живота, харакири по ихнему называется. Нам об этом сам командир дивизиона рассказывал.

– Значит, восхвалял японскую армию? Так и запишем!

– Да нет, товарищ сле – до – ва-а…

– Молчать!.. - бешено ударил по столу кулаком следователь с такой силой, что пузатая ручка скатилась со стола и запрыгала на полу. Даже накатная промокашка закачалась как детские двухместные качели. А следователь схватил пистолет, который лежал рядом с папкой и замахал им, пугая Павлика. – « Я тебе не товарищ!.. Колхозные свиньи тебе товарищи!.. - выпятив глаза, рычит он…- я тебе гра- ж- да- нин сле- до- ва- тель, а не панибрат какой-то! Ясно те-бе?..»

Павлик сжал зубы так, что они заскрипели, и застыл как статуя.

– … Я спрашиваю тебя?.. Понятно тебе или нет?.. - Павлик молчит. - Да ты что?.. Вздумал номера мне выбрасывать? … А-а-а?.. Застрелю, как последнего гада!.. - направил он дуло пистолета на Павлика.

– Стре-ляй!.. - процедил подследственный сквозь зубы единственное слово и вновь выпятил застывшие скулы.

Следователь сообразил, что угрозами не запугаешь. Посидел, что-то молча соображая, встал, подошёл, достал из кармана пачку « Казбеку», открыл её и суёт Павлику

– Давай покурим! Брось сердиться! Ну, погорячился!

Павлик вяло, но с каким- то огоньком в глазах посмотрел на папиросы, как-будто он долго, долго спал и вот проснулся и ничего не поймёт спросонья, минуту назад перед ним находился хищный зверь, а сейчас совсем приятный тридцатилетний мужчина стоит рядом с Павликом. Как во сне взял он папиросы и прикурил от догорающей спички следователя. А он, садясь на своё место, отодвинул пистолет подальше от себя: « Смотри, мол, какой я добрый с тобой». Посмотрел внимательно Павлик на пистолет, и снова зубы сцепились: «Так вот какой ты добрый?.. Незаряженным пугаешь?.. А теперь подсовываешь? Думаешь, схвачу? На провокацию провоцируешь? Не на того попал! Не спровоцируешь! Я не виноват ни в чём! Выяснишь, отпустишь!» Посидели молча. Камень, давивший грудь, куда- то исчез. Приветливым душевным обращением следователь расположил к себе по-детски наивного подследственного.

– А что у тебя с командиром бронекатера по поводу сахара получилось?..

– Да играли мы в шахматы с ним в его каюте, он мне проигрывал… Завели разговор , что в магазинах не хватает кое- чего… Это было как раз после финской войны, а он мне доказывает, что всего хватает в достаточной количестве: « Вот – говорит, – привезли в наш « Военторг» хлопчатобумажной мануфактуры, и моя взяла пятнадцать метров. Привезут ещё, она снова будет вставать в очереди, чтоб ещё взять. Вот какие ненасытные эти женщины, а ещё и этой не израсходовала. Жадность наша, вот что делает нехватку товаров и продуктов в магазинах. А ты говоришь, не хватает.» А я ему в ответ говорю: «Это в «Военторге» ещё бывает, вам военным подбрасывают, да и то очередь была, сами же говорите! А пойдите в город, купите той же мануфактуры! Или вот пример: я полмесяца без сахара утром пью чай, а это же основной завтрак на флоте. Выдадут месячный паёк на руки, я его, как ни экономлю, за полмесяца расходую.

– А ты я вижу, как девица, любишь сладенькое?

– … А вторую половину месяца я завтракаю хлеб с маслом и запиваю кипятком, заправленным только заваркой чая. И для убедительности полез в карманчик робы, достал десятку и говорю: « Если вы правы, если в магазинах всего хватает, возьмите вот деньги и купите мне на них сахару!» Командир разозлился, разбросал шахматы и ушёл с собственной каюты. Я думал, что ему обидно за проигрыш партии в шахматы, а он заявление состряпал.

– Чудной ты парень!.. Наивный какой-то! Глупостей ты натворил! Хотел поставить себя умнее самого командира? Вот он тебе и устроил! – и снова принялся строчить «дело». - Ну вот!.. - оторвался он от писанины. - Всё готово! Придётся тебе годика два –три попыхтеть. Поучиться, как на свете жить. Здесь основных три вопроса:

1. восхвалял одну из иностранных армий

2. клеветал на материальное положение трудящихся

3. проводил в жизнь политику Плеханова

Но Иванову всё это ещё не дошло. Если бы он серьёзно подумал, то понял бы суть этих страшных обвинений, он бы сообразил, что ему грозит тюрьма. Хотя он два пункта понял, но своим детским умишком, а третий, как ни ломал себе голову, не в силах сообразить, какую же он политику Плеханова проводил между краснофлотцев и чем она плохая?.. «Но ничего! Это следователь, вероятно, пугает меня».

– Вот и закончили мы с тобой следствие! Давай покурим!..

Иванову всего двадцать два годика, он ещё зелёный, как весенняя трава, он ещё надеется в своей юной душонке и ласково посматривает на следователя, ждёт, что тот вот- вот скажет: «Иди на бронекатер, продолжай службу, ничего подозрительного следствие не находит». После перекура следователь протянул лист бумаги, исписанный мелким почерком:

-На, подпиши показания!..

Павлик, не раздумывая, подписался внизу.

– … Вот ещё! – подал он второй лист. - Только читай, а то но суде скажешь, что не читал и не слышал.

– Да что тут читать? Я вам верю! Вы же советский следователь? К чему вам фальшь и ложь?..

– Странный ты человек! Можешь отдыхать, если желаешь? А что постели нет, то привыкай, дорогой, осваивай целину пола.

 

*********

 

Посмотрел Павлик на свои часы, полвторого. Ваял свою наволочку, положил в углу кабинета и растянулся на чистом полу. А следователь сидит, пишет и пишет. Вереница мыслей одолели голову и мешают уснуть: «Удивительно, – думает он, – неужели командир дивизиона не заступится за меня? Как он всегда любовался в открытый люк башни, когда я пушку заряжал во время боевых занятий. А командир бронекатера, какая шкура? Личную обиду превратил в «контру». Где твоя совесть, душегуб? А теперь судить будут!.. О позор, позор!.. У-у-у…. и на родине узнают? … Ой-ой-ой!.. Нет!..  Н е бывать этому! Никогда не напишу на родину, пусть меня считают без вести пропавшим… А за что?.. За что судить?»

Всё же молодость и усталость взяли своё, и он уснул. И снится ему, что он один рулит ветхим деревянным корабликом в открытом разбушевавшемся море. Долго малютку бросало громадными волнами, и не выдержала ветхая посудина разгневанной стихии, потонула. Набежавшая мощная волна подхватила Павлика и как пушинку выбросила на песчаный берег. У самого берега, где очнулся, пунцовые ягоды. Иванов обессиленный потянулся губами к созревшим плодам… В этот миг он почувствовал грубые толчки в бок.

– Вставай!.. Вставай!..  Что зазноба приснилась, что часто целуешь во сне?.. О любимой забывай!..

Не проглотив ни единой ягодки, открыл глаза и увидел, его носком ботинка грубо толкает следователь.

– … Ишь разоспался? Как в гостинице! Поднимайся, поехали!..

У входа в штабной корпус кавалирийской дивизии поджидает рычащая трёхтонка. Следователь сел в кабину к шофёру, а Павлику велел лезть в кузов машины.

За Камень-Рыболовым, по оврагам и холмам – движутся в полном боевом пехотные части, сопровождаемые артиллерией и дымящими походными кухнями, в направлении маньчжурской границы. Загрустил Павлик: «Значит и здесь скоро вспыхнет потасовка, но, по всей вероятности, без меня».

Набежавшим порывом ветра рвануло с головы бескозырку, подбросило метров на пять, потом швырнуло на укатанную пыльную дорогу и покатило как колобок.

В томительном ожидании поезда на станции Манзовка, арестованному кажется, что на него все смотрят, особенно без головного убора. А тут как на зло подошла к следователю знакомая, бывшая одноклассница, и он начал петушится перед ней, что везёт арестованного краснофлотца. А Павлику так стыдно слушать это кичливое хвастовство, что он готов сквозь землю провалиться, и он сидит не шелохнётся. «О-о-о…, какой позор, какой позор!.. Куда же он меня везёт?.. – мучается в догадках подконвойный. - На базу флотилии, на гауптвахту или в штрафную?.. Там говорят очень тяжело, земляные работы, норму спрашивают, издеваются, бьют. А за что?.. За что меня преследуют?.. Я же ни чуточки не виноват!..»

– Ты бы купил себе махорочки? Предлагает следователь своему подследственному.

«Интересно почему он предлагает купить махорочки? Разве я не в состоянии купить себе папирос?» И хотя Павлик постоянно курит « Беломор», но купил себе две пачки «Казбеку», мол, и мы не лыком щиты.

На вокзале в Хабаровске следователь вызвал по телефону легковую машину. Приятно уселись на мягких сидениях, машина плавно покатила по улицам Хабаровска.

Такое блаженство, ехать в легковой машине Павлик испытывает первый раз в жизни. День выдался жаркий, солнечный, единственное облачко, словно лебедь повисло над городом комом ваты. Высокие кряжистые деревья изредка слабо шуршат своей зелёной листвой, лаская своей пленительной красотой. С Амура порывами доносит влажную прохладу, щекоча приятно нос. « Вероятно, на базу флотилии везёт меня, на гауптвахту» – вновь подумал Павлик. Но машина резко остановилась у высокой, решётчатой (ограды) тюрьмы. У следователя мигом исчезла приятная улыбка, он выскочил из машины, как рысак, обежал её, открыл дверцы и скомандовал:

– Арестованный Иванов выходи из машины! Руки назад, по сторонам не рассматривать! При попытке к побегу применяю оружие без предупреждения!.. Следовать вперёд!!!

 

*********

ТЮРЬМА.

В КАМЕРЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

Как дело измены, как совесть тирана,

Осенняя ночка черна…

Черней этой ночки встаёт из тумана

Видением мрачным тюрьма.

Кругом часовые шагают лениво;

В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздаётся протяжно, тоскливо:

– Слушай!..

 

И.И. Гольц- Миллер

 

Павлик успел рассмотреть большое кирпичное здание с деревянными козырьками над решётчатыми окнами. Только теперь он почувствовал тяжесть своего положения: «Так вот куда он меня вёз? За что же так сразу в тюрьму? Я же невиновен! Я же совсем , совсем невиновен!..». Следователь показал какие- то уже давно заготовленные пропуска и обоих впустили внутрь тюрьмы. В дежурном помещении он показал иные бумаги, по приятельски отпустил реплику дежурному, как старому знакомому: « Принимай пополнение!» Получил расписку о сдаче единицы, и ушёл. Дежурный завёл Павлика в мрачный кабинет и сдал надзирателям – великанам: « Обработать и отправить в камеру политических», – приказал он. Губатый, смахивающий на гориллу надзиратель, недовольно вырвал из рук Павлика наволочку, негодуя, что помешал играть в шашки на щелчки, выложил всё на стол и принялся внимательно всё осматривать и ощупывать. А те два двинулись на Павлика, один из них взял на столе большущий нож в руку. У Павлика сердце в пятках очутилось: « Сейчас будут ставить тавро или клеймо», и теряется в догадках, где будут ставить? Читал он в какой-то книге, а где и в какой не запомнил. Великаны подошли вплотную. У Павлика в глазах помутилось, он так испугался, что не может даже рот открыть, чтобы возразить: « Как же так? как же так?.. - хочется крикнуть ему. - Не ставьте это позорное клеймо! Может, меня ещё оправдают! А тавро останется на всю жизнь!..».

– Снять ремень!.. – услышал он грубый голос.

« Вероятно на ягодицах, – мелькнула мысль в голове новичка. - Ну, это ещё не беда!» И дрожащими руками робко и поспешно подал великану ремень.

– Снимай часы! – Пробасил второй голос.

А третий, как мясник, теребит содержимое наволочки. Дико и странно кажется новичку: папиросы « Казбек» разламывает пополам, разворачивает мундштуки и внимательно их рассматривает, а половники с табаком кладёт в отдельную кучку, превращая их в сигаретки: « Неужели им не известно, кто я?.. Неужели они за шпиона меня принимают? И тот… тоже… называется следователь, а ничего не разъяснил здесь!» Покончив с папиросами, распечатал обе банки тушёнки, которые сунул на бронекатере в наволочку старшина Храбров, и переложил в черепковую миску. Даже сливочное масло, которое превратилось в жижу, тоже переложил в черепковую миску, а красивую чашку ласково осмотрел со всех сторон и реквизировал в свою пользу. А эти два не собираются ставить клеймо к великой радости новичка. Они, как мясники, пообрезали ножом все пуговицы на брюках и форменке, отобрали форменный воротничок, деньги из кармана, заставили разуться, осмотрели внутри ботинки – и долго просматривали каблуки, ощупали одежду сверху донизу, особенно с большим пристрастием прощупали пояс брюк. Павлик стоит как спутанная лошадь, обеими руками держит за бока флотские брюки, чтоб не спали с бёдер. После тщательного обыска постригли наголо, потом принялись марать в чёрную тушь пальцы и прикладывать на бланк по одному, потом все рядышком и вдобавок большой внизу – вначале правую, а потом левую руку. Затем прикрепили номер на груди и сфотографировали в анфас и профиль.

– Всё! – вздохнул великан. - Обработали слава аллаху!

– Бери свою наволочку и следуй за мной! – велит надзиратель, сверля новичка противным взглядом.

– Я не могу! – За всё время обработки облегчённо выговорил Павлик, соображая, что всё страшное, чего он с ужасом опасался- позади. - у меня руки заняты.

– Вот ещё моряк в ракушках!.. Ха-ха-ха!!! – словно в бочку захохотал верзило.

– На бечёвочку, завяжи одну строну своих задрипанных моряцких брюк! – отрезал он коротенький конец.

Одну сторону завязал, вторую затянул за пояс, взял наволочку в руку и тихо спросил:

– А часы и ремень?

-Ишь, ты такой грамотный?

-А на вид Алёша! – ворчит зубатый надзиратель.

– Сидоров, выпиши ему квитанцию, заткни ему глотку! –

-Она ему нужна, как мёртвому припарка. Всё равно пропадёт всё в каптёрке, салажонок!..

В пустом коридоре в полумраке стоит жуткая тишина. В другом конце коридора вывели из камеры заключённого. Когда тот приблизился, сопровождающий Павлика зарычал: « Стать лицом к стенке!..». Новичок прилип к гладкой панели коридора, даже глаза зажмурил, чтоб не видеть, кого ведут. Ему кажется, это сопровождают великого преступника и конвоирующий афериста наблюдает, будут ли арестанты тайные знаки подавать друг другу или моргать друг другу таинственно от конвоя. Уже провели того арестанта, а Павлик не отрывает лицо от шаровой (стенной?) панели: « Следовать дальше!»- командует сопровождающий верзила. Не доходя к концу коридора, надзиратель повёл своего арестанта на второй этаж. Подвёл к камере, открыл дверь и грубо втолкнул новичка в камеру, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Павлик воображал себе, что в камере тюрьмы сидят заросшие, бородатые, грязные, голодные, полуозверевшые тощие люди, смахивающие на людоедов или дикарей – и кормят их чем-то таким, что они все такие, как тени, истощённые и слабые. В этот миг, когда его втолкнул надзиратель в камеру, он ждёт вот- вот на него набросятся, как стая голодных тощих волков, схватят эти жалкие харчишки и раскромсают в один миг, грызясь между собой, как бешеные собаки. « Нет! Дудки! Я не позволю над собой издеваться, у меня достаточно сил, я буду сражаться с ними до последней капли крови!». С такой мыслью он влетел в камеру, еле удержавшись на ногах от внезапного толчка надзирателя, полученного в спину. Посмотрел камеру, все сидят на своих местах, никто никаких признаков не подаёт, что собирается напасть на вошедшего новичка, да и выглядят чище и аккуратнее, какими их новичок представлял. Двое сидят, играют в шахматы, которые вылеплены из ржаного хлеба, кто лежит, скучает, кто сидит, грустит.

– Здравствуйте!.. - говорит, бодрясь вошедший.

– Здравия желаем морскому пополнению! – оторвавшись от Шахматов партии, ответил лет под шестьдесят боевой старикашка.

Павлик, не спеша, осторожно подошёл к столу, ещё сомневаясь в увиденном собственными глазами. Выложил из наволочки все свои продукты на стол, В камере с интересом наблюдают, что это морячок вытворяет? Даже пожилой старичок отвлёкся от своей печальной позиции в шахматной партии.

– Ну-у-у!.. - сверкнул новичок сияющими глазами. Налетайте! Угощайтесь морским пайком!.. - и расплылся в блаженной улыбке.

К великому удивлению морячка никто не налетает.

– Не туда ты попал морячок! – бросил играть в шахматы, поднялся с койки и подошёл тот самый, что поздоровался с Павликом. К столу подошли и окружили почти все последственные камеры. - Если бы ты попал к уголовникам, там бы тебя как белку обработали и наволочки не оставили бы, а здесь…- и не договорил этого страшного слова « контрики», глаза у него заблестели набежавшей слезой…- Побереги себе морячок харчишки, они тебе ещё пригодятся, а сигареток мы закурим, а потом махорочкой с тобой поделимся.

И когда пожилой дядя шахматист сказал: « А сигареток мы закурим!» все протянули руки к сигаретам, и что поразило Павлика, каждый строго берёт по одной сигарете.

– Давненько мы не курили» Казбеку», да ещё так коллективно, – говорит батя-староста. - Спасибо тебе морячок!

– Расскажи морячок, что там на воле? Как там на фронте? Остановили немчуру?

– Ой, братцы!.. Прёт немчура!.. Захватывают наши сёла и города. Ежедневно «Совинформбюро» сообщают: сдали то тот, то иной город после кровопролитных боёв. А что там творится на захваченных немцах территории, ужас! Пишут в газетах, увозят в Германию хлеб, скот, лес, оборудование, подростков, как мальчиков так и девочек. Везут эшелонами, везут машинами, посылают посылками, обирают до нага наших людей. Всё туда, пушки и смерть оттуда. И здесь братцы беда! Меня везли сюда из Камень-Рыболова, Я видел вчера собственными глазами, как наши войска в полном боевом с артиллерией и походными кухнями движутся в направлении маньчжурской границы. На свободе не поймут, почему это немца до сих пор не остановили, ведь смотрели кино, пели песни: «Кипучая… могучая, никем непобедимая…» и вдруг целые города сдают. Вот и всё, больше я вам ничего не могу рассказать!

– Собери свои харчишки в наволочку, а то мы тут заболтались – и подбери себе место. Правда, койки все заняты, но ты будешь первым кандидатом на освободившееся место, – распорядился староста камеры.

В камере стоят железные кровати одиночки, сдвинуты по две вместе, на них помещается по три человека. Кровати застелены байковыми казёнными одеялами, матросов и подушек нет, на кроватях вместо сеток сбитые доски, подстилают под себя у кого что есть.

Дядя Серёжа, староста камеры, сидит в этой камере уже четвёртый год. Ещё в бурные годы произвола « ежовой рукавицы» его арестовали. Он был директором какого- то завода, ему приписывают вредительство и шпионаж, и что удивительно не японского или китайского шпиона ему преподносят, а итальянского и германского. Он на следствии твердил лишь одно: «Я коммунист, поэтому не могу подписать фальшивые и ложные показания, и никто меня к этому не принудит, даже смерть!» Частенько его с допросов приносили к камеру избитого до потери сознания, а иногда по два три дня не попадал он в камеру подследственных, в карцере его морили. Частенько вместо лазарета с поломанными рёбрами или травмой головы, следователь отправлял его в сырой цементный изолятор, который обычно находится в сыром подвале да ещё с крысами. Кормили специально селёдкой, а потом, как водится в таких случаях, не давали воды попить. За это время следователь поломал дяде Серёже четыре ребра, затаврировал голову шрамами, но ничего не смог добиться от своего упрямого подследственного, хотя это было невыносимо мучительное время для него. Убедившись в бесполезности выбить из него «справедливые» показания, его перестали тревожить коварными допросами. Так он день за днём провёл в камере подследственных до начала войны. Дядя Серёжа местный и раз в неделю жена приносит передачу. Она не богатая, он сам так велит своему верному другу и спутнику жизни. Мне лакомства не нужны, носи мне сухарей, дешевеньких жиров, сахарку, луку от цинги и махорочки.

Это благодаря тому, что Дальний Восток далеко от Лубянки, не арестовали жену дяди Серёжи, и не попал он пока под закон о массовом беззаконии:

 

Постановление ЦИК СССР о изменении в уголовном Кодексе Союзных республик:

  1. Следствие не более десяти дней

2. Обвинительное заключение вручать за один день до суда

3. Дело слушать без участия сторон

4. Кассацию не допускать

5. Приговор высшую меру приводить в исполнение немедленно

Декабрь 1934 год

Второй старожил в камере Шевченко Иван. Ему лет тридцать пять. Служил в армии начпродом в чине капитана. В тридцать седьмом году, при массовых репрессиях арестовали и его, предьявили контрреволюционную агитацию (КРА). Вначале Ивана Ивановича и били, и в одиночках морили, и «стукачей» подбрасывали, но он упорно не признавал себя виновным и не подписал никаких показаний. Следователь и избивал жестоко, и умолял, чтобы он признал себя виновным: «Не могу же я тебя выпустить под чистую, садовая твоя голова, после того, как ты уже четыре года просидел в тюрьме?». Но Иван, как настоящий русский Иван, на своём стоит: «Я не виновен!». За четыре года тюремной « шулюмки», он так опустился, что даже променял своё место в камере богатому передачику за пайку хлеба и расположился на полу, между стенкой и крайней кроватю.

– Морячок!.. Морячок!.. Иди рядом со мной занимай место! Здесь хорошо, как в Крыму на пляже! Иди!.. Иди!..

Обидно морячку, что его на пол посылают, но ничего не поделаешь, люди хорошие, спорить и нахальничать не прилично с ними. Подошёл, положил свою наволочку, набитую пожитками, приспособил вместо подушки, прилёг, и после дорожных мытарств и кошмарных переживаний вскоре уснул, как убитый. Проснулся уже ночью. Сосед Иван не спит. Бодрствует. Да и как тут уснёшь: рядышком лежит простачок, не «тёртый» ещё, только, только с воли, у которого полная наволочка вкуснейшей «бациллы».

– Ну и дал ты храпака! – шепчет Иван.

– Да уснул крепенько, поспал сладенько. Неужели храпел? За мной такого ещё не замечали ребята.

– Да не очень, но похрапывал. Ну что же на новом месте приснилось?

– А-а-а… ни-че-го…

– Ты меня извини, – загадочно зашептал Иван, – хочу тебя предупредить, не болтай больше о войне, ни о чём-либо другом. У нас есть «стукачи» в камере, донесут «куму» , да ещё в искажённом виде и получишь лагерную статью.

– А что эти « стукачи», специально подброшены, сыщики?.. А кто это «Кум»?

– Нет, это не сыщики, это из нашего брата, есть ведь такие типы на свете, что собакой родился, псом и сдохнет. А на счёт « Кума», побудешь здесь, узнаешь, а пока ни с кем не говори на острые темы, а то влипнешь и за всю жизнь не расхлебаешься!

– Ну, спасибо тебе за предупреждение, – прошептал новичок.

– А ты выступал как заправский агитатор!

– Я ведь был отличник боевой и политической подготовки, а не халамы- баламы. Ну, давай спать!

Не спится Павлику, всё думает и думает: « Куда я попал? Что будет дальше? …- так и уснул, ничего не подумал.

Разбудил его громкий крик:

– Подьём!!! На оправку!!! Шевелись!..

Все поднимаются и быстро выскакивают в коридор. « Куда же они как угорелые бегут?- соображает новичок. - Или там что-то хорошее раздают?»

Шевченко Иван и ещё один истощённый поддели на палку парашу и понесли, сгибаясь под тяжестью. Новичок не может сообразить, что это творится. Но куда все, туда и он направился. Загнали всех в большую туалетную и закрыли. Здесь воняет ещё больше, чем в камере. Некоторые подследственные прячут что-то по щелям, а Шевченко, опрокинув кадку, быстренько поставил у самых дверей и тщательно ищет со своим напарником по таким же щелям чужие «заначки».

После оправки работники тюремной обслуги, как их называют подследственные «придурки тюремные», занесли кадку кипятку и поставили посреди камеры: « Пол будут мыть». - подумал новичок. Но зажиточные передачники принялись черпать этот кипяток из бочки, и с сухариками хрупать. А когда принесли сахарок и староста раздал по столовой ложке, настал общий момент чаепития. Часов в десять принесли баланду. Шевченко рад стараться, получил себе и своему соседу. Павлик попробовал и не понял, что оно такое, то ли суп, то ли борщ с зелёной капустой, то ли ещё что-то, приготовленное для свиней. После первой ложки на него напала невыносимая икота и он поставил черепковую миску на пол. И вспомнил песню: «Как загляну я в миску, одна капуста и вода, а под этою капустой, червяков одни стада…». А ведь в этой «баланде» черви не заведутся, здесь мясом и не попахивает».

– Ты что морячок кривишься, как понедельник на пятницу!.. Что «баланда» не нравится?..

– Нет! Она противная!

– Давай я «хлопну!»

– Бери.

И Шевченко через край миски в один момент выпил всю жижу, а что осталось на дне миски, с величайшим наслаждением выскреб деревянной ложкой, и с удовольствием вылизал по псиному, так что мыть нет надобности. И торжественно посмотрел на новичка: « Вот, мол, как надо расправляться с «баландой». В конце раздачи староста ему налил ещё полную миску за парашу. Иван и с ней разделался, даже не моргнув. С диким ужасом наблюдает морячок за проделками соседа. « Неужели и мне придётся так низко опуститься?» После «баланды» принесли паечки.

– Черти! – возмущается Иван. – Люди получают с ранья паечки, а здесь пока дождёшься, можно и «дуба» врезать.

Получил на себя и на наивного соседа и шумит на всю камеру:

– Получай «горбушечку» морячок!..

Новичок в недоумении взял её, рассуждая: « Чем же «горбушка» лучше серединки? Ведь всё равно пятьсот грамм». Но спросить об этом стесняется. А Шевченко доволен сегодняшним днём, принялся острить:

– Пусть мою ( КРА) заменят на карманную КРАжу!..

– А тебе не захорошит от этого?..

– Это его после седьмой порции «шулюмки» овеяло вдохновением!

– Налейте ему добавку с бочки!

– Ой, не могу братцы, дайте и мне «шулюмки!»

– Спокойно… спокойно господа арестанты, я могу ещё несколько мисочек врезать, не щадя живота своего. Ну, морячок!.. Теперь сходим на прогулку и будем ждать завтрашних «птенчиков».

– А каких птенчиков будем ждать?..

– Ха-ха-ха-ха! Вот темнота!..Что ты, не понимаешь что ли? Ну и даешь! ..Паечек ненаглядных, миленьких наших кормильцев.!

Павлик прилег и после кошмарных наблюдений уснул. На прогулку его не разбудили. Открыл глаза, камера пустая, только трое наблюдателей шарят по койкам, ощупывают все вещи, что-то тщательно ищут.

– Иголку нашел! – говорит один.

Павлик посмотрел – это у дяди Сережи забрали.

– ты чего не ушел на прогулку?

– Меня не разбудили, – машинально ответил лежащий.

– А ты знаешь, что днем спать запрещено?

– Да это новичок, – смеется второй надзиратель.

– Побудешь здесь, нанюхаешься аромату с параши, без опоздания будешь бегать! Петров, обыщи его!

– Еще и каркать будешь: «Дайте мне прокурора, нам не дают возможности свежим воздухом дышать! Знаем вас арестантов! –жужжит надзиратель, обыскивая новичка.

После прогулки дядя Сережа позвал Павлика играть в шахматы.

– О-о-о-… друг, да ты хорошо играешь в шахматишки!» – после десятка ходов определил дядя Сережа.

– Да, пальцы в рот не ложите, откушу! – смеется новичок. Помолчав немного, добавил, вздохнув. – За что и попал сюда.

– Вот что, морячок, – тихо зашептал дядя Серёжа, парень ты простой, наивный, понравился ты мне! Так вот слушай и запоминай, как говорят, мотай на ус. Пайку никому не отдавай, самому пригодится! Я вижу, ты парень простой и неопытный, а возле тебя, как юла, вьется Шевченко, подхалимничает, старается в душу к тебе залезть. Ты откуда сам?..

Из Харькова.

_ Вот видишь, помощи ждать неоткуда. В несколько дней твои крохотные припасы истощают, и потом будешь лапу сосать, как бурый медведь в берлоге. Я старше тебя и опытнее и от души предупреждаю, всего через несколько покушаешь свои запасы за мое почтение. Учти, поначалу будет трудно переносить голод, ох как трудно, пока жирок спадет. На воду будет тянуть, потом втянешься, легче будет. Но учти, цыган свою кобылу приучал к малой порции сена до тех пор, пока она «дуба» не врезала. Вот такая это привычка. О-о-о, я тебе проиграл?.. Молодцом морячок, сильно играешь! Ну-у-у, на сегодня хватит. Давай, отдохнем, вижу, ты не по мне, я люблю со слабыми играть, вот тогда я удовольствие получаю.

«Пойми их, уже валяясь в своем уголке, раздумывает новичок, – и этот хорош, и тот не плохой. Разберись тут! Да-а-а…, здесь надо ухо держать остро».

На третий день в камеру втолкнули рыдающего подростка лет пятнадцати.

– Я маме пожалуюсь, ее на нашей улице все боятся! Она и вас поколотит! Она сильная! Она и папку дубасит!

– Ну, перестань плакать, сынок! – хлопочет около него дядя Сережа, – Не надо! Вот придет твоя мама и все уладится. Как тебя звать?

– Ваня! – горько рыдая, отвечает мальчик.

– А за что тебя сюда привели?

_ На автобусной остановке, – хныкая рассказывает Ваня, – людей много собралось. А автобусы не ходят! Я же не виноват. Гы-ы-ы!.. Гы-ы-ы!.. Гы-ы-ы!..  Я и говорю… – и снова Ваня заливается искренней слезой.

– Перестань, Ванюша! Перестань , деточка! – гладит его по головке дядя. – Все выяснится! Все уладится! Скоро твоя мама придет и вызволит тебя! Ах, изверги! Ах, людоеды, детей начали сажать в тюрьму!

– А я им говорю, автобусы ходить не будут. Меня крепко-накрепко схватил за руку лейтенант, пехота замурзанная и в милицию привел: «Возьмите, – говорит, – паникера!» А мильтоны меня в тюрьму привели. Гы-ы!.. Гы-ы!.. Гы-ы!.. Ой, мамочка родная, выручай меня! Гы-ы!.. Гы-ы!..

Когда Ваня успокоился, более шустрые ребята принялись ехидно насмехаться над Ваней, разгоняя скуку.

– Ваня! А, Ваня! А кассацию будешь писать?

– Бросьте над ребенком глумиться! – прикрикнул дядя Сережа на остряков, любителей юмора.

– А зачем она, кассация? – спрашивает Ваня.

– Чтоб из тюрьмы выпустили! – говорит юморист.

– Проси бумаги у надзирателя, говори на жалобу или на закрутку козьей ножки дяде Сереже! – смеется очередной остряк.

– Откройте! – стучится Ваня. - Дайте бумаги на кассацию или на закрутку.

– И чего вы смеетесь над ребенком. – возмущается давно попавший журналист. – Кассацию пишут осужденные.

– Да это же бесплатное представление, разрядка мозгов! Что нам со скуки все время чахнуть? – говорит шутник.

– Да вы не на политиков, а на уголовников смахиваете! – бесится журналист.

Ой-ой-ой!!! Я дарю тебе эту проклятую тридцать пятую украинскую статью…. Да я с величайшим удовольствием поменяю свою политическую на любую уголовную, даже на несколько уголовных статей! Слышишь ты, политик! На л-ю-б-у-ю!!!

Ваня, несмотря на уговоры дяди Сережи и несмотря на угрозы дежурного надзирателя, стучит и стучит в дверь.

– Ну, чего барабанишь? = грозно шумит надзиратель в волчёк.

– Дайте бумаги, я кассацию писать буду!

– Отойди щеня от двери, я тебе дам кассацию!..

– Ваня, Ваня иди ко мне!.. Иди скорее! – зовет староста.

– Сейчас я тебе, щенок, дам кассацию! – звонко гремя ключами, шумит надзиратель. Открыл дверь и гневно влепил звонкую пощечину мальчишке. –Вот тебе кассация, поросенок задрипанный! Заморю в кандее!..

Ваня шлепнулся на пол, горько рыдая.

– Ну, вот! Добились задрипанные юмористы, сами в кустах, а юноша за ваше саркастическое веселье расплачивается своими боками! – осыпает журналист упреками весельчаков.

_ Маменька родная, меня здесь бьют! Ой – йой-йой!..

– Ванечка, иди ко мне! Иди голубчик! – неустанно зовет дядя Сережа.

– Не пойду. Гы…Гы-ы…Гы-ы… Все вы здесь арестанты! Я домой хочу! Я буду кассацию писать! – и беспрерывно рыдая, вновь принялся стучать в дверь.

– Ну что, репей, еще просишь плюх? – сверкая злыми глазами бесится надзиратель.

– Нет, я не плюх прошу, а бумаги на кассацию.

Все в камере грохнули бурным смехом, в том числе и журналист.

– Вот еще баран рогатый! Разуй глаза, это тебе не новые ворота, а тюремная дверь с волчком! Видишь, сморчок? – но смотрит, что в камере все хохочут, посмотрел на мальчишку и покровительственно пробормотал. – Сейчас принесу!

Через несколько минут вбросил в волчок дежурившему у двери Ване чистый лист бумаги.

– Кому же ты будешь писать? – спрашивает юморист.

– Начальнику!

– Ванюха! Напиши прошение дяде Сереже, приложи пол-литровку, он разберет!

– Или его разберет! Ха-ха-ха!!!

– Пиши прошение на деревню дедушке Мазаю!

– Написал, Ванюха? Вот за это тебя хлопнуть!

– Так, трах! И ваших нет!.. – и навел на Ваню активный шутник два пальца.

Ваня быстро порвал свою писанину и снова залился слезами. А Шевченко принялся подбирать клочья бумаги. С этого дня шутники каждый день устраивают увеселительные представления: то пайку отдай, она тебе большая, ты ребенок, а получаешь взрослый паек, она черная и невкусная, то покурить подсунут с серой в окурке, то зарабатывая освобождение, просидит часа два на параше, в чем мать родила. Дядя Сереже сначала заступался за него, возмущался, а потом махнул рукой, как на неуправляемого. После ему дали четырнадцать лет, как антисоветскому агитатору и паникёру, а также за то, что он плевал в реку Амур, как диверсанту, который хотел отравить весь Хабаровский край.

********

На следующий день втолкнули в камеру солдата и кончилась спокойная жизнь в камере.

– За что пехота попал?

– Анекдот про Сталина рассказал.

– Ну, браток солдатик, пахнет тебе « на полную катушку»!

Потом вбросили сразу троих за один анекдот.

– Ах, ребята, ребята! Ужасно плохие ваши дела, – журит их дядя Сережа. - Групповая агитация вас ждет, 58-11, да еще в военное время, это не шуточки. Могут запросто в расход пустить.

Дальше с каждым днем принялись вбрасывать в камеру еще и еще новеньких: пехотинцев, артиллеристов, кавалеристов, рядовых в лётной форме и морячков, кроме рядовых иногда попадаются и старшины. Уже под койками не хватает места, уже на двух койках по шесть подследственных помещается – и все за антисоветскую агитацию. Тот слово сказал, тот анекдот рассказал, а один морячок даже за антисоветский выпад влип на семь лет: «Играли в кубрике в домино, – рассказывает он, – у меня партнер был старшина второй статьи мотористов, мне захотелось высморкаться, а нас на мониторе, братцы, чистота, не чета этой. Я вынул из карманчика робы, на котором пишутся номера боевой части, так вот вынул из карманчика брошюрку, в которой написано: паникеров под ноготь, очистить Армию и флот от чуждых элементов, культурно высморкался в нее и спокойно выбросил в иллюминатор. Поверьте, братцы, без всякой задней мысли я это сделал. На следующий день меня арестовали по доносу старшины мотористов, за то, что я плевал в речь Сталина. Ох, как обидно, братцы!

– А я сказал, что неправильно назвали улицу «Советская», другим-то улицам обидно, что их не назвали «Советскими».

Ну, голубчик, за это и «Шлепку» могут преподнести в военное время! – говорит знаток уголовного кодекса Шевченко Иван.

На восьмой день вызвали Павлика в дежурку и дали подписать двести шестую статью. С величайшей радостью он её подписал. Наслушался в камере о пятьдесят восьмой, а тут такая фортуна улыбается: «Пусть любую преподносят, только бы от этой проклятой откарабкаться».

– – Десятого суд. - сообщил исполнитель. - Дядя Сережа! Дядя Сережа! Какая радость, я иную статью подписал! Ура-а-а! Прощай украинская тридцать пятая, статья проклятая! – сообщает с порога камеры наивный Павлик.

– Какую же иную ты подписал? – сомневается староста.

– Двести восьмую! Ура-а-а!

– Эх, вы, зелень, зелень! – и глаза его заблестели влагой. – Зачем вам столько собрали здесь? «Контрики» вы мои, контрики! Мальчишки вы мои дорогие! Как же с вами жестоко расправляются! Наивные вы, дети мои! Это ты подписал статью об окончании следствия, и не двести восьмую, а двести шестую, к этим вещам надо внимтельно относиться, а то подпишешь что-то такое, что всю жизнь будешь кашлять. А пятьдесят восьмая, к сожалению, осталась в силе.

Загрустил Павлик

– Иди, в шахматишки сыграем, развеем грусть-печаль. И послушай мой совет: тебя все равно осудят, положись на мой опыт. Сейчас военное время и не для того вас сюда столько собрали, чтобы отпускать назад. Вспомни воззвание Сталина: «Болтунов под ноготь!». В мирное время не очень-то разбирались, а теперь тем более. Я тебе советую на суде признать себя виновным, это на срок не повлияет, наоборот, это смягчающее обстоятельство, а когда отсидишь одну треть срока, будешь иметь право писать помилование. Учти, к тому времени война кончится и будут по-иному смотреть на новоиспеченных «контриков», а кто не признает себя виновным, тот не имеет права писать о помиловании.

– Добро. Я подумаю над вашим советом.

– О-о-о! Да ты сейчас не в форме! Мат тебе! Подсидел я тебя! Подсидел! Эх, ты! «Рассеянный с улицы Бассейной!». Иди отдыхай. Вижу, тебе не до шахмат!Учти, впереди тебя ожидает много тяжелых минут, но не унывай, будут и положительные денечки, какие твои годы?

В конце дня забрали из камеры солдата, который с азартом рассказывал о войне, что скоро с такими темпами отступления наших войск, немчура захватит Москву.

– Странно, – шепчет Иван, – никого из камеры не вызывали за время нахождения солдата в камере, а донесли. Вот морячок, подумай хорошенько, как легко можно загреметь в режимные лагеря!

Долго Павлик не спал в ночь на девятое августа: «Завтра суд. Какой же будет приговор? Что день грядущий мне готовит? А может оправдают? Ведь я же не виноват ни в чем! Нет! Засудят! Как пить дать засудят! Прав дядя Сережа, вон сколько нагнали за эти дни «болтунов», даже и «контриками» уже не величают. О, проклятый Гитлер! Сколько горя ты принес в нашу страну, не только там на фронте, где солдаты гибнут, защищая Родину, но и сюда это горе заглянуло, аж на Дальний Восток, и мы твои жертвы проклятый динозавр!», Вон Иван рассказывает, что с 39-го до самого начала войны 41 года «контриков» запрещали называть фашистами, они же были друзьями Сталина, а сейчас поносят не только фашистами, но и Фрицами и Гансами, Гебельсами и Герингами нашего брата «контрика».

-Ваня, а Ваня! Ты спишь или нет?

– Нет, не сплю.

– А что будет тому солдату, которого из камеры забрали?

– Что? Или шлепнут, или в лучшем случае лагерную статью пришьют и в режимный лагерь отправят. А там брат, не мед, конвой невыносимо жестокий, всех зеков нумеруют, работа адски тяжелая, нормы лошадиные, да лучше об этом не говорить, еще и нас подслушают, здесь и стены проклятые уши имеют, уж одного того, что мы с тобой шушукаемся, достаточно, чтобы намотать десятку. Такое время дорогой. В общем, его ждет четырнадцатый пункт пятьдесят восьмой статьи Уголовного кодекса РСФСР, одним словом саботаж.

– И откуда ты весь кодекс знаешь? И о всех лагерях, и о режимных, и о штрафных.

-Ха-ха! А меня освободить и без всякой подготовки можно следователем или прокурором ставить. А ты думаешь, я только парашу способен носить? Да у меня высшее образование! Эх, милок, когда-то в моем распоряжении находилось много обмундирования и продовольствия. Ох, харчишки, вы харчишки, сколько тушенки было, целые ящики, а сейчас хотя бы одну баночку. Теперь получишь эту «птюшечку», и такая она вкусная, влажная, тюремная, ржаная, пополам с отрубями паечка. Я на воле шоколаду не пробовал вкуснее этой паечки. Что ты хочешь? Только меня посадили, жена отказалась: « Не желаю, говорит знаться с «врагом народа»! И хотя бы мерзавка одну передачку принесла. А прожили вместе пятнадцать годиков, сыну четырнадцать сейчас. Поэтому я не подписываю никаких бумаг. Я не враг народа! Никому я не враг! Я не «контра», как меня поносит следователь! Пусть меня сгноят, умру я здесь, но не подпишу сам на себя ложных показаний. Чтоб не падало в будущем пятно на моего сына. Эх, сыну, сыну, знал бы ты, что твой отец тюремную парашу таскает за миску баланды…- и отвернулся от Павлика и горько рыдая.

Павлик не знает, что ему делать, как успокоить своего тюремного друга. И он молча лежит, переживая. Иван немного успокоился, продолжил:

– Люди ларек получают ежемесячно, а у меня на лицевом счете ни шиша нет. Все жене до копеечки отдавал. Был чеснягой, таким же, как ты: « Не надо мне обмундирования, оно мне в коленках жмет!» – передразнивает Павлика Иван. - Вот побудешь здесь, полежишь на голом полу, похлебаешь баландочки, узнаешь, нужно ли обмундирование или не нужно.

Помолчали. Потом снова продолжил изливать свое наболевшее, а Павлик молча слушает.

– Четыре года «птюшечка», «птюшечка», «птюшечка!» Да разве тебе понять всё это? Это всё надо пережить, на своей шкуре испытать, прочувствовать, вот тогда поймёшь. Ты вот и на прогулку не всегда ещё изволишь ходить, ты ещё не осознал, что такое свежий воздух, а я до того пропитался этой вонью, что выйду во двор тюрьмы, и то на полчаса этого блаженства, даже свежим воздухом арестанта ограничивают – и еле ноги назад тащишь, а по телу разольёться действие кислорода. Вернёшься в камеру и как пьяный сделаешься от влияния прозрачного чистого воздуха, который блаженно вдыхал. Заползёшь в камеру, ляжешь и думаешь «До чего же ты дорога воля – волюшка!»

– Ваня, если я не вернусь сюда после суда, получишь мой ларёк, на который я записался, у меня там есть рублей пятьдесят на лицевом счету.

– Вернёшься, вернёшься! Куда ты денешься? И вещички не забирай с собой и паечку оставь. Знаешь? Получишь срок – невыносимо тяжело будет на душе – и хотя червячка заморишь – и то в виде похмелья после приговора.

– Да я и сейчас проголодался, что буханочку съел бы, не огладываясь, да вот вопрос где её взять? – Помолчали. – А чего тебя Ваня так долго не судят? Неужели из-за того, что ты не подписываешь показаний?

– Я же не такой как некоторые, не успел попасть в кабинет следователя, уже раскис, подписал показания и через десяток дней суд… А меня не за что судить! – не на шутку разозлился Иван, словно в чём-то и Павлик виноват, что его здесь маринуют. –А сижу я потому, что много бюрократов, подхалимов, кляузников, бумагомарак и всякой дряни на свободе раздольно разгуливает.

– Тише там нойте, раскудахтались! Спать не даёте – уже за полночь! – проворчал кто-то недовольно во мраке дежурной лампочки.

– Вот видишь, я тебе говорил, что мы договоримся до саботажу, спать, спать!

Немного позже, для разгрузки тюрьми в военное время, всем этим, кто не подписывал показаний и не признавал себя виновным, без разбора и вызова в трибунал, дали заочно какую-то чудную статью (ОСО), потому что в пятьдесять восьмой не хватило четырнадцати пунктов,. Всем преподнесли по десять лет, по пять поражения и пять ссылки – и узнали они о своём сроке, что приговорены только тогда, когда их отправляли на дальний этап:

То дождь, то снег, то мошкара над нами,

А мы в тайге с утра и до утра,

Вы здесь из искры возводили пламя –

Спасибо вам (т. Сталин) я греюсь у вашего костра.

Юз Алешковский.

Еще что-то бормотал Иван, изливая чувство обиды на свою судьбу, но Павлик уносился своим сознанием куда-то далеко- далеко, и лишь в пять часов его кошмарный сон потревожил противный оклик:

– Подъем! На оправку! Шевелись!

Это наступил день суда. За эти десять дней, проведенных в следственном изоляторе, Павлик успел изрядно отдохнуть после напряженных боевых и политических занятий на бронекатере, дневных и ночных тревог и бесконечных вахт на катере и камбузе коком. Успел и надуматься за эти дни так обо всем увиденном, услышанном и пережитом, что глубокая морщина, изгибаясь, как кривая дорога пролегла по лбу на двадцать третьем годике жизни. Уже не противна тюремная баланда, но еще хватает силы воли оставлять пайку и съедать после двенадцати. Долго тянутся минуты в ожидании вызова в суд. Уже сахарок проглотил и баланду похлебал, а паечка лежит в наволочке, хочется и ее съесть, но: «После суда будет как похмелье!»- так сказал опытный тюремный друг Ваня, и Павлик его слушает беспрекословно.

Во втором часу после полудня открылась дверь и появился долгожданный надзиратель.

– Ни пуха, ни пера тебе, морячок! – напутствует дядя Сережа.

– Спасибо вам, дорогой «Батя», будьте здоровы – ответил Павлик.

Павлик не теряет надежду, что его освободят. «Пусть все мои шмутки Ивану останутся, он много горюшка хлебнул, а я на воле как-нибудь выкарабкаюсь!» – и перешагнул порог камеры с улыбкой навстречу своей злодейке судьбе.

Во дворе тюрьмы поджидает рокоча черный ворон. Втолкнули подконвойного из общего коридорчика в открытую конвоирами камерку, посадили на сидение и захлопнули дверцу. Машина зарычала, словно ей бензину не хватает и покувыркала по ухабам мостовой. В камере тесно, темно и невыносимо жарко. Пот обливает лицо, плечи, грудь и в скором времени одежда напиталась влагой собственного пота, а машина трясется и трясется по дорожным выбоинам. Порой подконвойный ударяется головой в крышу будки и ничего не может поделать, негде зацепиться для устойчивости, да и не знает, где тряхнет, а когда плавно будет катить, ведь в камере даже крохотного окошка нет. Кажется этой тряске конца и края не будет: «Неужели задохнусь? Где же конвоиры? Хотя бы чуть-чуть дверцу приоткрыли». Наконец машина стала. Приоткрыв дверцу, конвоир скомандовал:

– Подконвойный выходи!

От переутомления, жары и спёртого воздуха в этой собачьей будке помутнели глаза, и только когда протер их, то рассмотрел, что это штаб Амурской Краснознаменной флотилии, а рядышком учебный отряд, в котором он проходил подготовку к плавсоставу.

Предупреждаю!.. - зычно зашумел конвоир, который при нагане, а тот, что молчит – с трёхлинейкой. - В пути следования никуда не отклоняться, по сторонам не рассматривать, шаг влево, шаг вправо, считаем за побег и применяем оружие без предупреждения!..

Метрах в двадцати от штаба флотилии стоит длинная скамейка, на неё и посадили подконвойного. Старший конвоир ушёл доложить, что подсудимого доставили. Солнце жжёт по-августовски. Небо прозрачное, изредка ветерок доносит приятный прохладный воздух с Амура, нарушая царивший покой зелёной листвы в кронах деревьев. Арестант вытер мокрым рукавом фланелевой блузы пот с лица, одежда тоже заметно парует. Рядом со штабом флотилии стоит длинный одноэтажный кирпичный корпус, смахивающий на барак. Оттуда что-то адски приятно, до потери создания ароматное приковывает к себе внимание голодного подконвойного, неповторимым запахом щекочет чувствительный нос: «Там вероятно сейчас заправляют жаренным луком флотский борщ. С каким бы наслаждением я сейчас чистил бы по наряду картофель, как бывало заставляли всем отделением чистить в учебном отряде, лишь бы дали похлебать флотского борща, а на закуску рисовой каши». По утоптанной дорожке между штабом и скамейкой, на которой сидит арестованный, беспрерывно снуют береговики. Стыдно Павлику сидеть под надзором конвоя и под осуждающими взглядами моряков. А дымящий камбуз так раздражает разгоревшийся аппетит, что желание утолить голод даже стыд поглощает. Арестант мысленно собирается остановить прохожего морячка и попросить хлебушка и табачку. «Вот этого спрошу! Нет вот этого…» Но и конвоя страшно, и просить уж больно стыдно. Так печальным взором, не меня позы, он глазами встречает и провожает прохожих краснофлотцев.

Рядом на заросшей заброшенной клумбе алеют разнообразные усыхающие цветочки – и никто за ними не ухаживает, и никто их не поливает, здесь тоже отражается эхо пожара войны. Но Павлика влекут совсем не цветочки, его свежий ветерок иногда так пьянит, и как магнитом тянет туда смотреть на злополучный камбуз. «Какой же я лопух, надо было съесть свою паечку, не так бы казнил этот камбуз. О-о-о… про-к-ля-тье!!! О, мамочка родная!.. Какая казнь,.. Скорее бы увели с этого места, здесь можно рассудок потерять, от этого несносного аромата флотского борща».

Наконец появился второй конвоир, и казнь кончилась. Подсудимого завели в небольшой кабинет на первом этаже, только сел, раздалась команда:

-Встать!!! Трибунал идёт!!!

Тройка трибунала чинно прошла за нарядный стол, покрытый бархатной скатертью, и пристойно уселись рядом, а за маленьким столиком уселся главный старшина, вероятно секретарь.

-Вы знакомы с делом?.. - обратился средний к воентехнику второго ранга.

-Да. Да!.. - утвердительно помотал он головой.

После того как средний прочитал состав трибунала, по какой статье и пункту обвиняется подсудимый, и обратился к подсудимому:

-Вы не отрицаете своих показаний, подписанных вами на следствии.

-Не отрицаю! – ответил Павлик.

-У товарища капитана будут вопросы?

-Нет!..

Что-то писал средний, потом пошептались между собой и военюрист второго ранга предоставил последнее слово подсудимому.

Павлик встал, гордо выпрямился, ему дико и странно кажется, ещё не было суда, а уже последнее слово предоставляют: «Почему они не выясняют, как это получилось? Умышленно или нет? Почему именно так, а не иначе?.. Хотя бы для приличия зачитали, за что же меня обвиняют? За что меня гражданства лишают?.. А то… Товарищ воентехник второго ранга, знакомы с делом или нет? А может он и не знакомился с этим делом, может с похмелья некогда было, вон нос красный, следовательно, бухарик. А теперь подпишется, и кашляй Павел Иванович в каторжных лагерях! Эх вы!.. Люди, люди!..» – и защекотали нервы, взбудоражились какие-то внутренние силы. И вообразил Павлик себя несправедливо обиженным: «Нет!.. Я не буду просить пощады, у этих вельмож, не дождётесь, пусть, хоть в бездну бросят меня!..»

-Я прекрасно понимаю, вы меня несправедливо засудите! Вы даже не опрашиваете меня, как я умудрялся проводить политику Плеханова среди краснофлотцев? Сколько вы дадите, два или три года, мне всё равно! Я не хочу жить на свете врагом народа!.» – конвоиры встрепенулись, зашевелились, разгоняя дремоту. А подсудимый, войдя в роль, продолжает ещё в камере бессонными ночами заученную цитату: «Жизнь я люблю! Жить я хочу! Но существовать не буду! Прошу дать мне расстрел!.. Я сказал всё!..»- и сел, не ожидая разрешения.

В это время когда Павлик садился, тройка трибунала подхватилась, как ошпаренная кипятком, и стоят все в замешательстве. Последнее слово подсудимого ошарашило их, как гром в ясный день. Но не долго находились в шоковом состоянии, опомнились, сели – неприятно переглядываясь между собой. Посидели. Пошептались и военюрист 2-го ранга объявил:

ПРИГОВОР

ИМЕНЕМ СОЮЗА СОЦИАЛИСТИЧЕСКИХ РЕСПУБЛИК

9 августа 1941 г. г. Хабаровск, База АКФ

Военный трибунал Амурской Краснознамённой флотилии в составе: Председательствующего – военного юриста 2 ранга ФОНАРИКОВА,

Членов: капитана ХАЛИМОН и воентехника юриста 2 ранга САБАНЦЕВА,

при секретаре глав. старшине Белове, рассмотрел в закрытом судебном заседании дело по обвинению бывшего краснофлотца Н-ского соединения АКФ Иванова Павла Ивановича, 1919 г. рождения, уроженца д. Базалеевка, Печенежского района, Харьковской области, по происхождению из крестьян, по соцположению рабочего, по национальности украинца, беспартийного, образование в объеме семи классов, на военной службе добровольно с 1939 года, ранее не судившегося, – в преступлении предусмотренного ст. 58-10 ч.1 УК РСФСР,

УСТАНОВИЛ НИЖЕСЛЕДУЮЩЕЕ:

 

Подсудимый, будучи антисоветски настроенным, систематически проводил среди личного состава части контрреволюционную агитацию, а именно: за период с августа по декабрь месяц 1940 года, а также в феврале и апреле месяцах 1941 г., в разное время в беседах с военнослужащими, направленными против мероприятий ВКП(б) и Советского правительства по укреплению обороноспособности нашей страны, а также по укреплению трудовой и военной дисциплины и возводил контрреволюционную клевету на условия службы в Красной армии.

Также в ноябре месяце 1940 г. в разное время, подсудимый Иванов в беседах с военнослужащими возводил контрреволюционную клевету на советскую печать и восхвалял армию одного из капиталистических государств.

На основании изложенного военный трибунал признал ИВАНОВА винновым в контрреволюционной агитации, т.е. в преступлении, предусмотренном ст. 58-10 ч.1 УК РСФСР, а потому руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК РСФСР,

П Р И Г О В О Р И Л:

ИВАНОВА ПАВЛА ИВАНОВИЧА на основании ст.58-10 ч.1 УК РСФСР лишить свободы сроком на восемь (8) лет, с отбытием в исправ.-трудовых лагерях, с поражением в правах предусмотренных ст.31 п. «а» УК РСФСР сроком на три (3) года.

Срок наказания осужденному Иванову исчислять с 29 июля 1941 года, т.е. с момента предварительного заключения под стражу.

Приговор может быть обжалован в кассационном порядке в Военную коллегию Верховного суда Союза ССР через военный трибунал АКФ в течение 72-х часов с момента вручения выписки из приговора осужденному.

п/п ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ

ВОЕННЫЙ ЮРИСТ 2-го РАНГА ФОНАРИКОВ

Члены: капитан – ХАЛИМОН, воентехник 2-го ранга – САВАНЦЕВ

 

Капитан юстиции ПОДПИСЬ В. ФАДЕЕВ

ПЕЧАТЬ

После суда Павлик, убитый горем, не просил на руки приговор трибунала, и он его не получил. Он его получил на семьдесят первом году своей жизни и то после того, как затребовал.

Он не ожидал такого большого срока, хотя в камере и говорили, что по этой статье чеканят восемь-десять лет, но Павлик этому не верил, он свято верил своему следователю. Но все же Плеханова отбросили, зато присобачили «Клевету на Красную Армию и печать».А по поводу разбирательства полковник МГБ Железов так сказал: «Мы ему (арестованному) и не будем трудиться доказывать его вину. Пусть он нам докажет, что не имел враждебных намерений».

*********

В обратном кошмарном пути арестованный не замечает ни темноты, ни жары, ни пота, льющегося градом по лицу: «Уже осужденный! О-о-о, позор! Позор! Восемь лет!Отсижу, дядей буду! Прощай, молодость! О, горе, горе!» – и принялся биться головой о дверцу своей конуры.

– Эй-й! Осужденный, потише, а то на тот свет отправлю! Мы за это дорого не берем! «Контра» разнещастная!

И осужденный присмирел, переживая свое горе: «Лучше не жить! Нет! Пусть стреляют! Я не желаю отверженным существовать! И вспомнил песенку:

«Идет матрос, а ленты вьются,

За ним с наганами идут.

Поставят к стенке, расстреляют,

И вечну память не споют…»

Неизвестный автор

*********

В К А М Е Р Е О С У Ж Д Е Н Н Ы Х

А мы не виноваты,

Что не автоматы.

Мы мятые, мы жатые,

Но мы не виноватые.

Мы только тварь живая

У барского крыльца.

И ржавые трамваи

Ведут нас до конца.

Владимир Алмени

Машинально выполз осужденный из будки «черного ворона», не обращая внимания , куда его ведут. Не обратил внимания, как конвоира сменил надзиратель, и как он подвел и втолкнул в камеру. Вонь параши резко ударила в нос. Пестрый хаос какой-то изможденной орды, грязь и теснота и неистовый шум в огромной камере, а зеки гудят, как в улье пчелы: «Жу-жу-у, жу-жу-у, жу-жу-у!». Это заставило осужденного насторожить слух и зрение. Только теперь он понял, что это не та камера, из которой его забрали. Там была нормальная публика и воздух чище, а здесь сбор блатных и шайка нищих – большинство уголовники. Камера огромная, по обе стороны направо и налево сплошные двухярусные нары до предела забитые заключенными, а кому не досталось места на нарах, ютятся под нарами и на проходе камеры, вплоть до самой параши, которая стоит у самой входной двери. От неё и жигонуло новичку в этой тухлой камере, людей много , а выносят ее один раз в сутки, вонь пота и смрада, дым, как в тумане, неподвижно стоит.

Ни с кем не здороваясь, прошелся новичок, перешагивая лежащих, вдоль камеры, подыскивая себе взглядом место. У окна на верхотуре свободнее, только закрыл надзиратель дверь, там продолжили «шпилить» в карты: «Лучше не связываться с ними! –думает осужденный. – Это блатные!». И принялся присматриваться в противоположную сторону. Но везде, как селедки в бочке. Вдруг облюбовал себе местечко и с краснофлотской ловкостью вскарабкался в считанные секунды на верхотуру. Обитатели этого места на мгновенье растерялись , ошеломленные наглостью морячка.

-Потеснитесь , мужички! – настырно требует осужденный.

Тут занято! Тут негде!

Здесь некуда, морячок! – вторит сосед.

– Кому тесно, валяй под нары, там свободнее! – сквозь зубы цедит морячок, агрессивно настроенный.

Мужички покорно смирились, недовольно посматривая на кряжистого морячка. Павлик лег, припал лицом к нарам и неподвижно замер, переживая необоснованный приговор. Соседи полежали несколько минут, потом заговорили:

– Кузьма, а Кузьма! Давай перекусим!

-Можно и перекусить! – отвечает Кузьма.

А Павлик лежит между ними неподвижно, как неотёсанный чурбан. Развернули мужички мешок, отрезали ниткой по куску сала, аккуратно очистили луковицу и также ниткой разрезали на две ровных половинки. Достали сухарей и принялись противно чавкать сало и хряскать лук с сухарями. Это противное чавканье заставило осуждённого вспомнить, что в следственной камере осталась наволочка, а в наволочке кое-какие вещички и самое главное, паечка (на похмелье). Он слез с нар и постучал в дверь. В камере пчелинный шум утих, всех интересует, что это морячок вытворяет?

– Ты чего это «Полундра» барабанишь в дверь?- спрашивает дежурный надзиратель.

– В следственной камере остались мои вещи и паечка! Разрешите, пожалуйста, забрать их оттуда!

-А домой или на своё разбитое корыто не желаешь возвратиться? … Ха-ха-ха!!! В какой камере? ..

– В политической!

– В какой я спрашиваю?

– Номера я не знаю!

– Сейчас «Полундра» выясню! – и закрыл волчёк.

Прошло некоторое время, надзиратель вбросил на грязный пол у параши наволочку с пожитками. Ощупал осуждённый её, паечка исчезла, нет и запасной тельняшки: «Так вот вы какие, друзья тюремные, товарищи? Вот почему ты, дружок Ваня убеждал не есть паечку? Ты ведь прекрасно знал, что я больше не вернусь к вам в камеру.» А соседи, сообразив, что у морячка-шлапачка съели паечку, в открытую злорадствуют. Закурили самосаду и пускают дымок на незваного поселенца, ехидно перемаргиваясь между собой. А дымок такой приятый, такой ароматный, Павлик в жизни не курил такого табачку. «Выжить задумали отсюда, а дудки не хотели? Держись одинокий морячок, не унижайся, не проси докурить, они всё равно не дадут. Это тебе первое тюремное испытание».

Невыносимо долгим показалось ожидание следующей паечки, внутри невыносимо сосёт и жжёт, и ночью голод не даёт покоя. С верхотуры удобно наблюдать, как замерла вся камера во сне, как «шики-брики» шныряют по камере, подыскивая поживу. Нервно спят и зажиточные «мешочники», только приляжет рядом отдохнуть «шкодник», а его уже гонят: «Иди, иди отсюда!.. Нечего тебе здесь мостится, ишь ты, присоседился?»

Под нарами при тусклом свете дежурной лампочки, всю ночь играют в «буру», «стос», «рамс»: ищут удачу в картах. Уже давно проиграно всё то, что можно проиграть, вот и проигрывают за неделю вперёд пайку и «баланду». А кому удалось выиграть, лезет в свободный уголок на верхние нары и там свой выигрыш быстро проигрывает, так называемым «законникам». Тощему «шкоднику» несколько дней не пробовавшему во рту крошечки хлеба, удалось располосовать мешок с сухарями. Но мужичек во время подхватился и поймал «шкодника» за руку, а он второй рукой быстро засовывает в рот сухарики и глотает почти не прожёвывая.

– Петро! А Петро, вставай! У меня мешок располосовал вот этот «сявло»!

Петро встал, и принялись избивать «шкодника». Взбудоражилась камера.

-Ой, братцы! «Мешочники» самосуд устроили! – вопит напарник «шкодника», увильнувший под нары.

– Эй вы!.. Козлы неотёсанные! – раздался грозный голос со свободного уголка. – Бросьте «фитиля!..»

– Вы видите, какой он прозрачный? Три дня в рот хлебушки не брал, честно платит проигрыш!

– Нет бы поделиться с нуждающимся!– гнусавит из-под нар «Чума». - Так вы вместо делёжки самосуд устраиваете?..

– Что здесь за шум устроили среди ночи? – спрашивает надзиратель.

– Да у меня мешок разрезали « сявки», – ищет мужик защиты у надзирателя.

– Я тебе, «харя» небритая, нарушу ночной распорядок! – Собирайся в «кандей», там тебе никто мешать не будет!

За что, гражданин хороший? Ведь у меня…

– Топай, топай, не каркай, как ворона! Там покормишь крыс своими сухариками, наберёшься ума!

– Отдай лучше нам, чем крыс кормить таким добром!

– А вы, «фитили» спать! Ни гу-гу, а то тоже в «карцер» упеку!

«За что же его в «карцер!» – думает Павлик. - Ведь он же не виноват. Я ведь всё видел. О-о-о…, какое же здесь беззаконие? Как же мне жить между такого сброду?»

Утром после оправки, принесли в эту огромную камеру пайки. Воцарилась тишина, даже дыхание соседа слышно в этой тиши. Два надзирателя стоят у ящика с пайками часовыми, а староста с помощником раздают их. Когда дошла очередь под нары, те кто получил, зажужжали: «У меня горбушечка сегодня!» – «А у меня с довесочком!» – радости нет предела. Проигравшийся паренёк попытался под нарами перелезть на иное место «закосить» паечку. Староста и надзиратель вытащили из-под нар нарушителя, наградили тумаками и вытолкали в коридор.

– Погодите! Погодите!.. Я паечку отдам!.. Я должен! Я проиграл!.. - доносится из коридора голос нарушителя.

– Иди, иди!.. Я тебе отдам, я тебе «закошу» паечку так, что тошно будет! – шумит надзиратель.

А нарушителю этого и нужно, его ведь не наказали, в изоляторе он самостоятельно съест проигранную паечку.

А раздача продолжается, из-под нар, как суслики выгладывают с протянутыми руками истощённые.

Только надзиратели закрыли за собой дверь, потянулись должники в свободный уголок со своими кровными паечками, накануне проигранными.

После паек принесли сахарок, староста раздал каждому по столовой ложке. Горсть осталась после делёжки.

– Что братцы, по ложечке парашникам выделим?

– Выделяй!.. – шумят с верхотуры.

– Не выделяй!.. – завопили из-под нар.

– Будут тут шеи наедать за наш счёт!..

– «Баланду» хавают и будя с них!..

– Тихо «шакалы» – шумит староста. – Остальной сахарок на общий котёл! – и бросил остальной сахарок в стоящую посреди камеры кадку с водой.

Словно по команде, обгоняя друг-друга кинулись к кадке тощие, вооружённые черепковыми мисками. Это в основном бывшие солдаты, а сегодня «контрики-болтуны». Со свободного уголка посыпались насмешки.

– Давай «Индия», калории пропадают!

– Пейте воду, она жирная!

– Вода сильная, она мельницы ломает!

– Ведро воды заменяет килограмм сливочного масла!

– Напирайте, напирайте, задним не достанется!

– «Чума», а ты чего отстаёшь?..

– А-а-а…, ну-у их!..

Так и потекли в спёртом воздухе день да ночь – сутки прочь… Новичок притаился на своём месте тихо, мирно, спокойно, замкнуто. Не с кем и словом переброситься, соседи дуются на него, что он нахально втесался, как незваный гость, а больше ни с кем он и знакомства не ведёт. Всё ему кажется диким, варварски чужим, временным.

*********

На пятый день существования в этой противной камере, вбросили высокого, бравого, красивого и стройного пограничника, килограммов под сто весом. Его фигура напоминает богатырскую силу героя из поэмы: «Титарiвна» Т.Г. Шевченко, который вернулся в свою деревню борцом и требует;

«Горiлки! Меду! Де отаман?

Громада? Соцкiй? Препогане,

Мерзенне, мерзлее парубоцтво

Ходiте битись! Чi боротись,

Бо я борець!..»

Прошёлся он вызывающей полустроевой, полужиганской походкой по камере, озорно перешагивая, лежащих на полу, поскрипывая до блеска начищенными хромовыми сапогами и наглым вызывающим гонором заявил на всю камеру:

– Эй-й-й… «шпана!..» Освободить мне место на верхних нарах!..

После минутной тишины камера дружно взорвалась язвительными насмешками и злой иронией.

– Под нарами твоё место! Козёл! – это сказал Жорка, вожак всей камеры. Вор в законе.

Откуда пограничнику знать, нахватавшемуся верхушек и блатных жаргонов в маленькой следственной камере уголовников, где он сидел, что этот саркастический смех вожака камеры равносилен приговору судьи.

– Давай сюда, «попугайчик» с зеленым хвостиком! – вопит комично «Чума», который первый сориентировался в этой ситуации.

-»Да это, братцы, Змей Горыныч свалился на наши бедные головушки. Айя-яй-я-я! Разнещасные наши нары! Сейчас он разнесет их в щепки и развеет по тюремному двору! Что вы, пан Горыныч будете делать? Вы очень голодны?– и Мустафа изобразил комический вид и плач кривя свое лицо. – Ой-йой- йой-йой!!! Помилуйте, ваша светлость, пан удав!..

– Братцы, братцы! Да это же подброшенный «стукач», уступите ему место безо всякого сопротивления, а то он настрочит «Куманёчку» донесение!

Да это чёрт, чистый черт, присмотритесь к нему внимательно, и глазки, и носик, и ушки, как у чёрта, а ну, солнышко, разуйся. Посмотрим, какие у тебя копытца, черные или серые?

Пограничник продолжает шествовать по камере величавой поступью, словно эти шпильки ничуть не касаются его, упрямо нащупывает слабое место своим орлиным взглядом. После такого тарараму он решил доказать всей камере, что он не шутит. И вдруг остановился напротив Павлика. Решил играть – так по крупной. Он приметил так же, как Павлик несколько дней назад, удобные ступеньки на верхотуру.

– А ты, ракушник с разбитого корыта, чего заливаешься смехом? Ты же воды боишься, а морскую форму нацепил на себя? А ну, слазь с нар! Полежал немного, уступи другому место, теперь я полежу.

В камере в один миг наступила гробовая тишина, так он всех озадачил своей смелостью. Павлик опешил, куда и смех девался. Он и не думал, и не гадал, чтоб так получилось: но после мгновенного замешательства у него все закипело внутри какой-то жгучей яростью, лицо кровью налилось: и срок бесконечный всунули, и пайку дружок тюремный съел, и этот «баклан» пристает. Нужно не на жизнь, а на смерть драться и защищать свое «я» и свой матросский мундир. Павлик и мысли не допускал, что пограничник именно с ним, морячком вздумается помериться своей силой и ловкостью. Если бы знал пограничник, с кем он связался. Павлик еще подростком атаманил среди своих ровесников, был первым заводилой драк. «Ну, гад держись! Здесь тебе не на ринге, – думает Павлик, – здесь судьи нет и правил нет. Здесь любой приемчик любого вида спорта и не спорта, и выше пояса и ниже пояса пройдет за первый сорт».

– Дай ему, морячок прикурить! – кричит кто-то из-под нар.

«Полундра», покажи свою удаль пехоте! Не позорь морячков! – усердствует Жорка, вожак.

До сих пор Жорку уважали, слушали, трепетали перед ним в камере, и вдруг появился какой-то забулдыга и пытается подорвать его, вора-одессита авторитет, доказать, что ему наплевать на вожака. Какая наглость, какое кощунство! А соседи Павлика оживленно зашевелились: «Вот, мол, сейчас морячку попадет за нахальное вторжение на нары. Нашлась, мол, и на тебя внушительная сила».

Пограничник схватил с параши крышку и швырнул в морячка. Павлик, как ошпаренный кипятком, мигом вскочил на ноги, на лету поймал скользкую, вонючую, деревянную крышку и, не помня себя, с огромной силой рухнул с верхотуры на пограничника. Кругом лежащие заключенные шарахнулись в стороны, побросав пожитки свои, образовав круг. Не успевшему отскочить слабачку задели ногу, и он заохал. Если бы морячок промахнулся или пограничник увильнул, то сам бы разбился. Но он не промахнулся, а тяжеловесы не имеют дар быть увертливыми, вот и получился такой силы удар, что пограничник упал, как подкошенный стебель, фуражка с зеленой околицей слетела, а постриженную голову заливает кровь. В бешеной ярости, не помня себя, Павлик под одобрительные возгласы шпаны подхватил свою жертву за ноги и мигом затащил под нары.

– Вот твое место, пехота, а не на верхотуре! –заорал на всю камеру морячок.

В камере еще сильнее одобрительно зажжужали, загалдели, начали вспоминать, какие морячки отчаянные, вспомнили морячка Кошку, а в другом месте вспоминали Железняка – вообще, язык без костей, вспоминают и быль и волшебные сказки.

-Молоток, морячок! – усердствует Жорка-вожак.

-Что за шум? – раздался голос надзирателя.

Павлик моментально сел на нижние нары, даже дыхание затаил. Вероятно, сейчас в кандей поведет.

– Да здесь одного за пайку проучили! Подлец, украл кровную горбушечку.! –шумит кто-то из под нар.

– Чужую паечку, гад проглотил, вот и подкинули ему чуть-чуть! Для профилактики, гражданин начальник! – отвечает шустрый истощенный.

– Молодцы, за пайку надо учить! Только без шума у меня! Я этого не потерплю! –и закрыл волчок.

Смех и шутки не утихают. Только Павлику не до смеху. Затаив дыхание он наблюдает за пограничником, жив ли он? Только когда зашевелился, облегчённо взохнул и полез на своё место.

– Морячок, на закури! – суёт готовую скрутку мужичок, возле которого Павлик снова лёг. - Крепенько ты его, чтоб знал как нахальничать!

– «Полундра», забирай свои «шмутки» и переходи к нам! – зовёт Жорка.

Павлик с радостью переселился, здесь и воздух чище у разбитого окна, и увлекательные романы по вечерам рассказывают. Да и вообще попробуй не подчинись Жорке, вся камера будет против упрямца.

-Может «постираем» что-нибудь на что-нибудь?..

– Нет Жора, в карты у меня нечего ставить, да ещё с таким «асом», как ты!

-Как хочешь, тебе жить! Молодчина ты! Не подкачал, не опозорил флотской славы! С какой быстротой ты с ним разделался? Ну просто как повар с картошкой! Я ожидал, что продолжительный поединок будет, смотри какой «верзило!» Ну просто никакого удовольствия мы не получили от вашей потасовки. Я сам одессит – морячки напоминают мне далёкую «Одессу-Маму». Но есть между вашим братом и такие мямли, оденет форму с гюйсом морской волны, а за себя постоять не может – таких я презираю. Держись «Полундра» около меня. Наблюдай и учись играть в «стиры» это пригодится в лагерах. У тебя какой срок?

– Восемь лет.

– О-о-о… на честную не прокоротаешь этот срок, вот и присматривайся, запоминай и мотай себе на ус помаленьку, на старость кусок хлеба будешь иметь. Ха-ха!

– Живи морячок своим умом и имей свой характер. На первый случай скажу от себя, молодчина ты, проучил наглеца, – говорит рядом лежащий в старой, но опрятной комсоставкой форме приятный интеллигентный мужчина средних лет.

– Тоже с вашего брата, политический! На пересуждение с лагерей привезли. «Шишка» будь «спок», первый секретарь Маршала Блюхера, три годика уже отбухал, а теперь показалось малый срок ему «тисконули», вероятно «шлёпка» его поджидает. А голова будь «спок»…

- Жора, ты не очень загибай, я не люблю «свиста».

- В картишки «стирает», я тебе дам, особенно в «таре». Одним словом, голова. Эй, «Студент!» Давай по маленькой перекинемся от скуки, что-нибудь на что-нибудь!

-Иди «шкары» проиграю, – говорит двадцатилетний высокий худощавый паренёк.

-А я китель морской поставлю.

У Жорки лежат выигранные шевровые новые сапоги, жёлтая кожанка, три новеньких добротных костюма, много рубашек и всякой разнообразной мелочи, матрас, подушка, одеяло, всегда у него лежит несколько паек хлеба в запасе, килограмма три сахару – и никто у него даже не пытается воровать. «Вот думает Павлик, – кому война, кому тюрьма, а кому мать родна».

-Только без финтов, не «темнить!»- предупреждает «Студент».

– Будешь «Полундра» считать! – велит Жорка. – Я с тебя академика сделаю! – и все поблизости захохотали.

Морячку не по себе, ещё не начали играть, а уже и бога и мать вспомнили. «Неужели они подерутся?» А они то хохочут, то плутуют, то ужасно психуют. «Что здесь кроется? Какой секрет?»- не может новичок сообразить где в шутку, а где серьёзно они бранятся.

У Жорки карты в руках так и шепчут: «Проиграеш-ш-шь, проиграеш-ш-шь, проиграеш-ш-шь!..» Подрежет «Студент», колоду, а Жорка снова положит в первоначальное положение, где уже подготовил «свинью» своему сопернику. Заметит «Студент» и азартно ругает блатным жаргоном и снова заставляет тасовать колоду. А когда «Студент» отвлёкся заказывая покурить, Жорка смял в колоде соперника карту, ещё и Павлику дружески подморгнул, учись мол мошенничать – и по ходу игры старается подрезать противнику эту карту. Не прошло и полчаса перебранки и Жорка выиграл брюки. Следующего дня «Студента» потянуло отыграться и он проигрался до кальсон. Слез с нар и пошёл перешагивая лежащих на полу «фраеров», напевая потихоньку:

«Ты начальник, ты начальник!

Отпусти до дому!

Больно скучился,

Я измучился,

Эх, по милом дому…»

народная песня.

 

- Слушай «Змеёк», – обратился он к лежащему на полу интеллигентику, тебе твои «прохаря» не жмут? Дай на «отмазку». Я «отмажусь» и с «лифой» верну их тебе!

- На-а-а, только верни, – дрожащими руками снимает сапоги растратчик.

Жорка, как цыганский вожак, его сам староста боится. Донесли Жорке и о том, что пограничник осужден за мародёрство по военной статье 193 пункт 28, на десять лет. И что в следственной маленькой камере он на верхних нарах «кантовался», воображал что и здесь горлом и наглостью возьмёт. Он ведь не знал, что вожаку Жорке, словно дань носят со всех уголков камеры долю с передач. С этой доли иногда попадает и Павлику: «На, поцингуй «Полундра!»- протягивает он луковицу. Павлик грызёт, а лук слёзы выжимает. И никак не может понять, к чему это поцингуй – и какой толк с этого горького луку, но спросить стесняется, чтоб не смеялись как с профана.

жжжжжжжжж

Как-то надзиратель объявил:

-Кто желает поработать?..

Измождённые толпой кинулись к дверям: «Я!..» – «Я!»- «Начальник, возьми меня!..»

-Не напирать!.. Какая статья?.. - показал он на того, который назвал его начальником.

- Семьдесят четвёртая!

-Хулиган? Давай, выходи в коридор!.. Ты!.. - показал надзиратель на рядом стоящего солдата.

- Сто пятьдесят третья.

-Ха-ха-ха-ха!!! – залился он грубым смехом. – Вот рожа! Кого же ты изнасиловал?.. У неё разрыв сердца не получился от твоей образины?.. Ну-у, вы-хо-ди!..

- Меня, меня возьмите!.. - расталкивая близь стоящих, пробился к выходу шустрый солдат.

- Статья?..

- Пятьдесят восемь дес-с-с…

У надзирателя доброжелательное лицо мигом налилось синевой, словно он съел горькую пилюлю, и он с силой ударил солдата в ухо, не дав договорить «десять».

-Фашист!.. Бежать вздумал? Я тебе побегу!..

Усталые, но довольные вернулись счастливчики в камеру часиков через три.

- О-о-о… братцы, нам по полной миске перлового супчику за работу отвалили. А супчик, что кашу!

- Не мешало бы ежедневно кандалы солидолчиком смазывать от ржавчины.

- Какие кандалы?.. Что ты мозги паришь? В семнадцатом году порвали кандалы и цепи!

Рассказывай своей бабушке такие сказочки! Эх, темнота, темнота!.. Это только в песнях поётся, что порвали кандалы да цепи, да долго нас голод томил, вышли мы все на свободу! А в самом деле, вон весь чердак тюрьмы завален этой драгоценностью – и оковами, и наручниками разной системы – ещё царские хранятся. Мы своими руками щупали, смазывали, а ты нет да нет кандалов.

Между нового пополнения «контриков», Павлик увидел однокатерника моториста Калинина. Это тот самый моторист, за которого по боевой тревоге Павлик всегда снимал с башни чехол и надульник с оружия, ведь если не снимешь чехол, то и колпак с прицела не уберёшь, а это в инструкции Павлику полагалось, вот он и снимал этот элополучный чехол. Павлика не стало и сразу башня покатилась на последнее место в дивизионе, а с ней и бронекатер. Никто за ленивого Калинина не проявлял желание выполнять его обязанности, у каждого достаточно своего расписания. Вот и убрал командир бронекатера нерадивого тунеядца, а как убирать он уже опыт имел, достаточно кляузу накатать в особый отдел и нет человека.

- Здравствуй Калинин! За что ты попал, дружище?

 

- За что же, дружище?- кривляет он Павлика, – за анекдот, вот за что!

-А сколько влепили?

- Странный вопрос, что не знаешь как сейчас «шпандюрят» нашему брату? Десять лет, пять ссылки и пять «намордника».

- Как там на фронте Миша, остановили немчуру?..

- Да пошёл ты на клотик, чай пить со своим немчурою, а мне достаточно и этого сроку безо всякой «травли». Пусть теперь другие болтают о войне, а я буду пятнадцать лет о «баланде» вести разговор: тебе как сегодня, хотя одна картошечка попалась или одна зелёная капуста?

- Не унывай, Калинин, напишешь дедушке Калинину кассацию, мол я твой однофамилец, выручай! Он черкнёт единственное словечко «Освободить – и ты на воле.

- Да жди…- вмешался в разговор шустрый солдат, – он и своей жене подписал приговор. Она себе шубку дорогую заграницей купила, а кого-то зависть вэяла там в Кремле, вот ей и состряпали там пятьдесят восьмую статью да ещё не простую, как нам «болтунам», а с гарнирчиком – террор, пункт восемь, и нюхает она парашу вместе с нами, говорят, что ей приписали режимые лагеря. Вот такие-то делишки там в Кремле творятся.

От автора: После и одна из дочерей Михаила Ивановича Калинина отсидит в лагерях, испытает на себе адские работы, освободившись, будет работать даже стрелочницей, а пойдёт на пенсию, будет получать мизерную подачку и нигде не сможет добиться справедливости. Такова жизнь.

жжжжжжжжжж

Однажды принесли неожиданно Павлику ларёк, на который он записывался в следственной камере: хамсы двести грамм, хлеба килограмм и пачку махорки «Кварчели».

-Почему нас на ларёк не записывают? – шумит «Чума».

-Ларёк запрещён заключённым! – отвечает надзиратель.

-А «Полундре» не запрещён? Что он «стукач?»

У Павлика замерло всё внутри, «стукачом» называют. «О-о-о…, лучше б не приносили этот ларёк. Сегодня взяли из камеры солдата, который о жене Калинина рассказывал. Ещё меня начнут подозревать!» И Павлик засуетился:

- Братцы, закуривайте махорочки! – предлагает он всем соседям по нарам.

Вечерком к Жорке подполз истощённый из-под нар и таинственно сообщил.

– Я видел ночью, он тот солдат что-то писал, а потом как будто к параше подошел, оглянулся по сторонам и бросил в волок записку.

– Чего же ты «лопушенция» молчал, надо было сразу сообщить! Так… тихо… ни слова никому… ни гу-гу! Иди и наблюдай за ним , а то он может еще дров наломать!

Когда истощенный удалился , Жорка собрал свой «цвет» на совещание.

– Братва! В камере «стукач» появился. Надо ему темную сыграть1 Ты, ты и ты!.. Ночью одеялом накрыть и кык-к-к!.. – показал он пальцем на горло.

**********

Жорка ведет связь с соседними камерами. Он знает, что во всей тюрьме твориться. В какой камере «законники» находятся, по какому делу, у кого какой срок. Приложит кружку к стенке и выстукивает морзянку. Когда взяли с камеры секретаря Блюхера, сразу вся тюрьма узнала. А на второй день Жорка во время прогулки показал вверх:

– Смотри, видишь, из-за каркаса висит спичечная коробочка? Он, на самой верхатуре. Этот там наш секретарь под «вышаком» сидит.

Только в камеру загнали с прогулки, понеслось по тюремным камерам: «Секретарь Блюхера под «вышаком!», «Секретарь Блюхера приговорен к расстрелу!» Это случилось числа 15-20 августа 1941 года.

*********

После отбоя, кто ближе к решеткам, вслушивается в загадочный шорох ночного мрака. Там во дворе фыркают и рокочут моторы «черных воронков». Однажды, какой-то смертник изловчился и вырвался из рук палачей, вынул клёп со рта и бешено, по-звериному зарычал:

– Про-щай-те!!! Бра-т-цы!!!

От такого прощального рыка, кого в жар, кого в озноб бросило. Жутко, страшно и тягостно в камере во мраке дежурной лампочки, несмотря на отбой, сотенная камера зашумела, те, что под нарами, спрашивают друг у друга: « Ты слыхал?..» – «Нет!» – « А я слыхал!» – «Ох, и жуткий вопль!» – « Дикий вопль!»

– Жора, где их «шлепают»?..

– Ты знаешь, «Полундра!», НКВДе пока мне не докладывает о своих грязных делишках.

– Покурим братишка! – нарушая тягостную тишину, после дикого крика во дворе тюрьмы, обратился Павлик к курящему на нарах.

– Он, Васятке оставляю!

– Двадцать, Васятка!

– Он, Юрчику оставляю!

Хотя Павлик морячок, все же уголовники недолюбливают «контрика». Да и за что его уважать? Пайку он не проигрывает, как некоторые, на табачок не меняет – одним словом – «фраер». А как тянет после этого кошмарного крика обреченного, так жадно желающего жить, хотя бы разок затянуться голубым дымком.

**********

Ровно через месяц, как Павлик перешагнул порог тюрьмы, двадцать девятого августа 1941 года, принялись вызывать на этап из переполненной до предела, постылой камеры. Каждый вызванный отвечает фамилию, имя, отчество, год рождения, статью, срок – и под надзором конвоя проходит во двор тюрьмы. Когда вызвали Павлика, во дворе уже скучает человек восемьдесят этапников. Здесь выдают вещи, подал и Павлик свою квитанцию.

– Ты, что «Полундра», часов захотел?.. После отбытия срока получишь! Ха-ха-ха!!! – залился ехидным смехом каптер.

– Отдай хотя ремень, если часы нельзя, вон пехоте отдаешь же, что для меня отдельная инструкция писана?

– Иди, иди!.. Нашелся грамотный, ишь, ремня захотел! – грубо отталкивает его каптер. – Что я тебе квитанцию на части должен рвать, на часы кусок, на ремень другой?

– Отдай «Полундре» ремень! – шумит Жорка, окруженный жульем, одетым в его одежду.

– Произвол творят! – вопит Васятка.

Никто бы Павлика не поддерживал так солидарно, если бы не Жорка, а раз он сказал, то вся его капелла подняла шум на весь тюремный двор.

– Отдай морячку ремень! Мародер!.. – кричит с противоположной стороны солдат. Тот самый, которому не посчастливилось тюремные цепи салидолчиком смазывать.

– Отдай «Бургон» ремень «Полундре»! – шумит «Студент» как-то странно со щегольством одетый, в темно-синем костюме, при галстуке и хотя не по сезону, но в фетровой шляпе, а на ногах черные валенки – и все это чужое.

– Что за бунт?.. – пугает конвоир страшным словом. – Вот я вам!.. – но опасаясь, что на шум нагрянет начальство, старшина приказал каптеру отдать ремень.

**********

Сто двадцать заключенных построили по пятеркам, несколько раз пересчитали, окружили со всех сторон и открыли теремные ворота. Начальник конвоя громко объявил:

– Предупреждаю!.. В пути следования соблюдать строго порядок: шаг влево, шаг вправо – считается побег и конвой применяет оружие без предуприждения!.. Вперед!.. Не растягиваться!..

Пасмурно встретили этапников улицы Хабаровска, рваные тучи окутали небо. Свежий воздух безмерно пьянит истощенных не только голодом, но и спертым воздухом, особенно тех шатает, кто проигрывал паечки, их словно ветром качает. Ноги как-будто налитые свинцом не повинуются, подкашиваются, от такого блаженства тянет сесть и уснуть. Но бессердечный конвой, беспрерывно напоминает о себе, собаки тоже не отстают от своих повелителей – им дать порвать. А жульё, как рыба в воде, где в них и силы берутся? Ломая пятерки в строю, все перебрались в первый ряд и чинно шествуют во главе с вожаком. Что-то непонятное для морячка кроется в этом ложном ухарстве и рисовании жучков.

На пути следования этапа конвой останавливает гражданское население и отгоняет подальше от строя. Пожилые женщины вытирают слезы платочками, а иные трудовой шершавой ладонью. Вынимают из сумочек съедобные продукты и бросают в толпу идущих заключенных. Истощенные, ломая строй, бросаются за кусками. Конвой, негодуя, шумит и грозит, пугает гражданочек тюрьмой. Но все происходит внезапно, стихийно – и строгий конвой не в силах помешать сочувствующим женщинам.

Павлик идет в середине строя, его тянет присоединиться к Жорке, но что-то внутри удерживает, отталкивает от жулья. Сильное желание и руку протянуть за куском хлеба, кинутым в толпу идущих заключенных, а они, как назло, кидают поближе к морячку. Одна симпатичная девчонка специально попала в Павлика яблоком и улыбается приветливо, словно майская роза. Но и форма морская удерживает нагибаться как за хлебом, так и за яблоком – и он еще выше поднял голову: «Нет!.. – думает он, – Не видать вам, как морячки кланяются и унижаются из-за ваших подачек». А девушки тыкают пальцами:

– Смотрите, морячка ведут!.. А вон еще один! И вон! Какое же они преступление совершили?.. Ой-й… де-вочки!.. Да это же романтично!..

Павлику хочется сквозь землю провалиться от этой романтики: «Скорее бы закончился этот невыносимо тяжелый маршрут по улицам Хабаровска». Ноги все сильнее и сильнее подкашиваются. Собаки кругом: «Гав!.. Гав!.. Гав!..» Конвоиры кричат друг перед другом. Того,(7) кто приустал и отстаёт, травят собаками: «Ату!.. Ату!.. Ату!..»

Первым упал сильно истощенный проигрышем кровной паечки. На него напустили огромного бульдога. Собака в клочья терзает жалкую одежонку. Собаковод ликует, тренируя своего пса.

– Стой передние!.. – командует начкар. – Отставить собаку! Эй, вы!.. – показывал он на бодрых пехотинцев. – Заберите слабого и доведите к месту назначения! Здесь осталось недалеко.

Уже окраина города, все труднее и труднее идти, все больше и больше падает без сознания. «Крепись, морячок. Не оглядывайся назад! Вперед, судьбе навстречу!»

– Братцы! – взбудоражено кричит солдат. – Лагерные вышки показались!..

– Смотрите! Смотрите, в самом деле лагерь!

Рваные тучи еще ниже спустились в туманной мгле, в глаза бросились оплаканные косыми дождями высокие деревянные будки, а на них поблескивают зелеными касками часовые с красными нашивками. Вот уже видно лагерь, опутанный тремя рядами ржавой колючей проволоки.

В лагере брякнул звонкий голос чугунной рейки, звон покинул зону, понёсся по окраинам Хабаровска и растаял в неопределенной просторе вселенной.

Жоркина «капелла» приободрилась, все подняли выше головы, всем своим существом показывая, что в этом этапе есть жулье. Даже слабый «Чума» весело запел:

«Что вы черти приуныли

И повесили рога?

Вас на вахте ожидает,

Хомут, шлея и дуга…»

 

***********

ЛАГЕРЬ ХАБАРОВСКОГО КИРПИЧНОГО ЗАВОДА

СЕНТЯБРЬ 1941

Восточная сторона

(План)

Павлик побывал в десяти лагерях и пересылках. Горькая академия жизни, врагу не желаю такой академии. Испытывал на себе тяжесть одиннадцати этапов: четырех пеших, один в трюме больше месяца, один в «столыпинском вагоне», два в пассажирском вагоне, два в рыжих телячьих и один в грузовой машине.

 

 

 

КИРПИЧНЫЙ ЗАВОД

Я с вами шел в те злые годы,

И с вами был не страшен мне

Жестокий титул «враг народа»

И черный

Номер

На спине.

Анатолий Жигулин

У вахты лагеря тщательно проверили по картотеке, старательно обыскали каждого, загнали в баню, гигиенически обработали, прожарили одежду в дезокамере – и направили в барак. Уголовников к старым лагерникам, а «контриков» в огромный пустой барак.

В лагере всего несколько бараков. В этой же зоне кирпичный завод, а в противоположной стороне за бараком-столовой приютился к колючей проволоке один барак для женщин, они свободно разгуливают по мужской зоне.

Новенькие рассыпались по зоне как саранча, меняют у старых лагерников съедобные продукты на добротные вещи. Павлик выменял на свой ремень буханку хлеба и две пачки махорки. Хлеб сразу же съел. В лагере работает ларек, его еще не успели запретить в связи с войной, но у новеньких денег нет, их отобрали в тюрьме на лицевой счет.

В бараке на новеньких набросились клопы, и никакой защиты от них нет. Коля Махов попросил морячка завязать его в пустой матрас, а через несколько минут прогнусавил со своего убежища:

– Развяжи «Полундра!» Эти людоеды и сюда добрались!

Павлик думает: « И нары не страшны, и клопы его не любят, только неприятно щекочут нервную систему. Не беда! Жить можно! Не пропадем!»

Утром после раздачи паек и «шулюмки», новеньких вывели на субботник чистить территорию кирпичного завода. Рядом с Павликом попал работать лет тридцати пяти мужчина. Он, словно нехотя, набирает на лопату слежавшийся мусор и без усилия выкидывает из метровой канавы. Павлик старается не отставать от соседа, но ничего не получается, пока он одну лопату наберет – мужчина уже две выбросил. Если бы кто-нибудь заглянул в этот миг в душу морячка, то увидел бы, что там творится, как это молчаливое соревнование беспощадно ранило сердце наивного новичка. А мужчина, как заводная машина, кидает и кидает мусор: « Нет, не выдержу я восьми лет такой каторжной, адской работы!», – но отставать от мужика не в его духе. Ему кажется. что этот труженик презирает его как тунеядца. А лопата , как назло, все чаще и чаще застревает в беспорядочно спрессованном слежавшемся годами мусоре. Пасмурное небо принялось моросить, пропитывая влагой насквозь одежду. Но никто не бросает работу – все ждут съема.

Вспомнил Павлик о суде, проклиная трибунал за то, что не дали ему расстрел: «Нет, не буду я так существовать!» – думает он. Только в час по полудни, когда сняли с работы, Павлик обратил внимание на свои руки, на первые в своей жизни водянисто-кровянистые мозоли.

После обеденного перерыва всех распределили по бригадам. «Контриков» направили на самые тяжелые работы в карьер, в бригаду Жданова, а уголовников на более легкие работы. Бригадир поставил Павлика на бункер.

– Твоя обязанность глину с песком равномерно мочить водой, делать замес и равномерно бросать в этот бункер, – бригадир нажал на кнопку и в бункере беспрерывно закрутился металлический червячный винт, который своей спиралью молчаливо вращаясь просит: «Давай!..Давай!..давай!..» – Если будешь равномерно загружать бункер внизу получится кирпич-сырец. Замешаешь замес жиже или гуще – кирпич не получится. Смотри, «Полундра»! На тебя вся страна смотрит!..

Павлик принялся усердно трудиться, но часто получаются перебои у неопытного бункериста: то глину с песком не успеет равномерно смешать, то без навыка жиже разведет раствор – и часто бункер в холостую крутится. Бригадир раз за разом поднимается на эстакаду и беспощадно вульгарно склоняет бункериста по всем падежам, особенно достается восьмому падежу. Приписывает срыв плана, что именно он, «Полундра» задумал оставить бригаду без «горбушек», грозит заморить в «кандее» на трехсоточке. Снова показывает как надо делать замес – и удаляется. У Павлика болят мускулы, на ногах поджилки трясутся и невыносимо ноют прорвавшиеся на ладонях кровянистые мозоли. Тянет упасть и уснуть: «Красота была в тюрьме, – думает он, – и какой это дурак доказывал, что в лагерях лучше, это же каторга. Хотя бы полчасика отдохнуть. А он, проклятый «Давайло», беспрерывно крутится и крутится, не дает и минуточки отдохнуть!» Павлику с эстакады видно бригаду, она работает в рыжей лощине, слева суглинок, справа песок. Здесь хотя на деревянном помосте, под накрытием, а там дождь моросит, запачканные глиной, мокрые беспрерывно копают и копают, нагружая вагонки. Смотрит бункерист в ту сторону и в голову лезут «Декабристы»:

« Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд,

И дум высокое стремленье…»

« Они в рудниках томились за политику, у них была идея свергнуть самодержавие, свергнуть монарха с престола, у них была цель. За что же нас так жестоко, так бессердечно и несправедливо репрессировать?.. За что?.. – думает он, и в сотый раз не находит себе ответа.

С эстакады видно и во двор Кирзавода. На складе кирпича-сырца под наесом работают женщины, большинство молодые девчата: на вагонках, под бункером, в сушилке. Голенастые девчата еще довоенного набора выкрикивают, шутят, хохочут. Уже узнали, как звать матросика и принялись заигрывать:

– Павлик, жми!..

– Павлик, дави меня!.. Ха-ха-ха!!! – и бегом погнала вагонку.

А морячку совсем не до амуров. Никто не замечает, как ему тяжело, как он отдает последние силы, ведь он только с вонючей тюрьмы и еще не акклиматизировался на свежем воздухе. Едва дотянул до вечернего звонка. Приплелся медленно в барак и упал на нары, уснув непробудным сном, даже вечернюю «баланду» проспал.

– Тебе флотонарец что, особое приглашение, вероятно не голодный? – накинулся после поверки бригадир. - Почему вовремя пайку не получаешь? Учти! Я тебе не каптер!

Быстро разделался с паечкой и снова прильнул к родным нарам, никакие клопы не в силах помешать дрыхнуть переутомленному бункеристу.

Утром выпил «баланду» через край черпаковой миски и, как побитый, поплелся на свое рабочее место. До обеденного перерыва как- будто год прошел, прорвавшиеся мозоли невыносимо болят. О чем только новичок не передумал и какого только великомученика из себя не вообразил.

Подошел Жорка в чистом костюме, пижон-пижоном, он свободно разгуливает по всей рабочей зоне. Ему видите ли не положено работать, он ведь «вор в законе».

– Что «Полундра», укалываешь? – добродушно смеется он.

– Да, Жора, пашем.

– Давай, давай, работа дураков любит…- и пошел жиганской походкой осматривать иные объекты работы.

В обеденный перерыв бункерист получил пол-литра кислых щей, выпил быстро и в барак на родимые нары и крепко-накрепко уснул. Разбудил его староста зоны, сердито тормаша за ноги:

– Вставай «Полундра!» Твой корабль тонет, ишь как разоспался, уже давно все в карьере!

– А я не хочу работать! Пусть меня за это расстреляют! – протирая заспанные глаза, пробормотал Павлик.

– Да ты что?.. Того, что ли?.. показал он пальцем на висок. – Если заболел, то иди к врачу!

– Не больной я ! Здоров! Только жрать хочу! Нечего мне делать у вашего врача!

– Пойдем, пойдем!.. Пусть посмотрит! – растерянно бормочет староста, с опаской посматривая на ненормального морячка.

В лагерном маленьком медпункте сидит, скучает, в белом халате пожилой упитанный врач.

– Вот!.. Отказывается работать!.. Говорит, пусть меня «шлепнут» за это!.. И как будто нормальный, а прет какую-то дикую чушь! Да сейчас, дорогой, военное время, не очень разбираются, хлоп и ваших нет!

– На что жалуетесь, молодой человек?..

– Ни на что, я здоров!..

– Снимай рубашку, посмотрим и послушаем!

– Нечего меня смотреть и слушать!.. Сказал здоров! Чего же еще надо?..

Медицинское светило не стало настаивать на осмотре своего пациента, опасаясь и крепко физически сложенного морячка и его агрессивного ответа, и он сказал:

– Так и запишем!

– Вот так и пишите!

Написал справку и отдал старосте, разводя руками, мол, медицина здесь бессильна. И староста отвел Павлика в изолятор, который расположен под вышкой на границе между лагерем и зоной кирпичного завода. Все произошло в субботу. В этот же день вызвали начальника лагеря в высшие инстанции. К отчаявшемуся бункеристу пришел лагерный воспитатель с нашивками политрука и принялся переубеждать отчаявшегося морячка:

– Брось ты все это… Что ты прешь?.. Мы переживаем такое время. Вот кончится война. Всех вас распустят по домам, а ты хочешь лагерную статью заработать? Ты, я вижу, еще не испорченный и не потерянный парень, иначе я бы и не стал тебя уговаривать. Лагерная статья не по тебе. С этой статьей держат в закрытых лагерях… Опомнись морячок!. Ты еще молод, тебе еще жить и жить! А ты встретил на своем пути трудность и скис. Эх ты!.. Моряк, моряк!.. Не разумно и необдуманно ты поступаешь!

– Но никакие доводы, убеждения и уговоры не тронули ожесточившегося морячка: «Валяй, валяй, тебе идет! – думает он. - А я не желаю так существовать и опускаться как Шевченко Иван в тюрьме. Хорошо тебе, набил брюхо до отвала и рассусоливаешь: «Потерпи, вас освободят!» А попал бы ты на мое место, залез бы в мою шкуру, что тогда бы ты запел?.. Если бы ты понял, что меня мучает, я никогда уже не буду краснофлотцем, никогда мен уже ленточки бескозырки не будут хлестать своими золотистыми якорями в лицо, никогда девушки уже не будут провожать меня взглядами в парке Камень-Рыболова. Что ты в этом понимаешь?..»

В воскресенье в лагере выходной. (Его еще не успели отменить в связи с войной). Воспитатель снова посетил отказчика.

– Здорово, морячок!

– О-о-о… Да я вижу ты официально отвечаешь? Значит вчерашний разговор ничего тебе не дал?..

– А что он может дать?.. – спокойно ответил штрафник.

– Эх ты морячок, морячок!.. Просто не знаю, с чего и начинать с тобой разговор?.. Не пойму, где здесь собака зарыта? Как же ты хотя служил?

– Я был отличником боевой и политической подготовки!

– О-о-о… Это уже кое что! А за что же ты попал?

– Что вы мне голову морочите? Там в «деле» все известно. Вы его вероятно уже на память выучили, тем более, что оно маленькое.

– Я а «ДЕЛЕ» не копался! Я верю тому, что ты скажешь. Я догадываюсь что ты, наверное, осужден, как многие «болтуны» сейчас сидят, которым вместо сроку ремнем бы задницу нахлестать да и отпустить по своим местам, вот и у тебя на сердце горькая обида на такую несправедливость трибунала.

«Врешь ты, – думает Павлик, – на то ты и политрук, чтобы головы морочить таким как я. Следователь тоже говорил два-три года, а шарахнул восемь лет». Но своим задушевным подходом снял тяжесть, давившую грудь, а когда дал закурить, и по дружески покурили вместе, совсем расположил к себе. Павлика тронуло то, что он откровенно, как человек человеку рассказал подробно о положении на фронтах:

«Их на горло и на совесть не возьмешь,

Красноречьем назад не повернешь.

Нужны только пуля, только штык или приклад,

А для этого надобен солдат.

И тогда-то о солдатах наконец,

Вспомнил наш «учитель и отец»

И сказал: «Солдаты, жизни не щадить!»

Чтоб его и власть советов защитить.

А солдаты за Россию хоть куда,

Ни огонь ему не страшен ни вода.

А солдату за Россию умереть,

Что раз плюнуть и два раза растереть.

А солдаты, оторвавшись от земли,

В штыковую в рукопашную пошли.

И кричали: «Маму вашу так!» и бросались,

Кто на дот, а кто под танк,

У солдата на войне короткий век.

А солдат он тоже человек.

А солдата может дома тоже кто-то ждет.

А солдат с войны возьмет и не придет.

Неизвестного автора.

И захотелось Павлику иметь крылья, взлететь высоко-высоко в заоблачную даль, чтоб не достала пуля охранника и полететь туда на помощь своим ровесникам, которые истекают кровью – и не в силах пока остановить фашистскую нечисть. А политрук продолжает уговаривать и поучать малоопытного морячка:

– Мы должны все как один работать не покладая рук, помогать фронту.

« Какая это в черта помощь, кирпичи делать, кому они нужны?»- думает штрафник. А воспитатель продолжает.

– …Ведь там положение не из легких, но как ни тяжело, враг будет разбит на голову. Что же ты не показал свои руки врачу, он бы тебя освободил!

Наивный Павлик не знал, что в заключении могут и освобождать от работы, он думал каторжане, есть каторжане и он должен работать до могилы, а ответил так:

– Не в освобождении дело! Что ж он меня на восемь лет освободит?.. Не выдержу я этого ада! Да и к чему выдерживать? « Чем жить лежа, лучше я умру стоя!» Так я решил!

– Вот так загнул? Извини меня, но это сумасбродная дурь. И эта поговорка совсем не уместна к этому случаю, уважаемый морячок. Трудно тебе будет, пока втянешься в работу, а привыкнешь, все встанет на свои места. Ты я вижу физически никогда не работал, вот тебе и дико и тяжело. Давай морячок, выбрось все опилки с головы. Я сейчас дам команду, тебя выпустят из изолятора, врач освободит от работы на несколько дней с этими язвами на руках, а там переведут тебя на легкую работу пока втянешься – и все это, о чем мы говорили, останется между нами.

– Нет, не могу я так жить, да разве это жизнь? Вечный голод, лошадиный труд – и это восемь лет? Да пусть лучше «шлепнут». Я человек и ничего человеческое мне не чуждо!..

Воспитатель порывисто поднялся со сплошных нар, побагровел и сердито заявил:

– Опять чушь прешь?.. Интеллигентишка паршивый, напичканный чуждыми нашему обществу фразами!.. «Ничто человеческое!..» Да разве расстрел, это человеческое?.. А-а-а?.. Башка твоя соломой набитая! Трудный ты и упрямый человек. За саботаж сейчас «шлёпают», но я положу весь свой авторитет, чтобы тебе вместо расстрела лагерную статью преподнесли! Ты морально разложился и напичкан фантастическими бреднями. А жизнь, она штука посложнее чем ты думаешь. Но это со временем пройдет. А о том, что ты проявляешь близорукость и упрямство, будешь еще вспоминать в своей жизни и горько-горько раскаиваться, что не послушал вовремя старшего наставника. Будь здоров!.. – и обиженно удалился из изолятора.

***********

В щели изолятора и в маленькое окошко видно, как хмурые пестрые тучи спешат куда-то на Запад. Ветер просачивается в щели и свободно разгуливает по деревянному изолятору. Мрачно вокруг изолятора, печально и в изоляторе, а в душе двадцатидвухлетнего штрафника еще мрачнее и пасмурнее, как-будто сто чертей там справляют торжество. Курить и жрать невозможно хочется. Решетчатой, металлической дверью отгорожен коридорчик изолятора, в коридорчике стоит кирпичная печка с плитой, а на плите лежит табачок, бумага и спички, отобранные у штрафника охранником при «шмоне». На глазах лежит, но не закуришь. Снял штрафник шнурки с ботинок, связал их, скинул носок с ноги, уже протертый на пятке, наскреб в него разного хламу, который валяется в изоляторе в достаточном количестве, утрамбовал хорошенько, привязал к шнуркам и принялся сквозь решетные двери удить свое курево. Прошло изрядно времени упорного кропотливого труда и курево оказалось в камере. Надежно попрятал в хитроумных щелях и только после этого спокойно закурил. Потом наломал щепы с досок нар при помощи металлической миски и принялся разводить костер, хотя чуть-чуть погреться. Едкий дым наполнил изолятор, просочился в щели и окутал вышку часового, а пламя с цыганского костра нет, щепа тлеет, но не горит, в миске нет поддувала. Караульный с бранью открыл дверь и как ястреб накинулся на штрафника, который спасаясь от едкого дыма лег на пол.

– Да ты что, хочешь меня с вышки выжить, что ли?.. Застрелю как собаку!..

– Сделай одолжение!.. Пожалуйста «кокни!..» – встал штрафник и выставил грудь. – Я же этого добиваюсь! Сократи мое ожидание! Но бить!.. Только притронься хотя пальцем… и пушка твоя не поможет!

Охранник взглянул на печку и снова залился лаем:

– Выкладывай махорочку!..

– А ее уже нет! Сгорела махорочка!

– Стань в угол, я «шмон» произведу!..

Покопался для виду, ничего не нашел, а морячка обыскать побоялся. Взял закопченную эмалированную миску и швырнул в пеструю траву, которая растет около изолятора – и удалился. Через часок открыл дверь и сунул дрожащими руками две папиросы.

– Кури, только чтоб никто не знал, что я тебе давал. Узнают и мне сидеть с тобой рядом.

– А чего, заходи, веселей будет! Не переживай! Морячки не продают хороших людей!

– А кто же это тебя, не морячки ли сюда заложили?..

Под вечер, когда на лагерь опустились сумерки, но еще прекрасно видно все в буром тумане, пришел Жорка. Вахтер пустил его в средину изолятора, а сам стал у двери и подслушивает.

– На «Полундра» подкрепись, – подал он пайку хлеба, – а вот махорочка на несколько закруток. Начальник, дай нам поговорить с глазу на глаз, вот так надо, – и провел пальцем по своей шее. Охранник отошел от двери. – Слушай «Полундра» ! Правда, что ты просишь «шлепку» себе? В лагере об этом только и говорят!

– Да, Жора, чистая правда!

– Ну, таких «хлюпиков» и ослов поискать надо! – повысил он голос. – Вот «фраер»! Чего ты испугался?.. Работы?.. А ты бей «баклуши»! Эх ты!.. Покажется бригадир – шевелись, он с глаз, сиди, отдыхай минут сотенку! Такая лагерная жизнь!

– Спасибо Жора за совет, но я так не могу. « Не для меня придет весна…»

– Ну, смотри, тебе видней! Только учти, сейчас за саботаж «шлепают» нашего брата, как раз плюнуть! Пока!.. – отойдя метров на двадцать от изолятора, оглянулся и крикнул. – Опомнись!.. «Полундра..» !

Охранник, закрывая дверь, тихо прошептал:

– Ну и даешь ты всем подумать! У нас тоже разговоров о тебе. Правильно он тебе, морячок, советует. Это истинный друг, подумай хорошенько, он тебя не оставит в беде в трудную минуту – принес и хлеба и покурить, таких друзей мало сейчас.

Только Жорка ушел, вкинули в камеру седого коренастого паренька. Уже совсем стемнело в камере, а он ползает на четвереньках по полу, словно ловит блох. Павлик с опаской посматривает на него, «не чокнутый ли он», и недоуменно спрашивает:

– Эй, ты!.. Что ты ищешь?.. Что ты клопов или блох вылавливаешь, чтоб крепче спалось?..

Парнишка приподнял голову, удивленно посмотрел мутными глазами на собеседника, словно увидел его в первый раз.

– Ищу здесь разбросанный табачок!

– А-а-а!.. Ну-у-у… да-вай и щ и!.. И много уже собрал?..

– Три табачинки… – и снова нагнулся, кропотливо всматриваясь в темноту пола.

– Ну, а как тебя звать?..

– Андрей.

– А может, ты Андрюха опилки собираешь?..

– Нет!.. Нет!.. Табачок!

– А за что тебя в «кандей» посадили?..

– Да пробрался я на кухне с черного хода, схватил головку зеленой капусты и ходу назад. Вдруг повар «засек» меня и поднял «хай» – «Держите!.. Держите!.. Крохобора!» Там его подлабузники кинулись за мной, догнали, отобрали кочан, свалили морды, били, били и сдали коменданту зоны, а он меня сюда привел, говорит, посиди здесь и мне и тебе будет спокойно.

– Так ты и не попробовал кочанчика капусточки?

– Да я на ходу как гнались, несколько раз грызонул, а остальное отняли собаки.

– Ясно! Как двенадцать часов ночи! А волосы от переживания за кочанчиком у тебя поседели?

– Не смейся, – обидно отвечает Андрей. – Я сорок восемь дней под «вышаком» просидел. В камере сидело иногда двое, а иногда и по восемь смертников – и часто по ночам открывали морды двери и кого-нибудь уводили на расстрел. Ноченьку напролет трепетно ждем, вот-вот откроют двери, засунут палачи клёп в рот и поведут на вечный упокой. Иногда голова отказывалась что-то соображать, температура по ночам поднималась. Попробуй пожаловаться, таких плюх подвесят, что не захочешь и пилюль от головной боли. А в день подбрасывали новеньких смертников. Но однажды открыли морды дверь и прочитали, что дедушка Калинин заменил мне высшую меру десятью годами, и меня рыдающего, потерявшего сознание перетащили в общую камеру и опомнился я уже под нарами.

Незаметно Павлик вынул из щели закрутку и в полумраке с наслаждением закурил. Андрей приподнялся с пола, тихо залез на нары и уселся рядом с морячком и беспрерывно водит своей головой за дымящей цигаркой. Павлик с нетерпением ждет, когда же Андрей попросит покурить – но он молчит, даже голову ни разу не поднял, взглянуть в лицо другу по несчастью, только провожает в темноте догорающий окурок головой то вниз, то вверх. «Нет не допущу я себя до такого состояния, – мыслит морячок. - Пусть «шлепают!» Вот дурак, чего он боялся да дрожал ночами?.. Даже поседел! Что там страшного? Страшно вот так жить на свете. Опустился до первобытного состояния дикаря. Нет, я буду настойчиво просит «шлепнуть», все равно жизнь собачья!»

– Что Андрюха, может дать покурить?..

– Дай!.. Дай!.. А я тебе завтра, как получу, паечку отдам! – бормочет Андрей.

Утром в понедельник староста рано выпустил Андрея. И вновь невыносимая скука одолела штрафника.

Девчата, проходя мимо изолятора на рабочее место, со смехом и прибаутками зовут на работу:

– Морячок идем с нами на кирпичики!..

– Выходи, золотко, хватит тебе клопов пасти!..

– По тебе кирпичики стонут и рыдают!..

– И Зиночка тоже!..

Павлик бодриться, кичится и на распев отвечает, подхваченную в тюрьме в Жоркином уголке песенку:

«А в субботу мы не ходим на работу,

А у нас суббота каждый день…»

лагерная песня.

На обеденный перерыв, возвращаясь снова девчата устроили перекличку:

– Милочек, идем кирпичики сушить, без нас с тобой они не сохнут!

И все девчата грянули задорным смехом.

А штрафнику не до смеха, ему не только паечки, но и воды еще не принесили. За девчатами прошли бригадники, усталые, грязные, замученные, с поникшими головами, так и хочется спеть песенку Некрасова:

«Идите усталые цепью гремя,

Закованы руки и ноги.

Спокойно и гордо свой взор устремя

Вперед по пустынной дороге…»

Мучительно долго тянется время после обеда, что-то на работу заключенных не ведут. Часа в три открыл староста дверь и говорит:

– Вот тебе твоя паечка, «Полундра», не говори, что староста ее у тебя «закосил» – и выходи на этап!

– Да, что я шучу с вами, что ли?..

– На этап выходи, что не доходит, что ли?.. – шумит часовой с вышки.

Вышел штрафник, глянул во двор лагеря: «Матушка моя родная!» – там уже стоят распределенные по пятеркам все лагерники.

– Легко ты отделался «Полундра!» – говорит комендант. – Кирзавод закрывают. Всех на пересылку отправляют.

– Так подожди, я за вещичками сбегаю!

В бараке его встретили пустые нары. Выбежал из барака, спросил у Коли Махова, у Пети Свистулы – никто вещей не брал. А тут команда:

– Становись в строй!.. Чего мечешься, как боцмана на палубе во время аврала!

И Павлик пристроился рядом со старостой в хвосте колонны, один с полным вещевым мешком, а другой гол как сокол.

**********

ХАБАРОВСКАЯ ПЕРЕСЫЛКА

Сентябрь 1941г. – ноябрь 1941г.

(план)

 

ХАБАРОВСКАЯ ПЕРЕСЫЛКА

«Смотри читатель:

Вьюга злится.

Над зоной фонари горят.

Тряпьем прикрыв худые лица,

Они идут

За рядом ряд…»

А. Жигулин.

Деревянный забор пересылки с наружной и внутренней стороны огорожен колючей проволокой. После маленького лагеря пересылка кажется огромной. Времени свободного уйма. Этапники собираются то тут, то там – обсуждают будущий этап, гадают куда пошлют. Среди пересыльников есть по второму и третьему сроку – они себя величают «битыми лагерниками».

– О-о-о… я был в Комсомольске, – говорит худой мускулистый паренек. – «Доходиловка», братцы… Мы сейчас ребятки сидим, палец о палец не стукнем и паечку пятисоточку получаем, а там «вкалывали», дай боже, по десять часов мерзлую землю ковыряли… ох, братцы, лучше не вспоминать! Придешь с работы в холодный барак, а «птюшечка», маленькая-маленькая, «четырехсоточка». Морозы, братва, выжимали всё!. Пополнение приходило «всю дорогу», наш брат зеки, «дуба врезали», как мухи по осени! Клянусь вам родной мамочкой, на костях нашего брата заключенного этот город выстроен. Да и смерть приму, но туда больше меня не загонят.

– А что вы там делали? – спрашивает новичок.

– О-о-о… а кто строил этот городище? А кто на лесоповале вкалывал?.. Я, например, с сотнями таких же заключенных корчевал пни в мерзлой глине. Кому попадался участок глинозема – тех величали смертниками. Даже страшно рассказывать об этой работе, она мне по ночам часто снится, братишки. Скажу одно, на «шулюмке» с зеленой капустой там нечего делать, а отбивные мы получали только под ребра.

– А как же ты выжил?

– А у меня срок детский был, всего полгода.

– Эх, братцы!.. На Колыме тоже могила, – подключается второй лагерник. – Рудники, прииски, а то так и открытые карьеры, добывали золото, серебро, касстерит – работа лошадиная… и там братцы двенадцать месяцев зима в году, а остальное лето!.. Одним словом «карантин!»

– А я был в овощном лагере под Иманом, вот где, братва «житуха»!.. «Сыр в масле…» «баландочка», ложка стоит. Идем с работы и тащим в лагерь, кто картофель, кто капусту, кто морковку… Эх, братцы, сейчас бы этой морковочки… Красота… Поднесем к вахте, здесь «шмон», вахтеры с бранью почти все отбирают, сбрасывают в одну кучу. Выберут себе, паскудники, что получше, а остальное на нашу кухню сдают. Только повар негодник недоволен был, все «шипел», что работы ему много… Одним словом житуха была, морковки, капусты – так этого добра вдоволь наедались, а иногда и помидорчики, огурчики перепадали. Да, что там говорить, житуха была!

– Да ребятьё, – продолжает следующий заключенный, – норильские лагеря тоже плохие, холода ву-у-у-у… – и ежится от воспоминания. – Гранитные рудники, цинга-злодейка, одним словом «карантин». Настоящая душегубка…

– Там говорят и Сталин отбывал ссылку?

– Слыхал ты звон, да не знаешь где он. Сталин был в Нарыме. И вообще на эту тему давайте не будем братцы, такие разговорчики «вышаком» попахивают.

Довольно позже Юз Алешковский так напишет:

«Дымите тыщу лет , товарищ Сталин,

И пусть в тайге придется сдохнуть мне,

Я верю: будет чугуна и стали

На душу населения вполне.»

– А на Воркуте ужасные пласты угля, даже в открытых карьерах его добывают. Вылазишь из шахты как негр черный, только зубы блестят белизной, а помыться, братцы, мыла не выдают, так и ложимся арабами спаль…

– А я был на лесоповале в том краю!

– А конвоиры какие? Вятичи, злые как собаки, а то еще почище попадаются «Хохлы»: «Не вэртухайся кажу тобi i всэ тут!.. А то стрiлятэ буду!..» – кривляет рассказчик украица.

– Ух, и злющие «Мазеповцы!..» Страх!.. – дополняет предыдущий рассказчик.

Но самый приятный разговор, когда переключаются на кулинарию: как кашу варить, котлеты жарить – все опытные повара, кулинары – и каждый голодный часами готов слушать болтовню о вкусной пище.

Проходят дни за днями, наслышался Павлик разговоров, что сидеть в тюрьме и на пересылке гораздо хуже чем работать в лагере. Понял он и то, что в лагере закон: кто не работает или проигрывает паечку, тот «доходит» до анемии и «деревянного бушлата».

Однажды поплелся Павлик поработать в зоне, еще раз проверить себя на физической работе. Внутри пересылки производится ремонт бараков, сюда и привел комендант троих добровольцев. Павлика прикрепили к печнику: «Твоя обязанность подносить воду, песок, глину – и готовить раствор». – объяснил строгий, высокий, худощавый мастер печник. Работа показалась сносной и не сложной, и Павлик приступил потихонечку шевелиться. В обеденный перерыв один из специалистов принес густой «баланды» и раздал по две полных миски. Вечером снова накормили. За долгие томительные дни, впервые носит Павлик в кармане паечку, и мучается, что на нее выменять, табачку или лист бумаги, да написать письмецо родным. Но как вспомнит он, кто он такой на сегодняшний день и сердце кровью обливается. «О-о-о… нет!.. Никогда!.. Отдам концы здесь, но не напишу. Какой позор? Какой позор?.. Пусть думают, что я погиб где-то морячком, а не «врагом народа».

Три дня ходили помогать ремонтникам, и настроение стало совсем иное. Во время работы подружил с солдатом пехотинцем Петром Свистулой, очень шустрый парень, словно метеор.

**********

На пересылки этапы то прибывают, то отправляют в разные места, только «контриков» не тревожат, их развелось так много, что тесно в бараках, а не отправляют их потому что они кассационники.

Свистула и Павлик записались в рабочую бригаду работать за зоной. Скомплектованную бригаду повезли машинами за город копать картофель в совхозе. Поначалу бригада была разношерстная: и уголовники были и «контрики» в ней, но так как уголовников часто выдергивают на этап, нарядчик сформировал только политическую бригаду, их ведь не тревожат на этап. Директор совхоза видит, что заключенные вяло шевелятся, привез два ведра и разрешил варить картофель – и работа сразу оживилась.

– Ты будешь, водой снабжать! – велит конвоир Павлику. – Да смотри, не учуди, не вздумай бежать, здесь на Дальнем Востоке все кругом на охране и пропусках, далеко не уйдешь! Попытаешься бежать, только горе себе наделаешь! Вас все равно скоро распустят по домам или на передовую заберут. Какие с вас «контрики?»

– Куда бежать? – думает водонос, спускаясь в балку, километра за два от бригады. – Если бы фронт поближе, можно бы и рискнуть, пробиться на помощь своим.

Ходить в ту балку голодная братва посылает по три четыре раза в день. Иногда и не охота. Но Павлик помнит рассказ пересыльника о поваре «негоднике», который «шипел» из-за того, что много работы – и спускается в очередной раз в балку за свежей родниковой водой, ведь охранник больше никому не доверят отлучаться с бригады.

Десять дней возили в Совхоз трудиться, ребята чуть-чуть окрепли и самое главное духом воспаряли после ареста и срока. Потом бригаду перевели в порт на погрузку и разгрузку пароходов, барж. Увидит Павлик прохожего морячка и вызывает по семафору.

– Что ты жонглируешь? – спрашивает Петро.

– Вызываю морские силы на переговоры, – смеется Павлик. – На Амуре все краснофлотцы владеют семафором.

«Братишка выручай, курить и хлебушка!» – Краснофлотец дал отмашку, что принял сигнал, ответил «ДОБРО!» и удалился.

– Что, ничего не получилось? Куда же он так быстро зашагал? – спрашивает любопытный Петро.

– Он ответил «Добро!». В переводе на ваш пехотинский язык это значит: «Да, согласен, разрешаю!»

– Тхы-ы-ы… пойми тут: «Да, согласен, разрешаю!» Это точно так, как у немых, показал на лоб и догадывайся какое это слово: мозги или голова, волосы или лоб – все в них обобщено, так и это. Если бы он ответил, принесу хлебушка или сухариков, вот это было бы ясно.

Спустя часок краснофлотец принес буханку хлеба, большую соленую горбушу и две пачки махорки. Долго он наблюдал, как беспрерывной цепочкой «зэки» носят на баржу груз. А два друга уединились в уголку баржи на юте и с жадностью терзают удачную добычу.

– Братишка, за что попал? – спрашивает краснофлотец.

– А-а-а!.. Уж больно правду рассказывать!

– За язык он попал! – вклинился в разговор Петро, аппетитно смакуя горбушу.

– Как за язык?..

– Ну, короче говоря, «контрик» он! Понял морячок?

– Что там за переговоры?.. – строго шумит конвоир. – И ты «Полундра» сюда захотел?.. А ну вы… марш работать!..

Морячка как ядовитая змея жигонула – он быстро зашагал подальше от баржи.

– Что ты наделал?.. Что у тебя в голове солома или опилки?.. накинулся на Петра Павлик. – «Контрик» он! Соображать надо, возможно он еще бы принес пожрать или ребят послал бы. Ты ведь пехота не знаешь, какие морячки дружные, а теперь пиши все пропало!

– Брось читать мне мораль, пехота не хуже ваших ракушников, только он сами голодны, пехоту же не так кормят, как моряков, не тот паек: а тут как набегаешься на полигоне за день: «Встань!..» – «Ложись!.. – «Бегом!..» – «По-пластунски марш!» – Да ты хотя понимаешь, что это такое по-пластунски?.. Наползаешься, так быка бы съел с рожками и ножками после такого марш броска. И вообще давай не будем из-за этого дружбу терять!

Но Павлик не унимается.

– Да лучше бы ты ему сказал, что убил кого, ограбил или зарезал, а то… «За язык!» Тьюу-у-у!.. Что до тебя не доходит, что он сейчас где-то дрожит бедняга, не видал ли кто из знакомых, не припишут ли ему связь с «врагами народа», ведь это же чистеньких десять лет человеку пахнет. Как будто и парень шустрый, сообразительный, а промычал ослом.

– Давай лучше покурим! Ну, виноват! Его теперь как пел Утесов:

«Даже в шутку, на минутку,

Не воротишь, не вернешь…»

– Да Утесова-то ты знаешь! – и засмеялся Павлик.

*********

С порта бригаду перевели в огромный продуктовый городской склад. Здесь никто не голодает. Бригада сортирует слежавшийся годами в мешках горох, сою, чечевицу, перловую крупу, муку. Каждый месит себе тесто из нулевой муки, чуть-чуть присушивает на солнышке, а когда нахмурится небосвод, то и сырое поедают, все же гораздо лучше, чем пересыльная баланда, во стократ питательнее. Ахмет, узбек килограммов под сто наестся до отвала гороху, нагрузит на себя большущий мешок и ходит громогласно воздух портит.

– Как дела Ахмет?.. – спрашивает Свистула.

– Ну-р-ма-л-но-о!.. – отвечает он.

На пересылке у бригадников завелись вещевые мешки. Павлик в зоне пересылки за муку и горох наменял много вещей. Оделся уже не как рядовой краснофлотец, а как старшина (продвинулся по службе). Ха-ха!.. У бригадников появился запас съедобных продуктов. В зоне рабочей бригаде выделили уютное маленькое отделение за перегородками, староста старается угодить работягам, а работяги старосте несут кто чего может, вот и нет воровства в этом уголке пересылки, а у остальных бараках временщина и хаос.

На работу бригада идет бодро, стройно, словно и не заключенные. Все бывшие солдаты, а среди них, как черный ворон, один матрос. Конвоиры сносные, даже руками разрешают двигать, лишь бы в ногу шли.

– Споем ребята!. – раздается голос в толпе идущих.

– Запевай!.. – командует конвоир.

И грянул дружно хор в строю:

«Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой…»

Дунаевский.

Прохожие останавливаются, провожают доброй улыбкой: «Вот они лишенные свободы, под конвоем, но не унывают. Нет!.. Не победить нас фашистскому супостату с таким богатырским народом». А старухи как всегда слезу пускают: «Им бы винтовки в руки, да на немчуру проклятого!» – доносится разговор с толпы прохожих. А бригадники рады стараться, чеканят шаг под ритм любимой песенки, аж мостовая гнется:

«Выходила, песню заводила,

Про степного сизого орла.

Про того которого любила,

Про того чьи песни сберегла…»

*********

У уголовников бурлит иная жизнь, да и не только у уголовников, и у «контриков», ищут что-то новое, какой-то выход из создавшегося положения, и не находя его, садятся за карты и иногда безвозвратно проигрываются до ниточки, а по-русски говоря, до кальсон, а иногда и кальсоны проигрывают. Такие уж «контрики» в это время пошли. А у уголовников тем более, как и в тюрьме, у Жорки беспроигрышные карты – и он живет, горя не знает. Павлика очень тянет к нему. Зайдет в свободное время и наблюдает: тот сидит в одних трусах, точно как в тюрьме, или в кальсонах, тот в хромовых сапогах, но без рубашки, те шпилят в «буру». Там сидят шумливой гурьбой, с величайшим увлечением слушают трепача-романиста, а он на ходу составляет вечные фантазии и небылицы. И хотя романист явно врет, но слушатели ему все прощают и даже поощряют «свистуна», в первую очередь покурить ему оставляют, словом пользуется авторитетом.

Ну что, «Полундра» приоделся, что моя школа вероятно помогает? А-а-а?.. «Полундра?.. – спрашивает Жорка. – Что, в картишки после моей академии лудишь всех «контриков», испеченных в пепле?

– Нет Жора, я работаю за зоной пересылки и имею кое-что!

– Ну давай перекинемся, что-нибудь на что-нибудь!

– Да нет, Жора, никогда у нас не будет на эту тему разговор, я никогда не буду твоим теленком.

– Вырос, ты парень, вырос за это время, а что ты говорил в изоляторе?

– Что было Жора, то прошло!

*********

В теплых и холодных деньках, в прямых и косых, непроглядных маревах и жгучих солнечных лучах, прокатилось, словно пара вороных, лето лишений и забот о сегодняшнем и завтрашнем дне. Неумолимая осень безбожно надвигается со своими холодами и мрачными дождями. Уже морозик утром рисует в лужах свой игольчатый заиндевелый узор, а комья ваты оккупировали небо, бессовестно заслонив солнышко с его ласковой улыбкой от обездоленных заключенных.

За лето наш юный морячок возмужал, приспособился к лишениям, невзгодам, втянулся в лагерную жизнь, смирился со своей участью заключенного, но еще иногда мрачные и дикие мысли першать голову – и он с нетерпением ждет этапа. Ждет чего-то нового, чего-то лучшего – как и всякий русский Иван. На что он надеется – на какое-то просветление… И с нетерпением ждет, когда же его заберут в армию на фронт, на передовую.

«За вязнем вязень одстраждае,

Але настане легший час,-

I добрим словом спогадае

Потомок вiльний мертвих нас!»

Павло Грабовский

**********

СТОЛЫПИНСКИЙ ВАГОН

«Мертвецами мы были завалены.

Труп – на труп,

ну а сверху всего

Придавило нас трупом Сталина,

еле выбрались

из-под него».

Евгений Евтушенко.

В середине ноября две бригады «контриков» тщательно проверили по документам и повели к железнодорожной станции. Дорожный конвой часто останавливает этапников, пересчитывает с вульгарной бранью, пинает, награждает затрещинами и натравливает дрессированных собак. Мигом исчезла этапная радость и надежда на что-то лучшее.

– Братцы!.. Да это же «столыпинский вагон». – раздался голос бывалого переплетах этапника.

– Кто там митингует? – рычит строгий конвоир.

У вагона произвели общий «шмон», отобрали запасы муки, гороху, крупы – и принялись вызывать по картотеки и отправлять в вагон.

В вагоне с одной стороны сквозной коридор с решетчатыми окнами, вторая сторона купейная, на полвагона нормальная, а четыре купе загорожены дюймовыми вертикальными железными прутьями, с таких же прутьев и двери сделаны в купе. Натолкали в это купе восемнадцать человек, и под полками и на проходе позанимали места. Всего в четырех отсеках поместили семьдесят два этапника. Во второй закрытой половине помещается конвой со своей кухней. Один из этапников рассказывает, что нам ужасно повезло, что решётчатые купе, он попадал в закрытые, там и воздуха не хватало.

На следующий день вагон прицепили к товарному составу и повезли в направлении Сибири.

И днем и ночью по коридору прохаживается, гремя ключами, дежурный надзиратель, осматривая заключенных, словно кроликов запертых за решеткой, Дневной рацион пятьсот граммов хлеба, Вместо приварки выдают селедочку и по пол-литра воды два раза в сутки. От такого питания мучает запор, все лежат или сидят и это очень влияет на организм. Раз в сутки получасовая прогулка по коридору. С коридора в решётчастые окна видно снег и вековую замшелую, одетую в белую пушистую шубу – дикую сибирскую тайгу. Во время прогулки производят поверку и оправку. Беда в том, что в вагоне одна раковина, запор у тебя или не запор, «думать» долго не позволяют над раковиной, подгоняют. Постукивают по голове деревянным молотком: «Быстрей!..», «Быстрей!..» «Чего расселся? Что это тебе, у тещи на блинах?..» Конвоиры обстукивают деревянным молотком пол, потолок, борта вагона, проверяют, не собираются ли заключенные к побегу? Попадает и этапникам увесистого молотка: заговорил кто-либо в соседнее купе – получай порцию, опоздал выполнить команду – угощайся тумаком, Потом еще особо попадет при счете, когда загоняют в купе.

Както не выдержал тяжеловес Ахмет жесткого расписания прижало его по легкому до поверки. Подошел он вплотную к решетке и принялся умолять жестокосердечного надзирателя на полурусском языке.

– Си-ти-ри-люк!.. Си-ти-ри-люк!.. Вода писюн бросать хочет!.. Си-ти-ри-люк!.. Писька шиб-ко мо-чить жи-лает!..

Дежурный ходит себе по длинному коридору туда-сюда, заложив руки за спину.

Не выдержал Ахмед, уж очень его прижало – и принялся он мочиться в общий коридор.

Встрепенулся «блюститель порядка», какая наглость?

Какая дерзость? У него на смене нарушают порядок установленный инструкцией. И поднял тревогу трелью противного своего свистка. Этапники замерли, терпеливо ожидая какого-то жестокого наказания. Тяжело стуча сапогами выскочили из дежурки четыре скучающих от безделья «верзилы» и с гонором принялись бессердечно избивать нарушителя порядка, разгоняя серую дорожную скуку. Ахмет только ойкает, зубами скрежещет, по своему что-то вульгарное бормочет – это понятно потому , что он часто русскую мать вспоминает.

– Дававйте наручники оденем!.. – предлагает один надзиратель насытившись избиением.

– Да на такую «гориллу» разве подействуют наручники?

– Тогда давайте рубашку оденем! – предлагает самосудчик:

– О-о-о!.. Это более-менее!..

– Неси, неси рубашку!..

– Сейчас… – подает кто-то голос из каптерки.

Вынесли грубую новенькую ни на ком не опробованную брезентовую рубашку. Раздели Ахмета и натянули на него, старательно завязали завязками, но Ахмет не реагирует.

– Эй, вы! «Бусурманы!» – говорит каптер. – Надо же водой смочить ее!

– Мы сейчас наверстаем упущенное! – говорит один самосудчик.

Вынесли ведро воды и постепенно набирают в кружку и обливают Ахмета с вульгарными шутками и прибаутками, а конвоиров собралось полный коридор, даже в поварском колпаке стоит, глазеет.

– Ну что, «чушка», «якши» ?

– Якши начальник, якши … – старается угодить своим мучителям Ахмет.

– Давайте он того еще вытянем! Это он подговаривает своего земляка, чтоб он коридор осквернил.

– Да, да, я слыхал, это он «калякал» ему по-татарски: «Шуры, муры, дуры!» – лукаво дурачится надзиратель.

– А ну иди сюда цыпленок! – и вытащили тощего узбека Акромчая.

– Нашалника ты моя ны обыжай, моя ни «Шуры», муры! Моя узбека, мина ни болтай, мина сиди тихо.

– Давай руки «фитиль», перед прокурором будешь «тискать» последнее слово, а у нас не пройдет твое мычание! – и защелкнули на худые руки Акромчея наручники, которые как только шевельнешь рукой, а они щелк да щелк, зажимают и зажимают кисть руки.

Минут десять терпел Ахмет, а конвоиры тешатся и глумятся, словно соревнуются между собой, кто больше похабных слов скажет. Мокрая рубашка сжимает и сжимает, создавая впечатление, что вот-вот задавит. И не выдержал Ахмет завыл, словно зверь в лесу жутким голосом:

– Пи-ро-щай-й жи-на ба-ба-а-а!!!

А конвоиры «Ха-ха-ха!!!» – «Хи-хи-хи!!!»

– Что будешь свиное ухо мочиться на коридор?..

– Нэ буду нашалнык, не буду!.

– Смотрите «Кролики!..» – показывает укротитель притаившимся заключенным. – Каждого ждет рубашка, кто нарушит инструкцию дорожного конвоя в вагоне!

Этапники прилипли к своим местам, как мухи по осени, ведь для потехи могут любого зека выдернуть на коридор, они здесь самовластные боги, жаловаться здесь некому, сам начальник конвоя стоит, наблюдает и ржет как жеребец – у них есть и «Ату!!!» «Ату!!!»

*****

А поезд мчит и мчит разрезая зимний туман и метель по необъятным просторам Сибири. Вот уже третий день не останавливается и три дня не дают воды. А жажда пить разгорается все сильнее и сильнее. Раздадут утром пайки и селедочку, хлеб черствый, его получают в больших городах, выдают меньше нормы. Пробовали возражать, но несколько человек получили вместо добавки наручники, мол хлеб усыхает, а вы тут бунт устраиваете. Мало вам этого сроку что ли? На этом и успокоились этапники. А селедка ржавая, соль так и выступает на ней уже изрядно усохшей и припахивающей гнилью. Но истощенные отверженные не в силах воздержаться, немедленно съедают свой порцион, даже пальчики тщательно обсасывают, не задумываясь о последствии – и еще больше жгучая жажда пить гложет и палит тело, всю внутренность изрядно заморенных этапников. Переборов страх перед своими укротителями, более слабые принялись вопить хриплыми голосами:

– Да-й-те во-ди-ч-ки-!!!

– Во-ди-ч-ки!..

– Ой-й-й пить охо-то-а-а!!!

– Тихо! Не голосовать! Что за ропот! Что за бунт?.. Рубашки захотели?..

Но зеки еще дружнее заныли

– Во-ды-ы-ы!!!

– Во-ди-че-ч-ки-и-и-и!..

– Ой, долюшка ж наша долюшка, ой мамочка, моя мамочка, – причитает Коля Махов._ На свете существуют моря и океаны, а здесь хотя бы парочку глоточков этой водичечки родимой!..

– Да морская же горько-соленая, говорит Бакиров.

– Да я бы сейчас хлебал бы и помои!

– Э, дорогой Коля, у тебя губа не дура, – говорит Петро Свистула, – да у меня мамаша такие помои давала свиньям, что лучше любой лагерной «шулюмки». Ой-й-й…

Хотя бы глоточек водички! Во-ды-ы-ы!!!

Выволокли конвоиры двоих активных просителей, надели наручники, но это не помогает. Все машинально подключились хором и в разнобой просят безжизненными голосами водички.

– Да оденьте вы наручники, только дайте глоточек водички!..

В коридоре «доходяги» потеряли сознание Сняли наручники, вволокли в купе-камеру, а здесь и в соседних купе солисты подпевают:

– Во-ди-ч-ки-и… во-ди-че-ч-ки-и-и!!!

Видит начальник конвоя, что угрозы здесь бессильны, принялся по-хорошему объяснять:

– Мы трое суток не останавливаемся, у нас вышел весь запас воды. Ну, где я ее вам возьму?.. Сегодня мы даже бойцам обед не готовили.

Но это к обреченным не доходит. Все хотят пить, и только пить – и больше ничего на свете. Тогда начальник забегал у решетки, пиная, пугая пистолетом: одному засунул в рот и кричит:

– Молчать!!! Иначе навеки заткну глотку!!!

Подбежит к одному купе, там немного умолкнут, а в соседнем полуоткрыв рты, с закрытыми глазами скулят прислонившиесь друг к другу, словно обиженные кем-то щенята. Нестройным хором просят: «Воды…Воды… Водичечки, миленькой, родименькой водичечки!..»

Конвоиры не отстают от своего начальника, пинают носками у решетки, а вульгарными выражениями даже превосходят своего начальника. Жутко в вагоне, вот-вот взбесятся подконвойные и друг друга начнут кусать как бешеные собаки – даже бывалый конвой растерялся от такого дикого тягостного нечеловеческого стона и рыка подневольных арестантов. На голове волосы дыбом поднимаются. Собаковод привел свою псину, она кромсает у решетки одежду этапникам и они спасаясь от нее сбились в комок подальше от решетки.

– Я не могу больше смотреть на такой произвол! – закричал один конвоир. – Спишите меня на передовую, немцев бить! Это же варварство прошедших веков! Они же тоже русские!..

Его подхватили и утащили в кабинет охраны.

Уже многие не подпевают и не стонут, потеряв сознание. А поезд идет и идет выстукивая на металлических рельсах своими колесами: «Воды-воды!!! Воды-воды!!!» И начальник конвоя взял на себя величайшую ответственность военного времени: остановил поезд в степи, около небольшого замерзшего озера. Он сделал вывод, что иначе он доставит на место назначение этап трупов. Так как ломика не оказалось, прорубили топором отверстие во льду, набрали быстро воды вместе со льдом, чуть-чуть подогрели и всем раздали по полкружки мутной жижи. Этапники ожили, приободрились, обездоленным показалось, что это самая счастливая минута в жизни. Такая она вкусная, озерная, полугрязная водица. И хотя жажду не утолили, но этапники заговорили, посыпались шутки и прибаутки, даже суровый надзиратель разрешает вслух балагурить:

– Хорошо что лекпома у нас нет, он со своими медицинскими понятиями запретил бы пить эту водичку, мол на вас Кузьма Кузьмич дизентерия нападет…

– Или горлышко простудите Иван Кирпич. Ха-ха-ха!!!

– Да я такой, что и литровку этой водички хлопнул бы, не моргнув.

– А вы Литор Литрович добавочки попросите.

– Ну, ну! Лежите, бунтари!.. Я вам дам добавки! Остановимся сполна получите!

– Ребятье!.. А Акромчаю устрица попалась, так он ее с лапками хруп-хруп, ох и вкусная говорит!

– Шайтан твоя! Моя нэкушай лагушка!

И понесся смех из купе в купе.

– Нет братцы, ему не лягушка попала, а целый поросенок, а он его хрумал и приговаривал: «Чушка якши!.. Чушка якши!..»

– Свиной ты жеребец! Чушка чаман!

– Наели холки калорийной водичкой? Ха-ха-ха-!!! – басит надзиратель, подстраиваясь под зэков юмористов. – Теперь шайтаните? Прекратите бузотёрыть, а то чего доброго обратно начнете бунтовать? Вон у нас один слабак не выдержал вашего арестантского душераздирающего стона, на фронт просится интеллигентишка чертов.

*****

А поезд все дальше и дальше удаляется от основной сибирской магистрали. Все выше и выше ползет к надвигающимся цугом ватным облакам и тучам. Это встречает своими непроглядными тучами суровая Горношория. Уже все завшивели в этом курятнике. Уже и селедочки не выдают, только маленькая пачка хлеба да прозрачная водица. Поначалу было тесно, переворачивались с боку на бок по команде: но теперь так истощали, что стало свободно в купе-камере.

На двадцатый день, в начале декабря сорок первого года поезд остановился с живым грузом на станции Чугунаш. Через двойные решетки в окно блестит пушистый белый снег. Здесь уже капитально побывала незваная гостья – седая белая вьюга и одела в белое покрывало матушку землицу. Погода здесь стоит на редкость тихая, ясная, тучи где-то попрятались.

Как и везде один конвой сдает – второй принимает. Если бы это были овцы, то принимающий предъявил бы претензию, мол этот товар не годиться, сильно заморенные, но так как это не бараны, а заключенные, то никто и полслова протеста не выразил.

Только ступил Павлик на подножку вагона, белый снег искрясь ослепил и ожег зрачки и он закрыл глаза и грохнулся с подножки вагона. Но долго лежать не дали, два конвоира подхватили под руки и словно пушинку потащили и посадили в пятерочный строй. Посидел немного приспособился к солнечному яркому свету. Павлик почувствовал, что мерзнет. Осмотрелся – этапники трут уши, руки, а у кого есть одежонка, то и ноги окутывают.

А из вагона вызывают и вызывают – и каждый при выходе зажмуривается и падает с подножки вагона, развлекая конвоиров. Но заключенным почему-то ничуть не смешно. Взглянул Павлик на этапников и сердце замерло, он не узнает своих бригадников: «Матушка моя родная!..» – словно в первый раз увидел своих хабаровчан: «О-о-о… святая богородица! Будь же ты проклята!..» «Так вот почему этапники не смеются?» При ярком луче декабрьского горношорского солнышка, особенно ясно просматриваются этапники: все изможденные, заросшие бородатые старики, грязные-прегрязные, точь в точь как негры. «Неужели и я такой?» – ужасается Павлик.

У железнодорожного полотна стоит одинокая станция Чугунаш. В противоположной стороне видно лагерь. Кругом пестреет безграничный вековой лес и одетые в серые шубы высокие горы, уходящие своими вершинами в заоблачную высь. И еще в километре от станции дымят две огромные трубы Лесзавода.

« Я замерзал в метели

и от жестоких слов,

и спал я на постели,

постели из шипов…»

Симон Чиковани

Перевод Е. Евтушенко.

*****

8-ой ЛАГПУНКТ ГОРНОШОРИИ, ЧУГУНАШ,

ЛЕСОПОВАЛ, 1941г. декабрь 42 г. февр.

(схема)

 

ВОСЬМОЙ ЛАГЕРЬ ГОРНОШОРИИ

ЛЕСОПОВАЛ

« В морозной мгле дымились трубы,

По рельсам били на развод.

И выходили лесорубы

Нечетким строем из ворот.

Звучало:

Первая!.. Вторая!..»

Под строгий счет шеренги шли.

И сосны ругань повторяли.

В тумане прятались вдали…»

А Жигулин.

Станция Чугунаш, как и все сибирские избы выстроена с рубленого леса. Кругом растет молодняк кедра и пихты. Из-под снега торчат пни прошедшего лесоповала, да стоят высокие стройные осины и березы, их не разрешают валить, это лес не рентабельный. В четырех-пяти километрах от станции за лагерем, который расположен в двух километрах от этой станции, тянется бесконечный стройный лес.

Этапников повели в направление бараков, огороженных колючей проволокой. Это и есть восьмой лагерный пункт Горношории. В 1937 году здесь в Горношории было шестнадцать лагерей, а сейчас осталось всего три, в которых Павлику придется в свое время побывать и похлебать «шулюмки». В зоне десяток бараков.

Семьдесят двух новичков изолировали на семнадцать суток согласно инструкции НКВДе об этапах, в огромном бараке со сплошными двухъярусными нарами. Павлик подсел в колхозную игру в «очко». Увлекшись игрой никто не заметил, как всех играющих окружили «блюстители порядка», и отвели в изолятор Царева, Махова, Салдина и Павлика. В изоляторе только одни стены стоят, крыши совсем нет, в темной пелене неба звезды блещут. Попытались штрафники выкарабкаться из этого холодильника, но бесполезно. Уж очень высокими кажутся стены изможденным изнурительным этапом. А Гороношорский мороз невозмутимо прощупывает косточки «фитилям». Первай не выдержал слабый Коля Махов, да еще в одной гимнастерке – зарыдал горькими слезами.

– Ой мамочка родная, я замерзаю!..

Мороз уже прихватил Салдину жеки, Павлику уши. И они принялись безалаберно голосовать, прохожих по зоне на помощь звать. Но проскрипят по снегу то приближаясь, то удаляясь рысящие шаги по утоптанной дорожке и обрываются у жилых бараков. И начали штрафники дикий концерт. Подняли такой вопль, что, если бы услышал эту белеберду великий баснописец Крылов, он не такую бы басню состряпал о «Квартете». Даже лагерные «придурки» не выдержали, открыли дверь знаменитого изолятора.

– Чего раскудахтались цыплята?..

– Будете еще играть в карты , сосунки?..

– Дядечка я не буду, только отпустите! – лязгая зубами невнятно лепечет посиневший Коля.

Этим «дядечкой», Коля рассмешил «придурков».

– О-о-о… Да вы еще зеленые?..

-Да, да!.. Уже посинели! – доверчиво шутит Коля стуча зубами.

– Ну, марш в барак, «фраера!» – топнул комендант ногой.

Штрафники рванули, только их и видели.

– Ну конец света! – шумит нарядчик. – «Фраера с фраеров», а к картам тянутся!..

Прибежал Павлик в барак, стуча зубами, а Петро ждет с «горбушкой» и «баландой», да еще выменял одну паечку на двоих за выигранные вещи.

*****

Во время карантина выдали всем зимнюю ватную одежду: брюки, телогрейки, бушлаты, шапки ватные, хлопчатобумажные рубашки – только валенки получили как в песне: «Подшитые старенькие». Больших размеров к каптерке в наличии нет. Кому не подходят валенки выдают прорезиновые неуклюжие ботинки на подошве из автомобильных скатов.

Востриков Борис сгруппировал старую хабаровскую бригаду. А вторую организовал Соколов. На работу повели по глубокому неутоптанному пушистому снегу. Дорогу прокладывает на лыжах конвоир, а за ним цепочкой движется две новеньких бригады.

В объекте работы вольнонаемный десятник показал бригадирам делянки лесоповала и ушел до вечернего замера. Начальник караула проехал на лыжах вокруг отведенного участка кольцом и громко объявил:

– Кто за лыжную зону зайдет, считается побег и будет применяться оружие без предупреждения! Зарубите себе сначала на носу, а потом рубите лес! Это ваша рабочая зона.

Бригадир объявил: «Сегодня знакомство с повалом, а завтра нужно норму выполнять!» Он объявил: «Куда дерево имеет наклон, туда его нужно и валить!» Бригадники подбираются работать кто с кем желает по два и три в звене. Свистула Петро отказался работать со своим другом Павликом и организовал себе звено слабосильных. К Павлику присоединились Бакиров Фатфи и Васька Царев – оба физически здоровы и горят желанием выполнять норму на большую пайку. Дали друг другу слово работать честно и добросовестно, друг на друга не надеяться. И принялись пилить пихту, изнемог один, его подменяет отдыхающий, мало-мальски отдышался, меняет третьего и так работа движется без остановки. Торжественное ликование охватило дружное звено, как только загремела заваленная лесина, ломая свои и чужие сучья и молодняк, утонула в снегу только чуть-чуть ветки видать.

– О-о-о… братцы!.. – шумит Царев, вытирая пот. – Смотрите! Да мы же неправильно допиливали, вот она и сыграла у нас!

– Но главное ребятье, вперед на сучья!…

Вдвоем обрубили сучья, а третий собрал ветки в кучу и принялись поджигать. Но не так-то просто разжечь костер с сырых веток. Все трое стараются, а огонь воспламенится, чуть-чуть погорит и проваливается в тающий снег. И лишь после того как показал бригадир – зажгли собранные ветки. Оказалось, их надо поджигать не снизу, а сверху собранной кучи, да побольше нужно мелочи для начала. Сероватный столб дыму поднялся ввысь, поглощая чистый воздух с хвойным ароматом. Постояли в торжественном молчании, зачарованные лаской пламени, вдруг Бакиров говорит:

– Эх, братцы, сейчас бы по такому случаю, в эту торжественную минуту закурить бы, хотя бы на троих одну закруточку.

– А зачем остановка, вон у Свистулы можно выменять на вечернюю пайку, вот и будет похмелье! – злится Павлик. – Петро уважает таких вахлачков!

– Вот что я предлагаю, давайте договоримся раз и навсегда, кто будет менять пайку на курево, вон со звена к едрёной бабушке! – говорит Царев.

Вместе с курева накинулись с возбуждением распиливать пихту красавицу, на шести и четырехметровые бревна.

Норма на сто процентов на девятисотку четыре кубометра, а на большую пайку кило сто, нужно валить по пять кубометров на каждого зэка. Работа закипела у трио лесорубов. Звено валит подряд и пихту и кедру, и кряжистую и тонкую.

У бывшего друга Свистулы, совсем по-иному проходит работа. Он говорит: «От работы кони дохнут, а я тем более ноги вытяну или грыжу получу. Я и на четырехсоточке как-нибудь проживу, а ты мой милый друг морячок, давай вкалывай, у тебя на лбу написано: «Ишачить! Получать «баланду», большую «горбушку» и дополнительную полселедочку, за лишний кубометр сваленного тобой леса. Я тебе ни чуточки не завидую». Павлик удивляется, парень как парень и не глупый, а какую-то чушь порет. Завел он коммерцию со стройбатовцами, работающими рядом, трелююшими лес на лесозавод. На брюки и на телогрейки меняет хлеб и табачок, а в лагере наоборот. Мечется из барака в барак. Он знает какая бригада в это время паечки получила, а какая «баланду» и везде успевает, не успели получить, а он тут как тут. Знает кому надо стакан табаку, кому спичечную коробочку, кому и закрутку. У выигравших уголовников, он за бесценок меняет на табачок нужные вещи. Завел знакомство с поваром и тот за табачок его подкармливает «баландой», даже иногда приносит селедочку и картофель. Примоститься за штабелями у чужого костра и варит в котелке картофель, а сам покрикивает для отвода глаз конвоиру: «Раз-два, взяли!.. Еще раз, взяли!..»

*****

Звено Павлика получило в бригаде кличку «Мушкетеров». Они приспособились валить лес крест-накрест. Это дает большую экономию времени. Одна-две лесины с грохотом врезаются в снег, а остальные поваленные деревья ложатся на весу, встряхивая с себя снег. С них очень легко обрубать ветки, кучно жечь хвою, удобно распиливать и окучивать. Звено «Мушкетеров» обрабатывает пятнадцать-шестнадцать кубометров за восемь часов, это зависит какой лес попадет. После выполненной нормы, трио сваливает сухостой, распиливает на метровые чурки и чинно усаживаются вокруг пылающего костра. И к съему с работы мало-мальски отдохнули и просушились.

*****

Бывает, наступает ненастный день, небо разгневается, ветерок спускается с крон деревьев все ниже и ниже, деревья уже не шумят и не поют приятную мелодию, а гнутся стонут и скрипят, а кроны деревьев печально плачут, сухостои устраивают самоповал, создается впечатление, что черти гуляют, танцуют и устраивают свои бесовские свадьбы, наводя дикий ужас своей демонской мелодией. Начинает порошить метель и в скором времени бушует в лесу злодейка пурга. Конвоиры беспокойно сгоняют зэков к одному костру. И начинается мучительное ожидание съема с работы. У костра уже не ароматный запах, а горький – от сгорающей сырой хвои, а противный дым так и лезет заглянуть в глаза, рот, нос – везде ему дело. Передняя часть тела греется, а задняя мерзнет и мучительно тянет ко сну. В это время никому не охота подниматься, идти пилить и вались сухостой для поддержки костра. У костра невыносимо тесно, собранная на скорую руку хвоя трещит, стреляет и безбожно кидает на сидящих вокруг костра свои горящие искры и тлеющие угольки с сырых веток и беспощадно эти угольки жгут ватную одежду, шапки и даже валенки полусонным расслабившимся у костра зэкам.

В нормальную погоду тех, кто не выполняет норму, а их больше чем полбригады, бригадир и конвоиры гонят от костра, не позволяют сушиться перед съемом с работы, пугают карцером и саботажем, а в лагере они получают маленькую паечку и один раз в сутки «баланду», появилась у ослабевших бригадников дизентерия и слабые на глазах тают.

*****

В бригаде Соколова ребята неправильно пилили лесину, она сыграла и зацепила Конькова, содрала шкуру на голове и теперь он сидит в бараке, подвязали ему голову полотенцем за верхние нары и он беспрерывно машет головой и повторяет единственное слово: «Давай, давай, давай!!!»

В бригаде работают интеллигенты – москвичи, вдвоем они и лес валят. В зоне они тоже неразлучны. Лес без дискуссии и полемики не валят, все стараются по–научному трудиться:

– Скажите Иван Иванович? Куда это дерево смотрит?.. – начинает Сидор Поликарпович.

– По моему мнению и соображению, Сидор Поликарпович вот сюда! – и показывает рукой направление.

– Нет, Иван Иванович, я с вами частично не согласен!.. О-о-о!.. «Мушкетеры», сорванцы, уже свалили кедрушку! Давайте и мы будем валить!

– Ну, как же мы будем валить, когда мы не выяснили куда ее нужно валить? Она же может сыграть и нас обоих укокошить или в лучшем случает татуировку отпечатает на память о лесоповале, как Конькову у Соколова.

В это время падающая лесина, уже вторая заваленная «Мушкетерами», взметнув вокруг себя пушистый снег, доставший своим поцелуем интеллигентов, прекратившем на время дискуссию о своем злополучном дереве.

– Ну и молодцы!.. – восхищается Иван Иванович. – Так куда же мы будем валить эту пихтушку?..

– Давайте Иван Иванович прикинем, сколько в ней кубиков и на сколько процентиков она потянет?..

Вечером интеллигенты получают пятьсот-шестьсотграммовые паечки. Как-то Иван Иванович приболел и с проходной сразу ушел в лагерный медпункт, но освобождения не получил, несмотря на то, что беспрерывно капает с носа водичка. Грустно его встретил напарник.

– Иван Иванович… Вы уж извините меня! Пока вы ходили… Мне показалось Вы отсутствовали долго, долго!.. Ну как будто целый век… Лучше б Вы не ходили! Извините меня!.. Я получил Вашу паечку… понимаете…

– Ну что Вы тянете… Где моя паечка?.. Говорите!.. – предчувствуя что-то недоброе взволновался Иван Иванович. – Давайте коллега ее сюда!..

– Я… я ее съел… не удержался!..

– Ой-йой-йой, какой же вы бессовестный? Я заболел, а Вы меня как йога решили подлечить? На сорок восемь часов без хлебушка оставили? Ах, Вы ж негодяй такой!. Ах, Вы сукин сын!.. Вот кто Вы! Как же я буду без паечки? Я Вас спрашиваю, Сидор Поликарпович?.. Ха-ме-леон Вы!.. А еще образованный человек! Всемирный позор всему пргрессивному человечеству! Вы не ученый, а зеленый крокодил! Где вы взялись на мою разнесчастную головушку? Ну какой с вас профессор? О горе мне, горе!.. Прокаженник Вы!..

– Ну это уж слишком, что Вы себе позволяете?..

– Позволяете, позволяете! Я голодный, отдайте мне паечку!..

Вокруг интеллигентов собрались остряки и юмористы со всего барака, и каждый ехидно, зло, по-арестантски подтрунивает ученых и отпускает в адрес научных светил омерзительные анекдоты.

– …Иван Иванович, помилуйте меня, не поднимайте, пожалуйста, шуму, – палачущим голосом просит Сидор Поликарпович. – разве вы не видите, абитуриенты собрались около нас и над нами хохочут. Завтра вы мою паечку получите, съедите сразу две «горбушечки».

С той поры как интеллигенты побыли по сорок восемь часов без хлебушка, уже не под силу валить им лес, скатились на четырехсоточки, превратились в изможденных «доходяг» и вскоре оба умерли от поноса. Но первым из «столыпинского вагона» умер Акромчай. Никто его в напарники не брал – кому охота другого обрабатывать, ведь здесь закон: «Умри ты сегодня, а я завтра!» Только насмехались с него: « Акромчай! Утром чай, в обед чай, а вечером ничего не получай!»

«Мушкетёры» постепенно жилистей стали. Основная трудность начинается утром, когда валят с корня лес, а их нужно свалить без выбора, подряд двенадцать-четырнадцать лесин в смену, а потом, когда свалили, пошла работа легче: обрубывать, распиливать, окучивать – и в конце-концов, жечь хвою и сучья, греться и сушиться.

Догорает день и конвой снимает с работы.

По протоптанной дорожке движутся бригады к теплу. Иногда и труп в зону приходится тянуть на самодельных санках, того прибило, тот от истощения представился, так и не закончил дневную норму повала. Бригадники несут в зону по чурке сухостою, пусть накаляются докрасна обе печки «сибирячки» и греют огрубевшие и промерзшие до костей истощенные тела лесорубов. С работы пришли в девять, заняли свои места на нарах и с нетерпением ждут «торжественной минуты» в сутках заключенного. В бараке слабо мерцают две маленькие электролампочки, свет косым потоком падает тускло на нары, маскируя копоть и грязь.

******

Бригада Вострикова занимает место в центре барака верхние и нижние сплошные нары у самого входа в барак. Дверь беспрерывно поскрипывает и хлопает. Незваный холодный воздух непрерывно врывается в барак, атакует бригадников противным поцелуем, а стоящие невдалеке печки «сибирячки» посылают с обеих сторон встречное горячее дыхание – создавая на нижних нарах невыносимый сквозняк. Над печками на деревянных перепонках приспособлена сушилка валенок, телогреек, брюк, рубашек, портянок у кого они есть. С этой сушилки несет невыносимой вонью и угаром: то пригорело что-то, то испаряется что-то и распространяется по бараку приторный запах воздуха. Но и этот жуткий хаос – эта вонь пота и смрада мила всем промезшим до предела в лесу, пятнадцать часов в сутки с дорогой туда-сюда. «Лучше плохо отдыхать, чем хорошо работать в таких условиях!» – повторяет каждый заключенный.

Звено «Мушкетёров» захватило себе место рядышком на верхотуре, здесь сквозняк не сильно донимает, можно терпеть, Разделись, подстелили под себя уже сухую ватную одежду, блаженствуют по сравнению с нижними нарами. Дружно звено живет, как одна семья, даже бригадир побаивается этого звена и старается не обострять отношения.

Бригадир с двумя помощниками взяли ящик и бегом к хлеборезке. Кто ушел с бригадиром получит на выбор горбушку и возможно удастся незаметно снять довесочек с какой-либо паечки. А помощник бригадира отправляется с добровольцами за «баландой».

Принесли суточный рацион – получили одновременно пайки, «баланду» – и кому положено на сто двадцать пять процентов дополнительная селедочка. Поели. Чувствуется желудок полный, а глаза голодные, дай еще такую же порцию и с ней любой «Мушкетер» не моргнув разделается. Кто получает четырехсоточки, вечером им «баланды» не положено, они получают (причастие) только утром. После торжественной минуты все ложатся, в бараке успокоились, перестали шнырять туда-сюда, от печек понесло невыносимым смрадом, угаром и, словно полуживые дремлют лесорубы до самой поверки, набираясь калорий на грядущий день. В одиннадцать, а иногда и раньше забегает лагерная «свита» обслуги, а за ними два надзирателя и оглашают:

– Всем подняться!.. Поверка!..

Бригадники друг-друга будят и садятся на краю нар. Надзиратели сносные не сгоняют с нар, считают на месте. Лишь когда не сходится количество по зоне, тогда всех будят и выстраивают босых на мокрый невыносимо грязный пол, который никогда не моют. Обувка висит над «сибирячками», а большинство в ремонте.

*****

Самый тяжелый – банный день. В этот день не выдают паек пока бригадир не принесет справку, что бригада полностью прошла санобработку и дезокамеру. Дождется бригада где-то в двенадцатом часу своей очереди. Здесь существует порядок (друзья народа) уголовники в первую очередь проходят санобработку, а «враги народа» в последнюю очередь, да притом бригадир Востриков никаким авторитетом нигде не пользуется, вот и проходит бригада последней санобработку. А утром как и всегда звон чугунной рейки без опоздания голосисто возвещает, что нужно еще один денек отбыть срок наказания в невыносимо суровых условиях.

По лагерному звону поднимается неимоверный гам и шум, а голова в угарном чаде трещит, как на похмелье. У того портянки пропали, тот валенки не находит, у того что-то пригорело. А бригадиры вновь спешат со своими помощниками получать и раздавать «баланду». А разговоров сколько при раздаче: « У меня селедочки кусочек попался!» – « А у меня только капуста зеленая!» – «Это тебе чтоб не цинговал!» – «Эх, братцы, еще бы такой «шулюмочки» ведерочко!» – «А не задрыпал бы ты лес от такой порции?» – «А ты проверь!..»

Даже здоровый и сильный Ахмет умер от дистрофии. То ли работа на лесоповале не пошла, то ли напарник попался слабый, то ли поотбили печенки в «столыпинском вагоне», факт тот, что он отдал концы.

*****

Бывает, выдается счастливый денек: еще до побудки вбегает в барак радостный «лунатик» и громко объявляет: «Ура-а-а!!! Сегодня выходной!.. Ребятки пурга полыхает за холодными стеклами окон! Ура!!!»

Во время пурги, процедили сквозь зубы «баланду», все ложаться одетыми на нары и, словно на иголках в нервном ожидании тревожно посматривают и прислушиваются к скрипучим дверям, не появится нарядчик объявить: «Бригады выводить на развод!» – но время идет, а пурга не унимается. И когда прилично отдохнули в этот лагерный праздник, все в волю отоспались. Начала щекотать нос вонь в бараке и пол кажется по колено в грязи. А бывает с полдня забегает нарядчик и рычит противным голосом:

– Бригадирам бригады выводить и построить у вахты!..

Всех ведут на Лесозавод, сбивать ящики для снарядов, доски пилить, лес подносить поближе к пилораме, наводить порядок на территории завода.

Здесь на территории завода работают военнопленные, трелюют лес к железнодорожному полотну и погружают на платформы. Светлеет на душе. Значит и наши войска имеют успех, коль пленные есть.

– Братцы!.. Обратите внимание, какие у пленных холки. Значит их кормят лучше чем нас?..

– Ох и Свистула, и здесь прогноз поставил, от него ничего не ускользнет! Вероятно они тоже «друзья народа». Только мы враги! – говорит Царев.

А дни проходят своим чередом. У обездоленных теплится надежда, что скоро разобьют немцев, кончится война, «болтунов» распустят по домам.

*****

В первый год войны три миллиона советских солдат попало в плен. Враг рвался к Москве. На Поволжье проживало четыреста тысяч обрусевших немцев, которые переселились туда еще при Петре Первом. Их в срочном порядке вывезли в Сибирь целыми семьями за колючую проволоку, как «врагов народа» по статье пятьдесят восьмой. Автономная республика немцев по велению Сталина перестала существовать. В действующей Армии вышел приказ «Очистить Армию и флот от чуждых элементов».

В конце февраля 1942 года под охраной войск НКВДе подогнали к лагерю эшелон теплушек с немцами изолированными на Поволжье вместе с женами, стариками и детьми, им приписан этот восьмой лагерь Горношории. А всех русских «врагов нараода» срочно погрузили в два зеленых вагона, которые в распоряжении Горношорской железнодорожной магистрали и повезли в седьмой лагпункт Горношории.

Если бы добрые начальники лагерей получили

приказ жечь нас живыми, то конечно они бы нас

жгли. И заключили бы между собой соревнование, кто быстрей сожжет.

Лев Разгон «Непридуманное».

******

СЕДЬМОЙ ЛАГПУНКТ

ГОРНОШОРИИ

Он ненавидел, как умел,-

Кроме разящего нагана,

Других отличий не имел

В теплушке возле Магадана.

В разбойном посвисте пурги

Он верил – крепче год от года,

Что он – народ, а «те» враги

народа!

Валерий Краско

7-й ЛАГПУНКТ ГОРНОШОРИИ, ТАШТАГОЛ

1942 ГОД ФЕВРАЛЬ – 1942 ГОД МАЙ

(план)

Маленький паровоз «кукушка», с двумя зелеными вагонами запотопного пассажирского типа в полдень остановился у седьмого лагеря Горношории.

В глаза бросилась неочищенная колючая проволока, которая опоясывает лагерь, только средний ряд торчит из-под снега, не чистятся и дорожки в лагере от барака к бараку, так притоптанный снег и лежит. В иных местах снегу навалило почти на уровне крыш бараков, не видно окон и дверей. Там где живут заключенные, только входные двери, да кое- где окна для света в барак откидано шурфом.

В зоне загадочно жуткая тишина, словно вымерли все в этом лагере, Появится изредка какая-то изможденная тень, пробежит от барака к бараку, как-то странно согнувшись вопросительным крючком, даже не взглянет в сторону нового этапа – и скроется в снежной норе. Эта-то тень и нагнетает тоскливую тревогу на новенького. Все это напоминает зону мертвецов. Только дым, который клубится над некоторыми бараками, вселяет надежду, что там кто-то есть живой.

Противный ветер все дует и дует в одном направлении, несет обветренный снег, который неприятно хлещет в лицо.

Конвой с вульгарной бранью не спеша принимает пополнение. На вышках звонким перебрякиванием чугунных реек раз за разом перекликаются между собой караульные: «У тебя порядок?.. Бум – динь – бум!!!» – «Да порядок!.. Бум – динь-бум!!!» – «Не думают бежать каторжане?.. Бум-динь-бум!..» – «Куда им бегать, они ходить не умеют!.. бум-динь-бум!!!»

Посиневшие этапники до предела напряжены, с нетерпением поджидают тепленького местечка. Но напрасные ожидания, лагерные «придурки» накинулись на новеньких, как на стадо животных, и загнали палками в холодный пустой барак.

Поплелись Бакиров и Павлик на разведку в барак, из которого вьется дымок из трубы. Еще в одном бараке дымит труба у самой пропускбудки, но там живет обслуга лагеря. Друзья догадались по тому, что там очищен барак от снега.

В бараке вошедшим бросились в глаза сплошные двухэтажные пустые нары, только кое-где у стенки лежат маленькие замусоленные узелки и комочки тряпья. «Это зажиточных лагерников», – с горькой иронией подумал Павлик. Вокруг раскаленной докрасна печки «сибирячки», сидит восемь освобожденных от работы истощенных. Вошедшие друзья подошли к печке, те, которые сидели спиной поближе к вошедшим, даже не повернули головы к новичкам, а те, которые за печкой сидят лицом к вошедшим, взглянули мимолетным затуманенным взором и снова потупились в раскаленную печку.

– Здравствуйте братцы! – говорит Павлик. – Можно погреться, после этапной профилактики на вахте!

Все молчат, сидят как заколдованные.

А салам олейкум!.. Вы что, по-русски не понимаете?

– Ну и светитесь вы братцы!.. Все косточки видать!..

– Ми-ло-ч-ки-и!.. – чуть приподняв голову вяло пропищал истощенный. – Но пройдет месяца, как и вы подравняетесь с нами, а некоторые присутствующие даже посетят небесную канцелярию. Вот что это за лагерь!

Не хочется верить друзьям, что это горькая правда, «фитили» мол «дошли» и пали духом, видели мы таких «дежурных у печки» и на лесоповале, это не про нас.

В этот день пайки выдали в восьмом лагере, а «баланду» ни там, ни тут. И не дожидаясь тружеников с работы, после тревожного этапного дня, после поверки, все крепенько уснули.

В пять часов раздался звон чугунной рейки. В этот миг в барак вбежали три лагерных «придурка»

– Ну, фашисты!!! Подъем!.. Пулей!!!

Кто опоздал подняться или недопонял, «воспитатели» принялись объяснять палками.

Как только получили в черепковые миски утренний рацион питания, сразу почувствовали и зловещую тишину в зоне, и безразличие ко всему «доходяг» у печки, и душевную тревогу за грядущий день. Наливает повар в миску на просторе вселенной у окошка кухни – что-то такое, что даже не похоже ни на «баланду», ни на «шулюмку» – это светлый приторный, горький, не соленый помутневший кипяток. Лишь на самом дне миски, словно в море крохотная рыбешка затерялась, как лапчатые пушистые снежинки плавают от души разваренные крупинки магару. Уже видели виды бригадники, но этой горькой водички никто не может выпить, уж такая она противная, словно морская вода, только разница в том, что та хотя соленая. Несмотря на холод, который подгоняет бригадников в барак, никто не уходит от кухни. Постепенно пьют глотками, ужасаются и повторяют страшное слово: «Могила!..» – «Могила братцы!..». И еще не верят в действительность, чего-то ждут, думают, что над ними кто-то подшутил. А когда холод довел до сознания горькую правду – возвратились в барак и по старой привычке взобрались вновь на нары переживая чаепитие. Кто изливает свое недовольство, а большинство лежат молча. Долго еще ждать вечерних паечек.

В шесть часов снова брякнула чугунная рейка. И только повторила свое «курлыканье» по лагерю – в этот же миг , как из под земли появились вновь те три воспитателя.

– На развод «балбесы» вылетай!..

– Ты смотри!.. Да они мёртвый час устроили после сытного и вкусного завтрака, чтоб жирок завязался! – издевается зав. изолятора. – Ну-у-у!.. «Гидра!..» Ше-ве-лись!..

– А ну, пни-пенечки, кончились ваши дни-денёчки, у кедрухи да пихтухи, костра да солнца… Без последнего вылетай на развод!.. шумит нарядчик.

На полу, после того как натопили барак, стало мокро и скользко и образовалась грязь, ведь у входа у дверей нет ни веника, ни метёлки, чтоб очищать от снега обувку. Поэтому все так и несут в барак снег, который тут не тает. Вот и получается не пол, а настоящий каток. По этому катку соскакивая с нар кто бежит, кто поскользнувшись падает, поспешно поднимается и вновь бежит к выходу, еще быстрее, чем по тревоге в армии. А «блюстители порядка» раздольно гуляют в бараке, бегают с одного края барака в иной, «воспитывают « своими увесистыми палками всех кто под руку попадает.

– А вот последний!.. Говорили же тебе без последнего, а он подлец не понимает!..

– Нет, вот последний!.. – врезал комендант Калымова. – Мы вас научим свободу любить, политики «вшивые!..»

– Шевелись! Гансы да Фрицы!.. Предупреждали же вас без последнего!..

У дверей образовалась паническая толкотня, давка – каждый старался избежать ударов, побыстрей выскочить из барака, а «блюстители порядка» все находят и находят последних, все избивают и избивают бывших лесорубов увесистыми палками. Видели уже жестокий дорожный конвой, но это похлеще.

У пропускбудки ждет тот самый паровоз «Кукушка», что привез новичков сюда, словно подгоняет, пыхтит своей длинной черной трубой, иногда шипит, выпуская белый, как молоко, клубящийся пар на трескучем гороношорском морозе.

Дежурный пропускбудки открыл большие окутанные колючей проволокой ворота и принялся вызывать по картотеки заключенных. За зоной принимает конвой и собаководы. Пропустив за вахту, остановили и выстроили по пятеркам.

– Бригада Вострикова все тридцать выстроены! – шумит дежурный начкару.

– Разобраться по пяти!.. Первая два шага вперед!.. А ты куда «пес» напираешь?.. Иванов! Проучи вон ту морду, ряды попутал!..

Иванов с наслаждением ударил Калымова: «Ага, – соображает Павлик, – нужно всегда в середину становиться, чтоб избегать «муштры».

– Кому сказано по пятеркам проходить?.. – старается начкар перед начальником лагеря, который стоит в стороне, кочегарит свою трубку. – Вторая!!! Третья!!! Стой передние!.. Внимание!.. Предупреждаю руки держать назад, не разговаривать!.. Вперед!.. Стой передние!.. Подровняться по пятеркам!.. Первая два шага вперед!.. Вторая!.. А ты куда гебельсовая твоя душенка шестым залез?.. – и ударил по затылку Колю Махова, а с иной стороны досталось Рузаеву. Разобраться по пяти!.. Не напирать задним!.. Первая, вторая, третья!.. У-у-у!.. «Гидра» необученная! – Бригадники стараются, проходят как на параде, стройно по рядам, все бывшие солдаты и матросы, но не могут угодить привередливому конвою.

– Стой передние!.. – это слышится с соседней бригады, которую ведут ко второму вагону. И снова в который раз. – Первая!.. Вторая!.. Третья!..

К вагону полста метров, пока подвели к нему, десяток раз пересчитали. Злоба и ненависть бурлит у подконвойных к своим «воспитателям» и преподавателям строевой подготовки: «Если человек не узнал, что такое горе, обида, страдание, он будет эгоистом» (Сухомлинский). Чтобы не были эгоистами «контрики», над ними продолжают глумиться…

– Стой, передние! – конвоиры явно издеваются над новенькими лагерниками в угоду начальнику лагеря Сережкину по кличке «Труба-палка». Этот подонок очень соскучился по «врагам народа», вот он и стоит в стороне, тешится, вспоминая давно прошедшие деньки произвола времен «ежовой рукавицы». – Не напирать!.. По одному в вагон!

В пассажирском вагоне без решеток, встречают «контриков» два конвоира и два собаковода с противными псами. На полках уже давно разместились две бригады уголовников, их не «муштруют», они ведь «друзья народа», они только посмеиваются над «врагами народа». Пришлось «контрикам» на полу приспосабливаться. В дальнейшем в этом лагере так и будет всегда: «друзья народа» на полках размещаются, а «враги народа» – на полу. Процедура посадки окончена, собаководы увели своих псов в тамбур, «Кукушка» дала свой протяжный сигнал – и колёса вагона застучали по рельсам свою обычную мелодию: «Первая-вторая, первая-вторая, первая-вторая!.. Только вагон тронулся, несколько уголовников принялись обрабатывать новеньких «контриков», но бригадники дружно дали отпор раз и навсегда. В дальнейшем это издевательство у пропускбудки будет зависеть от начальника лагеря Серёжкина, если он будет присутствовать на разводе, то будут издеваться по заученному сценарию, а если начальника нет, то делают быструю посадку, безо всякой «муштры».

В семь без опоздания подвезли к месту работы. Зона огорожена деревянным двухметровым забором и с обеих сторон забора натянута колючая проволока согласно инструкции.

Бригада Вострикова получила задание и перед бригадниками стоит уже начатая подрытая шестиметровая суглинковая возвышенность которую нужно спланировать. Здесь запланировано построить гидроэлектростанцию. Невдалеке лежат просто наверху мертвым капиталом глыбы железной руды. Но без электроэнергии глыбы остаются глыбами.

На работу Павлик и те,кто еще не промотал, одели поверх телогреек бушлаты, но сквозь бушлат злющий ветер пронизывает тело, как иголки, и снял портянки – одну разорвал на две и обмотал мало-мальски ноги, а вторую приспособил вместо шарфа на шею, потому что начало выжимать водичку из носа.

Метрах в тридцати от места работы, кое-где сверкает голубовато-прозрачным льдом, притаилась замерзшая река Кондома, по ней как кавалерийская тачанка врывается из-за этой возвышенности злющий холодный ветер и беспрерывно напоминает о себе: « Я здесь!.. Я здесь!..». Порой утихнет на миг и с новой силой еще яростнее обрушивается своим невыносимо холодным дыханием, нащупывая себе очередную жертву в рядах полторы сотни заключенных.

С первого же дня появился у всех душераздирающий кашель. Норма одному накайлить, погрузить и вывезти в отвал метров за пятьдесят от места работы двенадцать тачек. Звено «Мушкетеров» по старой привычке рассыпалось по забою, захватив с собой инструмент, принялись усердно долбить, горя величайшим желанием выполнить норму и заработать большую «горбушку». А скала мерзлой глины стоит неприступной стеной перед смельчаками, осмелившимися ее видоизменить.

– Ну, как Царев, берет кайло?..

– Да ни черта, отскакивает, как от резины, словно на клею эта проклятая скала!

– А ты попробуй клином!

– Да уже пробовал, не берет и клин, застряёт!

– А мен братцы повезло! – кичится Бакиров. – Я напал на глыбу граниту, вот постукиваю балдой и уже третью тачку повезу отмечать!

– Ну, такого везенья еще на час, а дальше что?.. – оба «Мушкетера» устремили на Бакирова вопросительные взгляды.

– Я так понимаю, – говорит Царев, – если уж гранит слабее этой глины, то нам братцы запевать здесь!

Только теперь обратили внимание на объект работы: там у «бытовиков» взрывают глину и одна бригада копошится, остальные лагерники толпятся по несколько человек. Даже те лесорубы, которые получали на лесоповале приличную паечку, не работают.

– Что «Мушкетеры», не берет ваша?.. Ха-ха-ха!!! Это вам не кедруха, здесь селедочкой не попахивает! – ехидно подковыривает Свистула. Он первым определил, что это за работа. Он уже успел побывать и у «бытовиков» на объекте.

В это время из обогревалки, где греются только конвоиры и бригадиры, выскочил Востриков и волком накинулся на бригадников:

– Вы что это митинг здесь устроили?.. Быстро по местам!.. Работать надо, а не лясы тачать!..

– А ты покажи, как ее долбить? Ты же и здесь в курсе дела, как на лесоповале? – повышенным голосом наприрает Свистула на бригадира. – Здесь на «баланде» далеко не уедешь! Быстро брюхо спадет! Ха-ха!.. А я там на четырехсоточке «ехал всю дорогу», и здесь не пропаду.

– Здесь стройбатовцев нет! Некому по пять раз одни и те же брюки продавать – и вообще, давай работай и не устраивай саботаж, а то с треском загремишь в «кандей». Я быстро начарку сдам! Сколько можно с тобой чикаться?..

Свистула видит, что Востриков не на шутку разошелся, схватил первое попавшееся кайло и принялся стучать им в глину как в стену горохом.

– Что же братцы, давайте стараться, – говорит Царев, – не может быть чтоб за наш труд, да нас не кормили.

Первые дни выбиваясь из последних сил «Мушкитеры» накайливают и вывозят по три-четыре пять тачек, а вся бригада двадцать-двадцать пачек. Этой кубатуры хватает на две большие пайки. Бригадир первую трехдневку провел себе девятисоточку, а все бригадники получили четырехсоточки. Получили первые маленькие паечки – и подняли такой тарарам, что бригадир убежал из барака и привел в защиту коменданта.

– Что тут за мятеж?.. Вы, что обратно против Советской власти выступаете?.. А-а-а?.. «Довесочки» хотите получить? Да вы хотя соображаете, что преподнесут за групповое восстание в военное время?.. Саботаж устраиваете?.. А это вы не видели?.. – показал он свою палку.

Но никакие угрозы и никакие палки не в состоянии усмирить и запугать обезумевших голодных заключенных. Комендант, выслушав жалобы бригадников, быстро сообразил, что горлом здесь не возьмешь до безумия озверевших голодранцев – и накинулся на бригадира:

– Не будь подлецом! Не приписывай себе лишнюю общебригадную кубатуру. Получай согласно порядка, средний от бригады. С завтрашнего дня, чтобы отрезал эти лишние пятьсот граммов от своей девятисоточки, разрезай на кусочки и делай добавки бригадникам к пайкам, согласны?.. – обратился он к взбунтовавшейся бригаде.

«Правильно!..» – «Верно!..» – «Ура – а!!!» – «Вот это начальник!..» – «Даешь довесочки!..» И не нашелся в бригаде хотя бы один обездоленный, чтоб сказал: «братцы», да ведь это же не выход из создавшегося положения!..» – все с воодушевлением кричат: «Ура!!!!»

 

*****

Потянулись «веселые» деньки на четырехсоточках и никакого приварку. Эту «шулюмку», где плавает магарок, никто не именует ни «баландой», ни «шулюмкой» – именуя его цинготным чайком. От голода, рваной одежды и жгучих горношорских морозов бригада изо дня в день усилено редеет. Всего несколько дней назад возили на работу в двух вагонах, а сейчас все помещаются в одном.

Пошел Коля Махов к «лепкому», которому кличка «Рассосётсё», пока очередь подошла, лимит кончился на освобождение от работы.

– Чово пришел?..

– Температура у меня!

-Ну, на по-ме-рёй! – сунул он под мышку термометр. – Ну бу-дя! Бу-дя ме-рёть ящо инстру-мент ло-пнё! – и выхватил термометр. – О-о-о! Три-д-цоть де-вять!.. И чо-во ты по-з-дно при-шел?.. У мя-ня ля-ми-ту ня-ма!.. Иди по-ра-бо-тай!.. Рос-соесё-тсё, ро-зо-м-нё-т-сё, так про-й-дё!..

У Фан Фановича, так его величает сам начальник лагеря Сережкин, от всех болезней одно лекарство – марганцовка, только по-разному разведенная: чирей он смазывал густой марганцовкой, а если открытая рана, то средней мусолит.

– На по-по-ло-щи ко го-р-ло ля-ка-р-ством и пройдеттвоя бо-ле-знё, – дал он Коле слабо разведенной водички. – и бя-гом на ра-з-вод, а то опоз-да-ёшь, отвё-чай тут за вас!..

Бригадники прекрасно понимают, что никакому «борову» здесь не выработать норму и отбывают время на объекте работы с утра до поздней ноченьки. В час раздается звонок на обеденный перерыв и поверку. К этому времени кипятят горсть магару и раздают по пол-литра этой приторно горячей водички. И никто не отказывается, каждый выпивает согревая свою внутренность. А мороз постоянно температуру свою держит, ему безразлично, что здесь тощие, полураздетые тени.

Павлик и Бакиров принесли в забой, где лежит Коля Махов, его порцию горячего кипятку. Выпил он и прошептал: «Спасибо братцы, прощайте, я умираю». В это время прозвучал выстрел. Друзья оставили Колю и побежали посмотреть, что там случилось.

*****

В свободное время «Кукушка» затолкала пассажирские зеленые вагоны в зону объекта работы заключенных и укатила на Чугунаш, а ворота остались открытыми. Смотрел, смотрел Калымов и решил попытать счастья, невзирая на то, что не вышке дежурит жестокосердечный конвоир Свиридов. Лет сорока пяти, шире лба синевато-бордовое лицо и щеки, конопатый, точь в точь, как столовая свекла неочищенная от кожуры, глаза блуждают, как у перепуганного зверька. На заключенных посматривает как голодный на колбасу. Часто безо всякой причины глумиться над подконвойными. Калымов не спеша, словно потерявший сознание, пошел тихо к воротам. Вот уже поравнялся с ними, вот уже вышел за них – и не оглядываясь, поплелся дальше. В это время и грянул хлёсткий выстрел, нарушивший тишину объекта. Калымов упал. Пуля прошила его насквозь. Но что странное, кровь не хлынула с ран, а застыла черными комками и закупорила раны, как на груди, так и между лопаток. Заключенные изо всех уголков и забоев стремглав рванулись к воротам.

– Назад!!! – щелкая затворы, до синевы побагровевший убийца наставил на скопившихся заключенных свою японскую винтовку.

– Разойдитесь по местам!.. – рычит выскочивший как угорелый из обогревалки начкар, а за ним и конвоиры, избивая на ходу собравшихся зеков.

Где-то взяли лошадку, положили Калымова на сани, крепко привязали веревкой к саням: «Все равно он отпетый!» беседуют между собой конвоиры. - « У него легкие на вылет прострелены, да и кровью сошел». И повезли в сопровождении двух конвоиров. После этого кинулись к Коле Махову, а он мертвый лежит.

Бригадники уже видели виды, уже полбригады похоронили, но Колю все же жаль, каждый бригадник заглядывает в пещеру, где он лежит, и печально отходит в сторону, думая о своей участи точно такой же.

Тает бригада словно лед по весне, движения стали ленивые и безжизненные. Подошел Павлик к Царёву Ваське, коченеющему от холода, толкнул его, а он зверем смотрит:

– Давай, Вася, погреемся!..

– Да иди ты к черту… не толкайся!

– Да ты же «доходишь», давай разомнемся!

– А тебя что щекочет?..

– Да ну тебя! – обиделся Павлик и направился к Свистуле. – Ну, что, Остап Бендер, погреемся?

– Давай, «рабочая лошадка!» – и принялись друг друга толкать – Видишь, в углу Алёша-шпион «доходит»?

– Ему хотя не обидно, пожил в роскоши как обучался в шпионской школе. Хотя знает, за что срок дали. Сам рассказывал, в ресторане с девушками гулял, в кино с ними ходил, одним словом, есть что вспомнить. Он ведь еще в финскую попал в плен.

– Так он же не шпионил, а честно и добросовестно явился в органы НКВДе и чистосердечно заявил о себе, а все равно отчикали на полную катушку. Вот тебе и чистосердечное признание смягчает наказание.

– Кто ему мог поверить? Сейчас такое время – война. – Не очень толкай, бугай! Ты же, Петро, не глупый, сам все прекрасно понимаешь… А нас «болтунов» за что? Петро Махорович! Может у тебя есть закурить?.. Давай дымнем по старой дружеской памяти!..

– Э-э-э… проклятущий лагерь! Здесь не только вольняшки не заглядывают, даже птицы облетают тридевятой дорогой этот лагерь! Ты заметил это или нет?.. Вон смотри, там твари летают за забором, а сюда ни одна не заглядывает!..

– Тихо! Тихо! Молчок! Салдин подслушивает…Э-эх! – повысил голос Павлик. – Сейчас бы картошечки, той, что в Совхозе мы копали да пекли! Помнишь, Петя?.. Давно это было, кажется век назад!

– Да с сольцой!

– Я бы и сырую ел!

– Хотя бы закурить или покурить! – закругляет разговор Свистула.

*****

Время идет. Похоронили Царева и Бакирова а Павлик все топает и топает ногами, Уже третье пополнение прибыло из новосибирской и кемеровской тюрьмы и так же быстро влились в семью изможденных пеллагриков, а иные давно в «деревянном бушлате». Подходят долгожданные семь часов вечера – съем с работы. Когда заталкивают с утра в зону вагоны, то после съема загоняют в них бригады: а когда увозит «Кукушка» эти проклятые , драгоценные вагоны, то конвой собирает всех в одно место, построит по пятеркам, пересчитает несколько раз, поиздеваются над беззащитными – и оставят в строю. Половина охранников идет в обогревалку, а половина остается караулить зеков. Это еще хуже, чем на объекте работы, там свободно бегай себе по зоне объекта. А здесь расходиться не разрешают, ведь уже темно, а освещение в зоне очень слабое, вот и дрожат конвоиры, чтоб не убежал какой-нибудь «фитиль», и заключенным приходится дрожать на холоде. А сесть и посидеть так тянет, так тянет, что мочи нет терпеть, но садиться значит подписать себе смертный приговор. А «Кукушки» все нет и нет, а морозик вечером все крепче и крепче прижимает, тело до того охлаждается, что уже не реагирует на холод, оно в шоковом состоянии.

Где-то далеко-далеко слышно: «Ку-ку-у!!!». Встрепенется на миг сердечко, пробежит тепло по телу и расстаит в самих пятках. Появляется надежда, что скоро кончится бесконечная мука на холоде и загонят в вагон, защищенный от противного ветра. Ежедневно из вагонов выносят уснувших навсегда, но все равно с нетерпением зэки ждут этих вагонов, как что-то дорогое, необходимое. «Кукушка» вновь где-то прогудела. Все напрягают слух, определяя, где-же она кукует. А жестокий конвой, погревшись, сменил дежурных, беспрерывно противно кричит, не разрешает побегать, погреться.

Не выдержал такого «блаженства» «контрик» по кличке «Архимед», побежал к забору громко выкрикивая:

– Ку-ку-у-у!!! Ку-ку-у-у!!! И на волю отпускают, а я не хочу!.. Ку-ку-у-у!!! Милая!.. Я на волю не желаю… Ха-ха-ха!!! – и бегает вдоль колючей проволоки у самой запретной зоны, коснется ее руками, а она колет – и бегает вдоль ее. – Пусть «Трубка-палка» на воле гуляет, а мен там нечего делать! Ку-ку-у!!! Ку-ку-у-у-у!!! Ку…

Первым из охранников зашевелился Свиридов (охотник по кукушкам), щелкнул затвором и мигом уложил на вечный покой сошедшего с ума «Архимеда»

А «Кукушка» где-то ближе: «Ку-ку-у-у-у…» Вновь прилив надежды волной пробегает по телу. Но проходит двадцать-тридцать минут томительного ожидания милого голосочка, эти минуты кажутся вечностью – и вдруг: «Ку-ку-у-у-у!!! Ку-ку-у-у-у!!! Ку-ку-у-у-у!!!». Сердце, словно оторвалось там внутри, как будто кровь перестала поступать к нему. Ветер еще холоднее пробирает все косточки. «Кукушка» все дальше и дальше удаляется, посылая в морозном воздухе во все стороны горношорского простора свое: «Ку-ку-у!!! Ку-ку-у!!!». Отойдет сердце и учащенно запрыгает, словно ему там мало места и оно старается выскочить наружу на простор горношорского раздолья, вслед за милой «Ку-ку-шкой». Откуда ей знать о сердцах лишенных свободы заключенных, что здесь у реки Кондомы около полторы сотни зэков с нетерпением ждут ее, ждут, как родную маменьку поджидают голодные детишки с базара, которая принесёт лакомый гостинец, напоит и накормит и уложит спать под колыбельную песенку, баюшки-баю. Прикатила «Кукушка» за горемыками, затолкала в зону вагоны, конвоиры, которые бодрствовали в обогревалке, теперь ватагой окружили зеков:

– Подровняться по пятеркам!..

– Здесь один слабак не становится в пятерку!.. «Дуба врезал!..» – шумит близстоящий нарушитель строя, страхуя себя от внеочередного тумака.

– Вот тоже закоченелый лежит!

– Тащите их в первый вагон! Да живее, «фитили!»

К вагону подтащили кое-как, а в вагон поднять нет силы.

– У-у-у… «фитили!..» Марш в строй! – командует конвоир.

Р-р-ра-зо-бра-ться по пятеркам!.. Первая!.. Вторая!.. Третья!..

Заключенным уже безразлично первая или вторая, они до предела промерзшие, полуатрофированные.

Прошло всего месяц после третьего пополнения, триста человек и вновь все зэки помещаются в одном вагоне, на полки трудно взбираться, да и не в моде они, здесь прижимаются друг к другу и «контрики» и уголовники, чтоб чуть-чуть согреться единой массой тел – никто не обижается на давку и тесноту. Павлик ужасно боится ложиться, чувствует, если он ляжет – то возможно навсегда. И он ходит и ходит по вагону, пять шагов туда, пять назад, пять туда, пять назад, мало-мальски обогреваясь, хотя в вагоне тоже холодно. Топает Павлик, повторяя про себя: «Только не сдаться, сесть значит сдаться. А умирать не охота не съели паечку».

*****

Иногда удачно, часиков в восемь привозят с работы, а в лагере не окончена проверка. Выгонят из вагона, «Кукушка» пропоет свое прощальное «Ку-ку-у!!!», и снова ожидание у вахты на открытом морозе и хмуром небосводе. В пропускбудке дежурят безграмотные инвалиды, один хромой, второй косой, один принимает дежурство, второй сдает, то недосчитают, то пересчитают, то не хватает одного, то лишний оказался. Залез однажды освобожденный на чердак барака, прилег у дымохода, а он тепленький-тепленький, пригрел горемыку и он незаметно уснул крепким сном, убаюканный воспоминаниями о далеком родимом очаге. До часу ночи длилась изнурительная проверка. И зону колючей проволоки тщательно осмотрели, ни признака, ни намека на побег нет, а единицы нет. А заключенные рабочего объекта мерзнут у вахты – их не пускают в зону. Уже больше десятка не дождались паечки и тепла – закоченели. Но кому какое дело, что они представились. Конвой отвечает за количество, если это побег, тогда им не будет покоя, пока не разыщут беглеца. А что замерзли – ещё лучше, на несколько «контриков» или уголовников меньше станет – их полтора миллиона в великой стране Советов развелось.

Наконец нашли виновника, как водится в таких случаях, избили его, вновь повторили проверку – и лишь после этого впустили в зону тех, кто еще тепленький.

Хищнее зверей ворвались в зону уголовники, и все пережитое страдание за зоной и злобу, и ненависть к конвою – излили на виновника мучительного ожидания. Его вытащили из барака и убили.

******

Наступила весна. Из-за густых облаков часто стало прорываться ласковое солнышко. Погреет чуть-чуть и снова прячется за противные, надоедливые многоэтажные тучи. Снег постепенно влагой напитался, во впадинах лужи появились, то засверкают, как зеркало, под лучами милого солнца, то наводят озноб, отражая в себе серые, противные тучи. Конвоирам бригадников уже надоело гонять чтобы шевелились, а зэки приспособились, появится конвоир поблизости, копошатся, скрылся в обогревалку и лагерники замерли, сберегая калории.

Лагерники так истощены, что уже в вагон без помощи конвоиров не в силах подняться по ступенькам, дунь на любого бригадника и он упадет. Конвоиры, помогая вскарабкиваться на ступеньки вагона, сопровождают резкими толчками в спину, бранью и пошлыми анекдотами.

******

От повседневной мокроты у Павлика назрели пять огромных фурункулов на той ноге, где примороженный на лесоповале большой палец правой ноги непрерывно гниет, в нем уже отгнила и отпала косточка первого сустава.

Распухла нога и в валенок не залазит. Освободил «Рассосетсё» на один день, а на второй выгнал со своей конуры, которая стоит посреди лагерной зоны.

– Чо-во это тя-бе на ку-рор-те отдо-хать?.. Иди по-ро-бо-тай, рос-со-сё-тсё, ро-зо-мнё-тсё, так пройде!..

А Павлик не может нормально на ногу стать, только на пятку с трудом опирается – и остался в зоне лагеря. После развода, раздался по лагерю звон, извещающий об утренней поверке. Комендант и его сателлиты собрали всех поближе к вахте в холодный пустой барак. В лагере дневальных и старост бараков нет, отопляют и дежурят освобожденные по болезни бригадники, а больной-то весь лагерь дистрофией. В бараке сплошная пустота, сторожить абсолютно нечего.

******

У начальника лагеря Серёжкина, драгоценная трубка с вычурной, страшной и противной физиономией, похожей на черта кривляку. Если ночью приснится эта образина, то проснувшись, уж до утра не уснешь, всё будет перед глазами эта противная морда. И знаменитая палка, кто ее только не пробовал из заключенных этого лагеря смерти?.. На этой палке тысяча сучков и все до блеска изящно отполированы. Сколько заключенных лекальщиков и иных ювелиров и умельцев, наподобие русского «Левши» Лескова, пролили пот над этой палкой в тридцать седьмом и в тридцать восьмом годах, вручную шлифуя и полируя, доводя каждый сучек до такого блеска, что самого «Трубку» видать в любом сучке. Она кофейного цвета, из какого она дерева никто не поймет, но такая крепкая и так пристает к телу и костям зэков, ну просто как родная, тысячи лишенных свободы перещелкала эта палка за свои пять лет существования и еще как новая.

Начальник со своим неразлучным инструментом «Трубкой и палкой» вошел в барак, а за ним его «свита»: дежурный вахтер с картотекой, «Рассосётсё», «блюстители лагерного порядка» выстроили всех собранных в одну шеренгу вдоль нар, больной ты или не больной – стой и жди указаний «Трубки-палки». Нарядчик вычитал по списку освобожденных по болезни и их отпустили по баракам. Отказчиков набралось сорок три человека – это сорок процентов личного состава лагеря. Как всемогущий бог среди своих святых ангелов, так и «Трубка-палка» среди своих подхалимов, приступил опрашивать отказчиков почему не вышли на работу? Каждый находит причину: у того то болит, а у того это. Начальник дает команду: «Проверте Фан Фанович!» – и «Рассосётсё» безо всякой проверки ставит диагноз к великому наслождению и радости «Трубки-палки»: «Может работать!..» И тощего отправляют в шеренгу на другую сторону нар, для довода на работу. Дошла очереди и к Павлику.

-Почему не вышел на работу?.. – спрашивает «Трубка-палка».

– У меня на ноге чирий. Нога распухла и у валянок не влазит!

– Айя-я-я-я!!! Как тебе не стыдно?.. Из-за какого-то прыщика на работу не вышел?.. Айя-я-я-я!!! В чулке не мог сходить день-два?.. Пришел же сюда, не умер?.. Аяя-я-я!.. Из-за такой мелочи на работу не пошел?.. Марш доводом!.. – и грубо толкнул в шеренгу тощих. – Иди, иди, не оглядывайся! Не морочь мне голову своим прыщиком!!! По-ра-бо-тай!!! Рос-со-сё-тсё, ро-зо-мнё-тсё, так пройдет!.. – добавил Фан Фаныч.

«Трубка Палка» никого не освободил. Несколько тощих по предела изможденных карцерной трехсоточкой, уже знакомых «Трубке-палке», как злостных отказчиков, он для устрашения огрел своей знаменитой «дубинкой». Окружили всех, чтобы не разбежались по зоне и погнали к воротам вахты.

– Иванов Павел Иванович! – раздался голос вахтера. – Заключенный обязан ответить статью, срок, но вместо этого он подумал: « Куда я в чулках с больной ногой?» и упал на снег.

– Не пойду! .. Не пойду!.. Убивайте на месте!.. Довольно издеваться!..

Подбежал упитанный комендант, схватил, как пушинку, лежащего за воротник телогрейки у затылка шеи, и потащил, словно санки по влажному снегу. Павлик, зажатый воротником, задыхаясь посинел. Комендант вытащил за ворота вахты и бросил в конце строя довода в лужу.

– Каждая «тень» будет тут «вытряхиваться!..»

Пропитавшись изрядно холодной тающей водой, Павлик пришел в себя, отдышался. В последнем яростном усилии подхватился и ястребом набросился на близстоящего нарядчика. Нежданно-негаданно, вцепился ему в лицо своими острыми когтями и процарапал сверху до низу, словно пропахал. Нарядчик схватился за лицо залитое кровью и завыл от боли сумасшедшим воем.

– У-у-у-у…, осколок Фрица!..

В этот миг комендант одним ударов сбил с ног Иванова в лужу и вместе с начальником лагеря принялись безо всякого чувства жалости, как скотину, избивать свою беззащитную жертву. Комендант носками, а начальник своей любимой палкой. Подхватился избиваемый и в последнем усилии кинулся на конвоира со звериным выражением лица.

– Стреляй гад!.. Стреляй пират!.. Я уже нажился!.. – конвоир сноровисто обвернул винтовку и ударил Павлика прикладом, и штрафник упал по инерции удара, как пушинка снегу, которые кругом падают и сразу тают.

– Поживи ещё «тень!..» – шумит громко конвоир, чтобы начальник оценил его усердие.

И беззащитный в дикой злобе зарыдал горькими слезами. «Трубка-палка» дал команду:

– Давай сюда лошадку! – которая запряжена в сани, и стоит в стороне управляемая стариком-возчиком конвоиром.

«Ага… хотя не пеша идти, повезут!» соображает лежачий Павлик.

Подъехал на санях конвоир.

– Разворачивай задом к нему! – распорядился «Трубка-палка».

Хотя все отказчики уголовники атрофированные, заморенные и их ничем не удивишь, но все же наблюдают с удивлением, что это за номер выбрасывает «контрик». Что же будет дальше? Когда же его прикончат? «Контрики» ведь редко попадают в изолятор, они покорно влачат свою лямку: «Эх, ухнем!.. Тянем – потянем!..»

Конвоир подвернул сани к лежачему, привязал веревку к саням, завязал петлю на конце и к великому огорчению штрафника, одел ее на шею.

Трогай!.. – распорядился «Трубка-палка»

Павлик тревожно наблюдает, уже кончили впереди считать, уже команда «Вперед!» прозвучала, Павлик лежит с веревкой на шее, уже задние зашевелились.

Ну-у…, ты!.. Что ты, как баба с солеными огурцами на базаре!.. – шумит «Трубка-палка» на конвоира-старика с вожжами в руках. – Говорят тебе, трогай!.. – и ударил лошадь своей знаменитой палкой.

– Но-о-о!.. – хлестнул конвоир лошадь кнутом.

Лошадь старая, старая, она не очень-то реагирует на удары и постепенно двинулась за колонной отказчиков.

«Сейчас смерть!» – веревка поползла змейкой по талому снегу, смахивающему на жидкую кашицу. «Сейчас затянется петля на шее и до свиданья, мама». Как вспомнил о маме, где и сила взялась у приговоренного самосудом смертника через повешение, шустро подхватился и похромал в ватных чулках за санками горько, горько рыдая.

А «Трубкина свита» торжествует, улюлюкает, издеваются.

– Смотри герой!.. Лезет на штык!.. Кричит, стреляйте!

А посмотри, как он петли боится?

– Шустро зашагал «контра» недобитая!.. – горланит в след «Трубка-палка», активно поддерживаемый своими верными подхалимами.

Беспрерывно подталкиваемый прикладом винтовки с петлей на шее, не давая себе отчета, потеряв над собой самообладание, горько причитая, плетясь по окраине гражданского поселка Таштагол: «Пираты, вампиры, укротители, опричники, гады ползучие, фараоны, козлы бородатые – стреляйте!.. Я уже готов!». Но конвоир попался добрый, он видел своими глазами, как издевались самосудчики и не пожелал расправляться с доведенным до самого крайнего предела, хотя «Трубка-палка» и махнул рукой: «Ты его по дороге того…»

Прошли посёлок, отказчик чуть-чуть успокоился, только горько, горько всхлипывает, ступая на пятку и ощущая боль в боку.

За поселком загнали отказчиков в березняк и заставили готовить метелки. Но какая с отказчиков работа? Беспредельно слабые, инструмента никакого нет, завязок тоже нет. На березу никто не в силах вскарабкаться. Некоторые начали грызть березу, мол в ней есть питательный сок. Павлики палец о палец не ударил, все топает на одной ноге и пятке. Протопал себе в талом снегу кольцом дорожку. Весь мокрый, а снег беспрерывно идет и тает, идет и тает.

Но не даром гласит русская пословица: «Голь на выдумки хитра». Нашлись изобретатели и конструкторы между «доходяг», выломали ветку с крючком, зацепляют оравой тонкую березу, нагибают ее, а остальные потрошат ее с шумом и визгом диких победителей.

В четырнадцать часов конвоиры принялись совещаться между собой: «Вести отказчиков на обед – или повезет один из них метелки, их уже полные сани заготовлено и привезет обед конвоирам». Договорились вести в лагерь пообедать, переодеться, отдохнуть в теплом помещении, ведь конвоиры тож люди, «а потом снова приведем «рекордистов» заготовлять метелки» – решили они.

У пропускбудки отказчиков встретили лагерные «придурки», нарядчик, обмазанный марганцовкой, комендант и зав изолятором.

– Не впускать их в зону лагеря! Они разбегутся!..

– Пусть за зоной ждут конвоя!..

Всех оставили у ворот вахты под надзором часовых с вышек и вахтера из пропускбудки. Все отказчики полны желания совершить побег в зону лагеря, в теплый барак. А снег идет и тает, идет и тает…

– Эх братцы… сейчас бы приторной, горячей «шулюмочки», червячка заморить! – подал голос мокрый полуживой «бытовик».

– Да ей заморишь, держи карман шире!

– Ну, не заморить, так погреться!

Конвоиры пообедали, переоделись в сухое, прилично отдохнули часика два и вышли везти обратно отказчиков на метелки.

– Подъем!!! – уверенно командует старший конвоир, спокойно ковыряясь в зубах спичкой.

Никто не поднимается, словно сговорились.

– Мы не обедали!

– Нас еще не кормили!

– Какой вам обед?.. Саботажники!.. Встать немедленно!..

Но никто не шевельнулся с места. Конвоиры защелкали затворами, начали стрелять поверх сидящих, разрядили по обойме патронов, пули так и жужжат над головами, но все, словно крепко пристали к мокрому снегу.

– Мы голодные! –подает голос один

К странице №

Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю

Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…

Что-то воздуха мне мало – ветер пью, туман глотаю,-

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее!

Вы тугую не слушайте плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые -

И дожить не успел, и допеть не успеть.

Я коней напою,

 

Я куплет допою

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

Сгину я – меня пушинкой ураган сметет с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром, –

Вы на шаг не неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее кони, чуть помедленнее!

Не указчики вам кнут и плеть!

Но что-то кони мне попались привередливые -

И дожить не успел, и допеть не успеть.

Я коней напою,

Я куплет допою

Хоть мгновенье еще постою

на краю…

 

Мы успели: в гости к богу не бывает опозданий,-

Что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!

Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,

Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!

Умоляю вас в скачь не лететь!

Но что-то кони мне попались привередливые …

Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть.

Я коней напою,

я куплет допою -

Хоть немного еще постою

на краю…

 

Уважаемый читатель, обратите внимание,

Как будто бы Владимир Высоцкий для Павлика написал эту песню.

П.Г. Овчаренко

 

– Зачем нас сюда вели? Мы калории тратили на переход с березняка сюда, теперь восстановите нам эти калории «шулюмкой!»

– Мы вкалывали, а нас за это не кормят, вон сколько метелок заготовили, хватит на год «Трубке» двор подметать!

– Не только двор, и в избе! Ха-ха-ха!!! – кисло смеется «тень».

– Дайте нам хотя горячей воды! – требует бывалый в переплётах уголовник.

На эхо выстрелов прибежали лагерные «придурки» и «Трубка-палка» приплелся, держа в левой сердитой стороне рта раскочегаренную трубку – и не раздумывая пошел в психическую атаку, врезавшись в массу сидячих отказчиков и принялся воспитывать и переубеждать своей сучковатой палкой. Бьет одного, тот покорно поднимается, «Трубка» к соседу, а первый снова падает на место. Дубасил, дубасил, но видит, что никакие палки не в силах оживить этих заморенных живых трупов – и дал команду:

– Держать всех отказчиков у вахты, пока не привезут с объекта работы тружеников, потом всех в «кандей» отправить! – и ушел пыхтя, как паровозом, своей трубкой.

Мучительно долго тянется время ожидания, когда же отведут в защищенное сухое место – изолятор. Какое это счастье – сидеть в изоляторе но и туда не пускают.

– Начальник!.. – обратился к вахтеру сидящий поближе. – Дай покурить! Что-то сообщу по секрету!

– С «Трубкой» покуришь! – смеется дежурный. – Ну, на, рассказывай что там у тебя за секрет?..

– Да здесь один слабак не выдержал полит-массовой информации «Трубки-палки», «дуба врезал»!

– Дежурный ударил один разок в чугунную рейку и на вахту явились «придурки».

– Здесь один «дошел». Заберите в первый барак!

– Замерзаю!.. – вопит тощий.

– А вот еще один не шевелится!

– Вот «змей», он же мне паечку проиграл, так тварь неумытая «заигранным» и представился.

– «Ку-ку-у-у!!! – сигналит машинист отказчикам, пуская пар как ватные тучи. Это промчалась за лагерниками «Кукушка». А снег идет и тает, идет и тает.

– Пускай в зону!.. – вопит сосед Павлика. – А ты, что это «контра», я замечаю не голосуешь?..

– Репетуй, если тебе охота горло драть! Это ведь бесполезно. Сам « Трубка» приказал: «Держать всех у вахты, пока посинеем. Что дежурный против начальника пойдет, что ли?..

– Ну, начитанный «Калашот!» Ты у меня сегодня паечку «схаваешь» в «кандее».

Павлику мороз все тело прошил, еще когда заходил он в камеру тюрьмы, то опасался он такого произвола. А теперь: «Чем черт не шутит?» – думает Павлик. – Уголовники дружные, накинуться – и будь здоров, изолятор для них что дом родной, они из него не вылазят, надо немедленно бороться за свою пайку».

– А чего это я не съем свою кровную паечку? Не ты ли, «тень», мечтаешь отнять ее у меня? Ты же в гроб смотришь!..

Уголовник с яростью набросился на «контрика» и сцепились сидя, царапая друг друга, так как нанести удар ни у одного из забияк нет силы.

– Что там за драка?.. – кричит дежурный вахтер. – Вот я вас в изолятор отправлю, там и деритесь!

«И меня!..» – «И меня!..» – «Начальник и меня!..» – Зашумели все отказчики.

– Ну, ну-у!.. Под вышку поставлю на выстойку!.. – мигом исправился дежурный. – Там быстро опохмелитесь!.. Я вам не «Трубка!..»

Пока привезли с работы бригадников, еще двоих оттащили в первый барак. Только в десятом часу отвели всех штрафников в изолятор под усиленным наблюдением конвоиров и «придурков».

******

В седьмом лагере свои законы: сидишь в изоляторе – получай трехсоточку, выходишь в бригаду – получай ту паечку, какую выписал бригадир за присутствие в бригаде, на трассе никто не вырабатывает и пяти процентов нормы. Но это начальника не тревожит, лагерь получает за количество присутствующих на объекте работы с производства, то есть с подрядчика. А на производстве платят и молчат, с НКВДе шутки плохие, юридически права не покачаешь.

По статистике в 1941 году 100 тысяч умерло в лагерях, в 1942 – 248 тысяч, в 1943 году – 166 тысяч. Но автор этих строк считает, что это далеко заниженные цифры. Если в 1941 году было полтора миллиона заключенных, в 1942 году – 1400 тысяч, в 1943 году – 983 тысячи – то половина из них умерло от истощения, разутости-раздетости и одиннадцати часового рабочего дня.

******

Мокрые, полуживые – прижались друг к другу, согревая свои тела, в ожидании следующей «муштры». А у Павлика ни товарищей, ни друзей среди этого сброду. Да он и не стремится к сближению с этой шантропой уголовников.

В коридоре изолятора, где помещается зав. изолятором со своим дневальным, топится печка «сибирячка», но теплый воздух попадает в камеру изолятора только через крохотное окошко, которое расположено у самого потолка. Напротив окошка в изоляторе стоит параша накрытая крышкой с двух половинок, она совсем пустая.

А душок из коридора теплый, теплый просачивается, лаская обессиленные тела. Когда все улеглись, Павлик с трудом вскарабкался на парашу, стал у окна, так и продремал стоя всю ночь на параше, после и сам не мог точно вспомнить: то ли он думу думал о своей обездоленной доле, то ли ему снилось, что он собственную скатерть самобранку имел и кушал очень вкусные пирожки с мясной начинкой. Утром когда ворвались «блюстители порядка» с воспитательными палками, он чуть не загремел в парашу. Какое бы счастье сейчас остаться в изоляторе и ожидать своей кончины в уютном тепле, но нет «придурки» не позволяют, бьют больно палками.

– А ну «шпана», без последнего на развод!..

– По бригадам шантрапа!..

Два отказчика не подчиняются грозным крикам «придурков», продолжают спокойно лежать.

– А вы что «восьмерку гнете?..» – накинулся зав. изолятором на лежащих и огрел одного из них палкой.

– Они «дуба врезали!» – вынес диагноз комендант. – Эй вы стойте!.. Захватите трупы в первый барак.

Павлик выбежал в зону и быстро к «лепкому» прихромал. «Рассосется» даже не взглянуть не соизволил.

– У мя-ня ля-ми-ту ня-ма на утро! Иди по-ра-бо-тай…

«Что делать? – рассуждает Павлик. – Если и сегодня по-вчерашнему, то ни сегодня так завтра унесут и меня так же как и выносят тех уснувших навсегда. Надо идти на объект работы» И похромал к пропускбудке, пристроился в хвост выстроенной на развод бригаде. Все бригадники стоят хмурые, угрюмые – ко всему безразличные. Никто не интересуется, даже лучший друг Свистула, где был? Что делал? А проклятый лапчатый снег, как и вчера идет и тает, идет и тает – до предела насыщая мраком безотрадные души подневольных.

******

На объекте работы по- прежнему на вышке сидит жестокосердный охранник Свиридов, он еще с тридцать седьмого года неразлучный с начальником лагеря «Трубкой-палкой», он любимчик и сообщник этого деспота. И сегодня ему очень скучно сидеть на вышке без приключений, никто даже намеку не подает к побегу – куда таким теням бегать? Каждый еле-еле ноги волочит. Да и окрестные жители шорцы быстро ловят и сдают за вознаграждение. Грустит Свиридов покуривая самосад – и вдруг его голову осенила идея, бросил он изрядный окурок метра за три-четыре от себя, между высоким деревянным забором и рядом колючей запретной проволоки со стороны рабочей зоны. Проворный Ваня уголовник заметил догорающий окурок, а он сизенький лежит и безбожно догорает, а дымок так и вьется спиралькой ввысь. И так хочется Ване душу отвести, хотя разок потянуть сизого дымку, да не только Ване – многим хочется и многие уже наблюдают за этим догорающим окурочком, но бояться этого «динозавра» на вышке. Забыл Ваня о злом «людоеде» и о смертельной опасности, как заколдованный заяц лезет и лезет прямо в пасть полосатого удава. Сидя подползает и подползает тем местом, где были когда-то ягодицы, а теперь остались одни маслаки. Посмотрит на Свиридова – тот отвернулся в другую сторону, о чем-то сладко мечтает. А Ваня все ближе и ближе пододвигается к запретной зоне. Свиридов давно наставил туда винтовку и поджидает удобного момента, как бывалый охотник с нетерпением поджидает зверька. Долго сидел Ваня в нерешительности у самой проволоки, посматривая ласковой улыбкой то на Свиридова, то на вьющийся сизый дымок окурка, а он, как назло, безбожно догорает. И не выдержал соблазна Ваня, мигом потянул руки за колючую проволоку, но не успел дотянуться к окурку, как опытный стрелок нажал на спусковой крючок винтовки. Прозвучал выстрел и Ваня даже не шелохнулся, лежит мертвый с протянутой рукой за запретную зону. За проявленную бдительность, что на месте преступления часовой убил нарушителя при попытке к побегу. Свиридову на разводе «Трубка-палка» перед строем объявил благодарность.

******

Как только привезли с работы, Павлик не дожидаясь паечки, похромал в очередь к «Рассосётсё». Зашел в его кабинет и плюхнулся в последнем усилии на деревянный диван так, так что одежда напитанная влагой пустила сок, а с дивана побежали грязные ручейки.

– Чо-во во-сьме-рку гнешь?.. – ехидно спрашивает «медицинское светило». – Сю-да бе-жал, как рысь про-ка-жен-ная, а тя-пе-ри-чо тя-мнишь?.. Сня-май свой чулок, чо-во там у тебя стряслось?..

Павлик пытается снять чулок, но он мокрый, плотно въелся в опухшую ногу, и «Рассосется» разрезал этот чулок ножом по шву и штанину по колено. Ногу разнесло, она посинела, как вареный куриный пуп и блестит как надутый синий пузырь, а на пухлом пузыре отражение ватных брюк и чулка бордовыми разнообразными полосками.

– На завтра осво-бо-ждаю то-бя!.. Кто там яще? Зо-хо-ди!.. А ты чо-во рас-се-лся, как на ба-за-ре? Иди в ко-ри-дор там и оде-вай свой чу-лок!..

Но Павлик не может с места сдвинуться. «О-о-о… горе! Еще скажет, притворяюсь!..» И, сжав зубы, сидит не проронив не слова, а глаза уперлись в одну точку и застыли, как у хищного зверя: «До чего же ты «дошел» морячек? О-о-о… если бы была у меня сила, я живьем бы съел этого «Рассосётсё»«. Фан Фанович поймал во взгляде своего незваного пациента что-то роковое, страшное, он своими глазами видел, как этот псих набросился на разводе на нарядчика. И хотя с этим слабеньким легко можно справиться, если он попытается набросиься на упитанного «Рассосётсё», но у страха глаза большие, он своими руками смазывал нарядчика марганцовкой – и он испугался, ему стало страшно. Он быстро подхватился, открыл дверцу своей конурки в тесный коридорчик где собралась очередь – и поспешно объявил:

– К-к-кто т-т-тут есть с яго б-бри-га-ды?..

– Я!!! – шустро обгоняя своих бригадников подскочил Салдин.

– Я то-бе осво-бо-жде-ние за-пя-шу, отвя-ди бо-льно-го в барак! Как твое фа-ми-лиё?..

В бараке Салдин подсадил больного на свое место, он снял второй чулок с ноги, снял с левой ноги мокрые брюки, а с правой ноги хотя разрезай, не перелазит штанина через раздутую ногу, а разрезать ни иголки, ни нитки потом не достанет сшить. Проглотил четырехсоточку и «баланду», которую принес ему друг Свистула. У Павлика не только нога болит, но и левый бок ноет так, что ни кашлянуть, ни дыхнуть, а кашель беспрерывно мучает, но адская усталость последних двух суток заглушила боль и голод и больной с одной мокрой штаниной на ноге крепко-крепко уснул.

Разбудил его удар палкой по больной ноге. Даже звезды заискрились от этой боли. Это «придурки» без последнего выгоняют бригады на развод.

– Ай-й-й!!! У-у-у-у!!! – завыл от невыносимой боли освобожденный.

– А-а-а-а?.. «Гидра прокаженная!..» Это ты?.. – злорадствует поцарапанный нарядчик.

– Брось его! – вмешался комендант. – С ним противно связываться. Он и сам сдохнет. Видишь у него гангрена? Еще заразишься от него!

И к счастью Павлика «придурки» удалились в другие бараки щекотать своим воспитательным инструментом «фитилей».

***

В этот же день из кемеровской тюрьмы привезли сто человек пополнения. Обслуге и ВОХРовцам работы хватает: нужно распределить уголовников к «бытовикам», а «контриков» в политические бараки. Это распределение новеньких возможно и спасло Павлика от самосуда «придурков» за нарядчика, а возможно в самом деле испугались, чтоб не заразиться от такого сомнительного больного, ведь на него даже смотреть противно.

Из новеньких по «жигански» одетый, походкой трехлетнего рысака, насвистывая, вошел в барак «жучек».

– Что «фитили» «догораете»..» – с блатным гонором обратился он к освобожденным, таже облепившем печку, как когда-то давным-давно, месяца два назад, заходили на разведку в иной барак два друга.

– А куда ты денешься? – отвечает шустрый Салдин, беспрерывно шмыгая носом. – Тоже здесь «дуба врежешь!»

– Фу-у-у-у ты-ы-ы… ну-ты-ы-ы!.. Я-то?.. Да у меня окороку полгода!.. Да я и на параше этот срок отсижу!.. Ха-ха-ха-ха!!!

– Не один так глаголил, отвечает тот же Салдин, любитель почесать язык. – Только здесь на параше не разрешают отсиживаться, а гоняют доводом на работу. Вон видишь, лежит на нарах «доходит»? Так ему два дня назад петлю на шею одевали и провели по Таштаголу, за то что не хотел доводом идти. Как проведут «придурки» политбеседу на тему: Сколько у тебя ребер? Сам будешь бежать без оглядки на вахту, в «законе» ты или не в «законе». Завтра миленький, по звону чугунной рейки увидишь лагерных «придурков» с «культурно-воспитательным инструментом» в руках – и если не дурак, сам все поймешь!

Прошел «жучок» по бараку из угла в угол, оценил нищету обитателей этого барака. Ппосмотрел на выставленную ногу Павлика, сомнительно свиснул, с веселого насвистования перешел на похоронную мелодию в адрес павликовой ноги:

«Ой, умру я, умру я,

Похоронят меня.

И родные не узнают

Где могилка моя.

И никто не узнает

И никто не придет.

Только ранней весною,

Соловой запоет…»

Народная песня.

«Что ты собака пришел хоронить меня? Я еще живой!» – думает беспомощный больной.

Когда бригадники улеглись спать, а Павлику, отдохнувшему, не дают покоя помятые ребра на вахте, он зашептал своему соседу Петру радостную весточку, услышанную от этапников, о наступлении Красной Армии на Западном направлении. Свистула еще тише прошептал: «Слава аллаху, что проклятых фашистов бьют, и еще тише, чтоб никто не подслушал, зашептал. – Запомни мое слово, мой верный друг Павлик. Доверяюсь только тебе, больше никому на свете не скажу этого, если немец дойдет до Урала, всех нас «контриков» «пустят в расход».

*****

Как ни пытался больной слезть с нар, чтобы сходить на прием к «лепкому», так и не смог. «Вероятно подошло время «концы отдать» тебе, бывший краснофлотец». – думает он. Когда пришла бригада с работы, он попросил бригадира сходить к «лепкому» сообщить, что бригадник не может на прием придти.

– Да ты в тепле просидел, а я на морозе дежурил пятнадцать часов, ты царствовал, а я в аду был. Теперь буду я из-за каждого трупа бегать мерзнуть, лишние калории тратить! Все равно ты в гроб смотришь! «Деревянный бушлат» тебя поджидает. Вон как нога, словно надутый пузырь блестит, вот-вот лопнет, – до бескрайности рокоча простуженным носом, поставил бригадир диагноз.

«Вчера мы хоронили двух марксистов,

Тела одели ярким кумачом,

Один из них был правым уклонистом,

Другой, как оказалось, ни при чем…»

Юз Алешковский.

Тревожно спиться Павлику, думает как завтра «придурки» по тающему снегу к вахте будут волочить. «Как же защитить себя, чтоб не задохнуться, когда будут тащить за воротник телогрейки. Хотя бы уснуть и больше никогда не проснуться. А что если обратиться к господу богу?..

Чтоб он принял мою душу в рай или в ад – безразлично… только пусть прекратит это земное страдание. Настрадался я на этом грешном свете предостаточно. О-о-о!.. Всемогущий Боже, прими мою душу к себе, ну, если я не заслужил к тебе, если есть у меня грешки земные, то к черту в ад направь, там ведь гораздо лучше, чем в этом «Трубкином» лагере. Прошу тебя!.. Умоляю!.. Прими меня!.. Я не хочу больше жить и страдать на этом грешном свете!.. О-о-о!.. Всемогучий!.. Сжалься надо мной!.. Ты посмотри, я не живу, а только существую, неужели тебе не видать?.. Я же от всей души тебя прошу!.. Господи боже!.. Ты посмотри, как я страдаю… О-о-о… го-спо-ди, дай мне смерть!.. – и тут Павлик сцепил зубы, выставил худющие скулы и промычал: «Не принимаешь гад?.. Ну-у-у!.. «Ги-дра-а!» Если так, … если ты такой?.. Можешь, да не желаешь?.. Навсегда избавить от этого ада?.. Значит ты злюка, такой, как комендант, нарядчик, «Трубка» и его любимец, тот людоед Свиридов. Если ты не в силах этого сделать, то ноль тебе цена – душегуб!.. Если ты всемогущ и не желаешь добро человеку сделать, то я тебя проклинаю, отправь меня за это в ад!.. Ты хуже черта, хуже гориллы, зеленый ты крокодил, прокаженная твоя душонка, образина ты, в гробу я тебя видел… не принимаешь?.. Ну-у-у… Если так!.. То хороню я тебя здесь на всю жизнь в суровой Горношории. Ты для меня больше существуешь, аминь, аминь, аминь!!! Матушка…, родимая землица!.. Прими меня хотя бы ты в свои объятья!.. Лейтесь мои холодные слезы, рыдай моя ничтожная душонка – и родимая землица не принимает, брезгует живым трупом… Сколько здесь испустило дух, а меня собачья смерть обходит…» Что ж буду ждать завтрашних издевательств и самого главного, самого дорогого, паечку.

Когда раздался по лагерю лающий звон чугунной рейки на развод, Павлик выставил еще больше опухшую ногу напоказ, смотрите мол, «придурки», сжальтесь, не бейте, оно же больно! И его обошли не тронули на этот раз, даже и разочек не ударили. А когда раздался самый страшный звон по лагерю, которого Павлик мучительно ждал всю ночь, как своего палача в красной рубашке, комендант забежал быстро в барак и объявил:

– Всем собраться в первый барак на поверку!..

Больной остался на месте в ожидании самосуда. Прошло минут пятнадцать бесконечно томительного ожидания. О-о-о…, как время медленно тянется в таком бесконечном ожидании – минута кажется часом: «Вероятно сейчас крышка тебе бывший краснофлотец? Забегут озлобленные «придурки», убьют и в первый барак уволокут на другую половину. Там всегда трупы бывают, говорил вездесущий Свистула. А «придурки» скажут: «Ночью дошел»!» Кто будет проверять, да и кому оно нужно, притом сам «Трубка» уже говорил конвоиру: «Ты его по дороге того!..» У них есть убедительная причина разделаться за царапанье нарядчика с этим беспомощным бунтарем. «Да это и хорошо, что не смог сделать бог со своей богоматерью, без зазрения совести сделают лагерные «придурки», им это что раз плюнуть».

В барак шумно вошли, топая ногами, начальник лагеря, дежурный вахтер, за ним «Рассосётсё». Павлик замер в томительном ожидании кончины.

– Что придуриваешься?.. – спрашивает «Трубка-палка». – «Ну, все, запевай Павлик, – думает он, – началось! Ну, что ж, чему быть, того не миновать!»

– Не могу с места сдвинуться! – слабо простонал отказчик, – и подумал: «Сейчас начнет айяяйкать…»

– Освободи его денька на два-три, – велит «Трубка-палка», Фан Фановичу, к великому удивлению больного. – Да зайдешь после поверки, смажешь ногу марганцовкой, а то ты такой дармоед – не скажи тебе, сам не придешь или лекарства пожалеешь!

На пятый день освобождения, нарядчик не выдержал, огрел палкой по больной ноге и ее прорвало, гною вылилось стакана два. То, что не сумел сделать «Рассосётсё», в один миг сделал нарядчик.

*****

Солнышко уже изрядно пригревает. Освобожденные, словно мухи прилипают к бараку с солнечной стороны. Рассядутся на досках, которыми обшит весь фундамент барака, подставляют себя под лучи солнышка и сидят неподвижно часами. Иной шьет с тряпок и разнообразных лоскутьев фуражку, тот тапочки мастерит.

Только на десятый день «Рассосётсё» выгнал обессиленного Павлика на работу.

Прошло несколько дней, весна в полном разгаре, везде ручьи бегут, на пагорках сухие места появились, кое-где зеленая трава из-под снега показалась. Но почему-то еще больше стало умирать.

*****

В первых числах мая 1942 года из Кемерово приехала внушительная комиссия, двое в шляпах при галстуках, а остальные сверкают только что введенными новенькими погонами войск НКВДе. В этот день всем, даже освобожденным выдали магаровую кашицу – и голодные горемыки словно ожили, ласково друг-другу улыбаясь:

– А, что братцы, может всегда будет такая кашка?

– Говорят «Трубку» будут снимать!

– Ох, и нажился он, братцы, здесь на наших крохах и трупах, страшное дело!

Комиссия уехала и ничего не изменилось, а «Трубка-палка», еще свирепее стал:

– Что-о-о… т е н и … нажаловались?.. Помогло?.. А-а-а?.. Да знаете вы, трупы, сколько я вас похоронил?.. Здесь под каждой шпалой по десятку зарыто «контриков» – показывает он пальцем на железнодорожное полотно. – Когда в тридцать восьмом году проводили эту ветку?.. У-у-у… Фашисты!..У-у-у!.. Писаки-мараки!.. - и со злостью принялся бить близстоящих своей любимой палкой.

Прошло полмесяца после нового этапа из тюрьмы, все подровнялись со старыми лагерниками худобой, а некоторые слабачки успели загробную жизнь посетить. К издевательствам и побоям привыкли как к должному и неотъемлемому: вперед так вперед, стой так стой, садись, так садись. Гутарят заключенные между собой, что и в аду вначале так трудно, как в этом лагере, а потом привыкают и тысячелетиями живут. А рядышком с адом через забор, также как и через наш забор рабочей зоны, живут зажиточные святые, наподобие «трубкиной» свиты, пьют бокалы наливные и закусывают воблой и таранкой, а чтоб не бунтовали грешники, им тоже выдают бокалы, но без дна – и сколько не черпал с этого чертовского котла, а выпить не может, по губам бежит, а в рот не попадает.

*****

Уже суглинковая возвышенность оттаяла и сама просится на тачку, но нагрузят доходяги этой грязи, а вывезти в отвал ни у кого нет силы. Везут эту одноколесную тачку семь человек, один в середине, по два по бокам и два тачку страхуют, чтоб не опрокинулась. Со стороны посмотришь, даже бурлаки Репина «Эй, ухнем!» ужаснулись бы, увидев эту артель. Домучили тачку к деревянному трапу, а здесь по трапу легче, но уголовники, где породу взрывают, все время копошатся, как муравьи, и получают пайки от семисот до девятисот граммов: так они лагерной бранью склоняют «контриков»: требуют освободить трап, чтоб не мешали нормально работать и даже переворачивают тачку вместе с бригадниками. А упрямый учетчик, тоже из уголовников, не отмечает эту тачку, которую опрокинули бытовики.

Бывает, яркое солнышко выглянет из-за туч, приятно пригреет прозябших заключенных, приспособятся обреченные на сухоньких бугорках, застынут, как статуи сказочного заколдованного царства из старинной сказки. Дремлют под лаской оттепели, пока начкар незаметно подкрадется бесшумно, как кошка к мышке, и врежет отвесистую плюху по затылку, да так припечатает, что иной «слабак» день-два поохает, да и представится от такого угощения. Ударит одного, а остальные, словно напуганная стая гусей: «Га-га-га-га!!! Га-га-га-га!!!» Повскакивают на ноги, возьмутся за черенки лопат, отбывая время работы, шутя, шутя, смотришь, уже тачка полная, вновь надо в отвал везти. Начкар скрылся – все вновь сели отдохнуть минут сто, а то так и все двести под приятными лучами солнца, которое своими яркими лучами убаюкивает, точно так, как родимая мамаша свое родимое чадо в колыбели. Еще не дают покоя появившиеся надоедливые мухи, вероятно хуже этих насекомых ничего нет на свете: еще кое-где снег лежит, а они уже ожили, и летают, и летают, сядет на лицо и лазит, лазит, словно хозяйка на чужой территории: «Ух, – думает Павлик, – был бы пулемет я бы вас всех перестрелял!» Малосильными отекшими руками и тяжело, и лень раз от разу отмахиваться то от одной, то от другой, от агрессивных паразитов. Сдует Павлик с носа эту образину, а она вмиг на нос перелетит и ползает, ползает там, на нервах играя, как на расстроенной гитаре, все ищет где бы кровушки соснуть на этом высохшем маслаке: «Ну что ты, тварь насекомая ко мне пристала?.. Что чувствуешь, слабину надыбала?.. Уйди тварь позорная!..» – молящим голосом просит муху «слабачок», а она, скотина русскую речь ни чуточки не понимает, ползает и ползает, не дает отдохнуть спокойно. Тут не только мухи, но даже собственные сопли беспрерывно капающие с кончика растертого докрасна носа тяжело раз за разом вытирать оловянными руками.

******

Даже в мае не забывает посещать Горношорию противный снег: солнышко светит, светит, вдруг нежданно-негаданно нагрянет, запорошит, покроет своей белизной все земное. Но долго не задерживается, тает под натиском тепла, то под напором мрака, от которого очень тяжело дышать в этой двадцатипроцентной разреженной атмосфере Горношории. Особенно драпает снег, когда засмеется ласково солнышко, ох как он боится лучезарных лучей, а бывает еще хуже снега, дождь на пятки снегу наступает и мочит, мочит, мочит.

 

******

В десятых числах мая приехала из области врачебная комиссия. Всех заставляют раздеться до нага, присесть, потом встать, повернуться и нагнуться. Если ягодицы высохли или не может нагнуться – это уже пеллагрик, так выносит диагноз врачебная комиссия. Все четырнадцать человек вместе с бригадиром Востриковым с четырехкратным пополнением из Кемеровской и Новосибирской тюрем попали в пеллагрики, их присоединили к другой бригаде, к новому авторитетному, опытному и душевному бригадиру – еврейчику Фейнбергу.

Пайки стали получать стационарные, да плюс двести граммов за выход на работу. Бригаду Файнберга отправили на поверхность этой сопки-возвышенности, корчевать пни над объектом работы.

Попался охранник Свиридов, который прочертил штыком своей японской винтовки линию на поверхности, где будет бригада корчевать пни и объявил:

– За зону ни пяди, нарушение будет считаться за побег и применяю оружие без предупреждения согласно инструкции.

На верху пробилась из-под земли сочная зеленая черемша. Это дикорастущий лук. Забыли все бригадники о злом Свиридове, обгоняя друг друга накинулись голодные на зеленые растения и вмиг очистили отведенный участок от этого лакомства. Только теперь осмотрелись, рядом за отведенной чертой растет пышная черемша – вот они рядом сочные вкусные перья зелени. И здесь не обошлось без крови, Свиридов смертельно ранил Хамзаева за стебель черемши, которую он пытался ырвать за условной границей. Пока поднялся на возвышенность начкар, Хамзаев истек кровью и вскоре скончался.

 

******

Во второй половине мая в лагере упорно поползли слухи: «Лагерь будут закрывать!» – «Объект работы будут закрывать!..» Но Павлик не верит этим слухам, он себя давно уже похоронил здесь в этом лагере и ждет изо дня в день той же участи, какая постигла большинство этапников из «столыпинского вагона».

Даже когда всех оставили в зоне двадцать девятого мая 1942 года и произвели генеральную поверку в присутствии незнакомого конвоя, все равно Павлик не верит в этап, он внушил себе, что он уже живой труп.

Всех сто двадцать троих оставшихся в живых, в том числе и обслугу лагеря, загнали в те самые вагоны, в которых возили на работу, поезд легко взял разгон и покатился из Таштагола в Темиртау, из Горношории в Горношорию.

Лишь когда в окна вагона замелькали зеленые кроны деревьев и бархатная зеленая травка, и прозрачное голубое небо, только теперь зажглась вдруг внутри какая-то искра, какая-то надежда, что-то зашевелилось где-то глубоко внутри – и Павлик ожил, и он поверил, что он еще живой, даже пощупал сам себя. Какая-то внутренняя струя пронеслась по телу – и он заплакал от нахлынувшей радости, от просыпающегося возбуждения. Слезы сами покатились по изможденному лицу крупными каплями из открытых глаз. И впервые в своей жизни Павлик не стесняется своих прозрахных торжественных слез, он их не от кого не скрывает. Он бесконечно повторяет про себя, заливаясь слезами: «Я еще живой!..» – «Я еще живой!!!»

-Ну, что ты Павлик раскис?.. Ну, как маленький ребенок! – тихо прошептал рядом сидящий Петро Свистула, – Эх ты, моряк, моряк!.. Бери пример с меня – с пехоты, я ни чуть не теряю бодрость духа. Вырвались из аду, это же надо понимать! Едем на новое место, веселиться надо, если будет хотя маленькая связь с «вольняшками»… я не пропаду, коммерция, коммерция, коммерция! На мой век «вахлаков» хватит. Радоваться надо, мой верный, единственный друг во всем лагере и этом этапе, сколько наших товарищей ровесников погибло в этой душегубке, в этом лагере смерти, а мы с тобой живы остались, не даром я тебя еще в тюрьме приметил, когда ты пограничника смял, и сказал сам себе: «Такого бы друга иметь!» А ты сырую погоду разводишь на своей фотографии. Посмотри, милый друг, в окно вагона, солнышко светит и вероятно вон в той рощице птички насвистывают песенки. Эх, Павлик хорошо на волюшке!..

Но Павлик еще сильнее зарыдал.

– Какой я моряк, я осколок ракушки, валяющейся на берегу обширного моря, по которой топчутся люди! – и такая горькая обида принялась давить бывшего краснофлотца – и он рыдая выдавил из себя. – Оставь меня в покое, мой верный друг Петя, а то я начну тебя склонять по всем падежам вульгарного склонения.

А колеса вагона: «Тук-тук-тук!!! Я еще живой!.. Тук-тук-тук!!! Живой еще!.. Тук-тук-тук!!! Живой!.. Живой!.. Живой!..»

– Может Петя я от радости плачу! Живой же остался? Ведь я себя уже похоронил! Да и ты меня уже отпел! Помнишь, с ногой я лежал! А вот живой же остался! Видишь, дышу еще?.. Охо-хо-хо-хо-хо…

Уже слезы стали реже катиться по лицу, а виски стучат в такт колесам вагонов: «Тук-тук-тук!!! Ку-ку-у-у!!! Ку-ку-у-у-у!!! Живой!!! Живой!!! Живой!!! Тук-тук-тук!!! Ку-ку-у-у!!! Живой!!!

С хабаровского «столыпинского вагона» в живых остались кроме Павлика и Петра Свистулы, Салдин, бригадир Востриков Борис, у которого животик давным-давно спал. Остальные похоронены как животные с биркой на ноге в восьмом и седьмом лагерях Горношории за прошедшие полгода.

В вагоне, словно пчелы в улье жужжат этапники: о грядущей паечке, о густенькой «баландочке» и разнообразных вкусных деликатесах, да о таких, что и на волюшке не приходилось пробовать.

В углу вагона собрались гурьбой уголовники, там «трёкало насвистывал» роман о вкусной пище, да не простой , а с зажаркой, с выпивкой дорогих вин: «Мадеры», «Шампанского» и «Коньяку» с двадцатью звездочками, хотя такого «Коньяку» не бывает, но никто не мешает нагло врать. С этой же «капеллы» «бытовиков», раздается раз за разом злой окрик, то одного, то иного уголовника: «на развод!!!» – «Без последнего!!!» – «А вот последний!!!» – и Петро Свистула с угла «контриков» подает свой голос: «Я научу вас свободу любить!!!» – и от этого окрика все присутствующие в вагоне вздрагивают. А конвой присмирел как-будто его и нет, только наблюдают за этапниками.

В другом углу вагона, переживая о седьмом лагпункте, склонив головы вниз, собрались отдельной «капеллой» несколько человек. Тихо… молча… изредка то один, то другой тяжело вздохнет, то внезапно все как по команде вздохнут от неприятного голоса в их адрес: «Без последнего!!!» Это лагерная «свита», отъевшихся на крохах пеллагриков, лагерные горлопаны и «придурки», комендант, нарядчик, повар, хлеборез, «Рассосётсё», зав. изолятором со своим холуём-дневальным. Они переживают, как их встретит новый лагерь? Они великолепно знают, что везут этап в отделение Горношорских лагерей, там вероятно найдутся заключенные «законники», которые спросят за неслыханный произвол, творимый ими над своими же обездоленными братьями – заключенными, за сотни трупов, которых они замуровали в этом лагере смерти.

«… В казематах пытали друзей,

Окружили невидимым тыном

Крепко слаженной слежки своей.

Наградили меня немотою,

На весь мир окаянно кляня,

Окормили меня клеветою,

Опоили отравой меня

И, до самого края дошедши,

Почему-то оставили там…»

Анна Ахматова

***

ПЕРВЫЙ ЛАГПУНКТ ГОРНОШОРИИ (ТЕМИРТАУ), АХПУН

Май 1942 год – Ноябрь 1944 год

(план)

«В худых заплатанных бушлатах,

В сугробах на краю страны –

Здесь было мало виноватых,

Здесь было больше –

Без вины…»

А Жигулин.

В первом лагпункте к мужской зоне прижалось два барака женской зоны. У самой вахты расположен барак расконвоированных, в нем же помещается лагерная обслуга. Рядом барак ширпотеба. В центре лагеря барак-столовая, здесь для новеньких приятный сюрприз, столовая со столами и скамейками, с ложками и мисками. По левую сторону столовой от вахты два барака уголовников и рядом барак тоже уголовников, но «Индии», за «Индией» барак «контриков», а там еще дальше у самой колючей проволоки, стоит осиротело барак-стационар и слабосиловка, да-да уважаемый читатель и стационар есть и слабосиловка, а еще дальше за бараком «контриков» баня.

Лагерь находится в километре от сопки средней величины, в нее прорыта штольня – это вход в рудник, а сверху этой сопки в огромной воронке добывают доломит – это минерал, содержащий кальций ий и магнезию. На добыче железной руды работают только уголовники, «контрикам» не доверяют работать под землей, чтобы они там не подстроили какой-нибудь контрреволюционный выпад. В это время по всей необъятной стране Советов в кинокартинах стало модно показывать, как враги народа злостно вредят именно в шахтах и на рудниках.

Бригадиром на руднике работает бывший горный инженер Генка – поляк. Он больший вес имеет, чем вольнонаемный начальник рудника, просто приставлен к Генке как комиссар. Генку сам начальник лагеря ценит и уважает, а лагерная обслуга и его бригадники трепещут перед ним: он есть бог в лагере, почище «вора-законника», кого желает – милует, кто не нравится – морит.

Вокруг лагеря раскинулся гражданский поселок Темиртау, а за поселком точно так же, как и в седьмом лагере, в какую сторону не глянь, то возвышаются сопки, то опускаются овраги, отлоги, балки, лощины, покрытые, словно дымчатым хлопком, сизыми тучами, которые часами там стоят неподвижно.

После бани этапники прошли врачебную комиссию и около сотни прибывших направили в Отдыхающий пеллагрический пункт (ОПП). Павлик, Свистула, Востриков и «Рассосётсё» попали в бригаду Голубьева на сортировку и погрузку доломита. Семьсотпятидесятиграммовый черпак густой мучной затирки два раза в день и девятисотграммовая пайка быстро подняли дух новеньким истощенным теням. Соли в лагере нет. За коробочку соли пайка хлеба. Но новеньким после магаровой приторной водички и не соленая затирка кажется манной.

Бригада Голубьева вместе с другими бригадами политических живет в полутемном чистом, просторном бараке. Здесь новая мода в бараке, заходишь, на пороге разуваешься, берешь свою обувку в руки и идешь на свое место босиком по холодному и влажному полу.

В каптерке выдали всем новеньким матрасы, байковые одеяла, новенькие хлопчатобумажные брюки и рубашки. Из обувки, кто что подобрал из БУ, то и получил. Павлик выписал себе сапоги сорок четвертого размера, Свистула получил пеньковые лапти с ватными чулками, одел и пританцовывает:

«Лапти, да лапти мои,

Лапти липовые!..

Порву эти, порву те,

Тятя новые сплете…»

Володя Буханов – староста барака, лет сорока пяти, высокого роста, средней упитанности, смахивающий на коршуна, смотрит своими серыми стеклянными глазами, как старый кот. Сидит он еще с тридцать седьмого года, именует себя «битым лагерником». Словно из-под земли появился и мигом развеял ликование новеньких, своим грубым голосом пропойцы.

– Вы что это мне в бараке насорили? Что это за кураж здесь устроили?.. А ну ты!.. Танцор!.. – подбежал он к Свистуле и припечатал для первого знакомства увесистую затрещину. Бери, «мусор», мне швабру в руки и немедля пройдись по полу влажной тряпицей!..

Против силы не попрешь, да еще имея за спиной такую академию, как прошли в седьмом лагере под руководством «Трубки-палки», Cвистула без лишнего разговора взял швабру и принялся покорно вытирать пол.

– …Да аккуратнее пентюх! Не мочи сильно пол, работяги босиком ходят!.. – горланит на весь барак Володя, не обращая внимание на то, что после ночной смены добычи доломита бригадники спят. А сам нагло голосует. – Ценить надо работяг!.. «Фитиль» необтесанный!..

*****

Большая бригада Голубьева – сорок пять человек. Бригадир одет в гражданскую одежду, при галстуке. Он имеет зазнобу вольнонаемную, она работает диспетчером в железнодорожной будочке здесь же на погрузке доломита. Она носит ему поесть и табачку. Чтоб показать себя перед своей любовницей, какой он хороший, вышел из диспетчерской будки и прикрикнул на своего помощника Злобина.

– Чего ты их гоняешь? Разве ты не видишь, что их ветром качает?.. – И тихим наигранным голосом говорит. – Потихонечку ребятки пошевеливайтесь!.. Не переживайте, «горбушечка» в норме будет.

У самого обрыва цементного перрончика железнодорожной ветки выстроена цепочкой бригада, тихо не спеша, по силе возможности сортирует доломит. Большой отвал этого серого дробленого камня, смахивающего на мрамор, бригадники набирают на железные бармаки и бросают на цементную площадку, выкладывая от железного полотна увесистыми глыбами. Мелочь, которая просыпается сквозь бармаки, грузится лопатой в двухтонную вагонку и по узкоколейке отправляется в отвал, за двести метров от места работы. Бригадники выглядят мало-мальски жилисто, а те, которые с седьмого лагеря, уже не очень отличаются своей истощенностью от голубьевцев. «Рассосётсё» уже подравнялся с бригадниками и «доходит» с каждым днем заметнее и заметнее. Его с двумя бригадниками Злобин прикрепил гонять и выгружать в отвал эту вагонку с отходами. Как только погонят вагонку, бригадники начинают каламбурно вопить: «Рассосетсё», ты тормозишь работу всей бригады!» – «Рассосетсё», не задерживай, давай быстрее вагонку!..» – «Рассосетсё», ты нас без горбушки хочешь оставить!..» – «Как и в седьмом лагере, хочешь поморить нас с голоду!..» – и тут выскакивает из диспетчерской будки заместитель бригадира Злобин и склоняет его по всем городам и селам.

– Охо-хо-хо-хо!.. – подсел «Рассосётсё» к Свистуле, как к самому шустрому в бригаде. – Чо-во оно бу-дя, чо-во оно будя!..

Осознав, что он такой же как и все бригадники – ищет сближения с ними. Свистула прекрасно помнит этого изверга по седьмому лагерю, и наклонившись к нему, зашептал на ухо, издеваясь: «Ни-чо-во… рас-со-сё-тсё, ра-зо-мне-тьсё, так прой-дет!.. – и тут же на весь голос комически завопил:

– Ой бра-тцы, не могу!.. Дайте мне кусок вкусного доломиту, я его проглочу!.. Ха-ха-ха-ха!!! Держите меня!.. Держите!.. Дожил я до торжественной минуты!.. – даже охранник заволновался, с диспетчерской повыбегали, наблюдая за истерическим смехом Петра, не поймут и бригадники, что с Петром стряслось. Не чокнулся ли он. – Ой братцы, миленькие вы мои, горношорцы, Коля Махов ты слышишь? Наконец-то «Рассосётсё» рецептик у меня просит от «доходиловки». И мигом поменял свой наивный тон на наглый и грубый. – Иди псина, вкалывай!.. Вот тебе рецептик! Колода ты, неотесанная! Доктор медицинских наук! Ха-ха!.. Пошлятина!.. – и так толкнул Фан Фановича, что тот распластался на мелких камушках доломита.

– Эй ты!.. Брянский волк!.. Берись за вагонку, да утюж за двоих!.. – шумит Степа- харьковчанин.

– У тебя на лбу большими буквами написано: вкалывать, пилить, долбить! – говорит Петро. – Сколько ты нашего брата в седьмом лагере на тот свет отправил?.. Да каких ребят?..

– Да если б…

– Молчи, тварь позорная! – кричит Востриков. – Один Коля Махов, десяток таких как ты стоит, это был святой человек, а Царев, а Бакиров?.. Вон с глаз, падаль!.. – и покатились у Бориса по лицу слезы. – А то я за себя не отвечаю, от имени мертвых начну страшный суд творить!.. Иди… по-ра-бо-тай!.. Рас-со-сёт-сё, ра-зом-нет-сё, так пройдет!..

«Рассосетсё» встал, взялся за вагонку, а бригадники окружили, как тощего голодного волка, пойманного в кошаре. Тот незаметно тормозит вагонку, второй камушек норовит положить под колесо – и пошли так издеваться ежедневно. Фан Фанович не только от голода, но и от окружающей атмосферы презрения – стал похожим на прозрачного скелета. Он прекрасно осознает, что такие же отверженные презирают и гоняют его подальше от себя, как прокаженного, и никакого просвета и перспективы в дальнейшем с бригадниками нет, его ненавидят.

******

В бригаде работают два румына. В начале войны они перешли незаконно советскую границу, спасаясь от преследования в своей стране, но переход недозволенным образом границы карается законом уголовного кодекса – вот они и получили по три года исправительно–трудовых лагерей. Они уже свободно владеют русским языком, но под вечер, когда круглое солнышко покидает горизонт, их покидает дар русской речи – и они беспечно повторяют свои слова: «Опятра… окулу…». Как ни стараются бригадники разгадать смысл этих волшебных слов, никак не могут дойти своим умишком, что это такое: «Опятра, Окулу». То ли солнце низко, то ли пайка близко. А на самом краю цементного перрончика, в двух-трёх метрах от цепочки бригады, всегда отдельно уединяется финский офицер Туррулен. Он ненавидит всех бригадников, презирает конвоиров и даже сибирское солнышко ему не так греет. Ещё во время финской войны он попал в плен и за свою жестокость с подчиненными пленными, которые трепетали перед ним и ранение советского конвоира при попытке к побегу из плена, получил статью террориста и дали ему десять лет ИТЛ. Часто бригадники разыгрывают Туррулена: «Помоги – мол – вбросить глыбу в вагон! И он со злостью отвечает единственным словом: «Са-та-на!..» Бригадники на презрение отвечают насмешками и издевательством.

– Попадись такому в лапы, он покажет почём фунт лиха стоит. Он гад с нетерпением ждет Фрицев да Гансов, всем бы нам труба была бы от этого тирана, – говорит Степа-харьковчанин.

– Да разве мы допустили бы, чтобы такая гнида осталась живой? – говорит Свистула. – Сыграли бы ему темную, как я видел в тюрьме «стукача» задавили, – и концы в воду. Фашист он проклятый! Вон смотрите на него, как он зверем на нас посматривает! Соображает о ком идет речь!

По вечерам, когда силы уже на исходе у усталых доломитчиков, как на зло, всегда подают под погрузку два вагона. В первый день, когда привезли с седьмого лагеря, вышел бригадир со своей диспетчерской «берлоги» и обратился:

– Братишки!.. Пошевеливайтесь! Не допустим простой вагонов ни на минуту! Я обращаюсь к вам новенькие! Помните!.. Мы грузим доломит, который ждут домны! Его добавляют в руду для качества брони, а броня нам нужна, как воздух. В броне братцы залог нашей первой победы и нашей долгожданной свободы!.. Если мы лишены возможности быть там… – показал он рукой на мнимый Запад. – То давайте же здесь своим добросовестным трудом от чистой души помогать нашему родному фронту! Шуруй!.. Дружно братцы!.. Вот так!.. – и нагнулся, взял увесистую глыбу и швырнул ее в вагон.

От души он это говорил или заливал, но на Павлика это обращение произвело такое впечатление, что он впервые за свой срок подумал: « Да и я ведь вношу свой вклад в общую победу над фашистским супостатом». – И не смотря на свою слабость кидает и кидает в вагон соразмерные глыбы. На Свистулу слова бригадира ничуть не подействовали. Он ищет повод познакомиться с машинистом паровоза, тайно от бригадира и конвоира. Прижавшись к борту вагона пульмана жестами и мимикой показывает на свою новую телогрейку, то на рот одним пальцем мол поесть, а двумя пальцами курить. И в конце погрузки залез в вагон планировать доломит и прикрыл свою телогрейку изрядной глыбой. На следующий день в поданном пустом вагоне Свистула нашел узелок с табаком и хлебом. Так пошла у него коммерция в новом лагере.

*****

Летние деньки проходят теплые, солнечные, горношорское солнышко по-особому ярко светит, растения не по дням, а по часам растут. А когда набежит сизая туча и мочит всех своим проливным дождем, никто не унывает, вскоре туча уплывает, ветер утихает и показывается из-за седых облаков ласковое светило – и быстро сушит промокшую хлопчатобумажную одежду – только пар идет. Бывает из-за высоких гор выползают противные серые хмурые тучи, пройдя над возвышенными серыми шапками гор безбожно атакуют низменные места, хотя какие они низменные: две тысячи метров над уровнем моря. И что удивительное: здесь светит нормальное солнышко, а там совсем рядом, где показались тучи, изредка пробьется светило озарит и снова зябко скроется, а то как прорвутся эти тучи в светлую долину которая ниже нас, и как фужер шампанским наливают, так и они эту чашу заполняют. Нам солнышко нормально светит, а там рядом эти тучи уже не пропускают милых сердцу солнечных лучей. То бывает по балкам и оврагам изрядно хлещет дождь, но к великому сожалению заключенных случается, обратное, у нас изрядные осадки, а рядом ясные, ясные как рентгеновские лучи освещают зеленую долину.

Павлик очень доволен, что не попал в слабосиловку. Он поправился, появилось веселое настроение, жизнерадостная бодрость в теле, конечно еще долеко до своего нормального веса, но жилистую форму он уже набрал. А там в слабосиловке на пятисоточке все с седьмого лагеря остаются на своем «доходном» уровне и даже всячески стараются его поддерживать, боятся общих работ, как пылающего огня. Читал я, одна пишет в своих «Мемуарах», что заключенный может выдержать в забое 3-4 сезона, а Солженицын возражает, – говорит, что 1-2 месяца. Я автор этих строк, испытавший на себе, могу сказать следующее: это зависит от многих условий и самое главное питание – корми заключенного нормально, он и пятьдесят лет выдержит. Солженицын сидел после войны, и сам же он пишет: « Кто в войну не сидел, тот и лагерей не отведал». Автор этих строк просидел всю войну в самых разнообразных лагерях и пересылках, так что прошу верить мне.

– Ну как пайка? – спрашивает Павлик у Салдина.

– Хо-хо!.. Жить живем, но к девкам не тянет!..

В бригаде самый слабый, но жизнерадостный, с безгранично доброй душой зиновьевец дядя Коля, он из дополнительного фиктивного набора. Их десять человек по этому делу. Ему даже тяжело бармаки в руках держать, но он никогда не падает духом, никогда никому не жалуется на свою слабость. Он был когда-то великой «шишкой». Если он достанет окурочек, а бригадир ему всегда оставляет покорить, то сзывает, словно наседка, своих цыплят: Степа, Павлик, идите по разику потяните дымку, отведите душу. Но таких, как Свистула, гневно осуждает и презирает, убежденно доказывает, что и на воле из-за таких шкурников нет житья. А Петро словно рожден для такой стихии, он, как рыба в воде, в этом хаосе.

*****

Незаметно проскочило лето, хотя и в беспрерывном голодании, но в тепле. Но вот уже суровая холодная осень воровато подкралась, со своими противными надоедливыми горношорскими дождями. Увидел Свистула у домика, расположенного рядом с погрузкой ,хозяйку и просит молящим голосом:

– Тётенька, сорви, пожалуйста, кочерыжку, она все равно пропадет, вон уже увядшие листья безжизненно висят, прихваченные первым ночным морозиком, брось этим свиньям, – показывает он на себя, – я их погрызу, дай возможность тетенька поцинговать, а то зубы шатаются, – и полез в рот показывать, как они шатаются. А охраннику подхалимно пропел. – Позволь начальничок!.. – и конвоир отвернулся: «Я мол ничего не вижу и не слышу».

Ежедневно норма одному бригаднику двадцать четыре тонны погрузить в вагон или двенадцать тонн отсортировать на сто процентов. Все бригадники прекрасно понимают, что никто норму не выполняет и беспрекословно подчиняются распоряжением бригадира.

Работает Павлик везде на совесть. И когда приходят спецвагоны, бригадир посылает Павлика грузит из бункера, который расположен на противоположной стороне железнодорожного полотна. Как-то в бункере застряла изрядная глыба, а вагон стоит. Заволновался бригадир, шутка ли в военное время задерживать вагон, это пахнет саботажем. Тогда Павлик залез в вагон, откидал глыбу в люке бункера, тронул ее ломом и в один миг очутился в пульмане, а доломит присыпал его мелочью. Отрыли храбреца быстро, он не успел задохнуться, отделался изрядными синяками, да ребро стало побаливать. Когда увезли вагоны, бригадир дал Павлику на радостях закрутку самосаду и пострадавший почувствовал себя богаче и счастливее всех в бригаде, он даже и не помнит, когда он имел такое богатство самостоятельно – окружили его бригадники, как именинника, и ждут: «Сорок», «двадцать», «потянуть», «бросить». И как в восьмом лагере боится Павлик обращаться к врачам со своими ссадинами, избегает освобождения и стационарной пятисотки, крепенько помнит закон: «Легко опуститься, но трудно потом подняться на ноги».

По стране пронеслась волна соревнования, заглянула она и за колючую проволоку и когда появилось рекордное питание в лагере на триста процентов выработки (стограммовая булочка) попал и Павлик в списки рекордистов. В это время забыл рекордист и о слухе, что на Урале открывается богатейшая угольная шахта – и вероятно их перебросят туда. С этой шахтой он лелеет мечту, которую держит в величайшей тайне, даже от самых близких друзей: как только перебросят на Урал, убежать из-под стражи и пробиться на фронт. Покуда будут искать, у беглеца будет или грудь в крестах, или голова в кустах. Не знал он жестокого закона, что хотя Героя заработай, все равно от приговора не откарабкаешься.

******

Наступили беспрерывные осенние дожди и вновь стало невыносимо тяжело, негде сушиться – и никому это не нужно. Бригадир с помощником живут в расконвоированном бараке и не заглядывают к бригадникам в барак. А дождь не знает пощады, ежедневно без выходных, то моросит, то хлещет как с ведра, тучи одна чернее другой, беспрерывно атакуют, как отару овец, обездоленных арестантов. Иногда выглянет красное-красное кем-то обожженное солнышко и мигом спрячется за густо движущейся тусклой массой многоэтажных облаков, словно похоронная процессия.

Выданная старая одежда с заплатками не высыхает, обувь лезет на грубом доломите как гнилая. Большинство заключенных носит пеньковые лапти и ватые чулки, которые ежедневно ремонтируют в бригаде слабосильных пеллагриков. Утром идут на работу в зашитых, а с работы в расквашенных лаптях. Володя, староста барака не разрешает никому подходить к печке не только сушить одежду, но и погреться. А тут, словно одно к одному, вместо затирки стали выдавать «баланду» из зеленой капусты.

Павлик приспособился вместо отдыха по ночам топить печку в бараке через денек, за что имеет милость от старосты барака сушить свою одежду. Все равно мокрому собачье спанье. Доверяет староста такую роскошь не каждому, Павлику как земляку по блату. Кроме топки этой огромной кирпичной печки с плитой, которая одна на весь барак и стоит посередине, он поручает еще сторожить ночью барак. Особенно частенько делают набеги с «Индии» «шпана», которые проигрываются до основания. Сам староста спит как бурый медведь в берлоге, укрытый четырьмя одеялами, он по желанию раза два поднимается, обходит свои владения, не спит ли поверенный страж?

******

В бараке Павлик встретил Калымова, того самого, которому в седьмом лагпункте прострелили лёгкие.

– Да не во сне ли я?.. Да ты ли это Калымов?..

– Я-я-я…

– А мы считали тебя представившемся! Тебя же застрелил Свиридов!

– А меня доктор из Кремля спасла! Говорит, что я замороженным был, а сердце работало.

Павлик подумал, что Калымов помутился разумом на счет доктора из Кремля – и не стал на эту тему продолжать разговор.

– Так значит нас из хабаровского этапа пятеро еще живых? Где же ты трудишься? В какой бригаде?

– В слабосиловке… По ночам вам валенки, лапти и чулки починяем.

Подошел Степа-харьковчанин.

– С кем ты разговариваешь? Он же «девкой» заделался, что ты не знаешь?..

– Как девкой?.. – удивился Павлик.

Калымов быстро ретировался.

– Очень просто!.. С учителем живет, как барышня ласкается вместо ненаглядной женушки. Тот субъект числится инвалидом, сидит в бараке, плетет и вяжет перчатки, носки, шарфы и даже свитера – достает в обслуге у расконвоированных пожрать – и эту девку подкармливает. Этот учитель еще с воли имеет 154а статью – за мужеложство. Такую гадость сам про себя рассказывает, что уши вянут, а ему хотя бы что. Вот такие учителя бывают в школе.

– Да подонков везде хватает, а что он грузин?..

– Да нет, в том то и дело, русская тварь!

 

******

Как-то осенним сумрачным вечером, клочковатые рваные тучи раз за разом оплакивали лагерную зону. Бригадники притаились по своим местам – дремлют в ожидании поверки. Лишь вездесущий Свистула рыщет по зоне, ищет удачи, ни на минуту не забывает свой святой закон: «Волка ноги кормят». Он то и объявил в бараке:

– Господа «Шулюмкины» и «Баландины», внимание, внимание!.. Желающие посмотреть очередное бесплатное представление цыганенка с «Индии», прошу на выход! Спешите, спешите, спешите увидеть истребление цыганского рода на землном шаре!..

Вышел и Павлик посмотреть на дикое бессердечное избиение цыганенка. У самой кухни лагерные «придурки» окружили малолетку и с яростным ожесточением «месят» его в грязи, а он как вьюн на сковородке, аж подпрыгивает под бессердечными ударами носков.

– Ой болит!.. Ой, нэ бэйте мэнэ!.. Я бiльше нэ буду красты!.. Ну-у, ийбогу не буду! Простiт мэнэ дурного цыгана! Оцэ я послiднiй раз в жизни крав! Ну-у, братка, нэ бый пiд дыхало, воножж болит!.. Ой-йой-йо-йой!!! А, братка, нэ бий пiд дихало, а то я рiдного дiдуся нiколи не побачу!.. Ну-у, ийбогу болит!..

Полуживаго, всего в ссадинах, так и бросили лежать в грязи.

– Долго не жить цыганенку, после такой исповеди, вероятно все печенки и селезенки поотбили, – возвращаясь со смотрин толкует Степа.

– Ой не бый, а то я рiдного дiдуся нэ побачу! – смеется Ваня-мясник.

– Это его наследственная стихия, он скоро, братцы, и лагерную лошадку уведет!

– Вот красота была бы, в баню не гоняли б, дров не на чем было б возить!

– А эти отъевшиеся на наших крохах, повара, бьют, как настоящие боксеры, никакой жалости.

Зашли в барак, уселись гурьбой и продолжали начальный разговор о злополучной лошадке.

– Я братцы, разделал бы эту лошадку на славу, – продолжает мясник Ваня Володин. – Когда снимаешь кожу, туша делится так: разрежешь брюшину, выберешь все из внутренней части: кишки конечно, требуху, лёгкие, сердце, печенку – потом начинаешь разрубку туши на полтуши…

– Эх ты родимый ты мой Ванечка, – не выдержал Митя-кулинар. – Ну что ты о сыром мясе глаголишь?.. Ну, просто противно слушать!..

– И правда!.. Давай о вареном рассказывай! – шумит Яша «Чумовой».

– Вот попалась бы эта лошадка мне. Я бы вас всех накормил «От» и «До». Сварил бы я ее большими кусками, – со сладкой улыбкой рассусоливает Митя. – Потом порезал бы я вареное мясо приличными порциями, так граммов по двести-триста, гарнирчик любой пройдет: морковный, картофельный или там вермишелевый – кушайте пожалуйста дядя Коля! Или вы, ваша светлость, конятину не употребляете? Она лошадиным потом отдает?..

– Ха-ха! Да я бы сейчас кошку съел и безо всякого гарнирчику – сырой – так-то маэстро кулинар!

– Ха-ха-ха!!! Вот дает дядя Коля!

– Эх, братцы!..

Не мешай!.. Продолжай, Митя! Ну, что же ты только дяде Коле выделил порцию и больше никому? Это с твоей стороны не честно! Продолжай… дели… или ты что, как и все, не успел поваром заделаться, уже зазнался?

– Да выделю я тебе, Яша, не переживай родимый… Или пожарить, залить соусом и сверху сметанкой с хренком, а можно и без хренку… – входит в раж Митя-кулинар.

«Можно!..» «Можно!..» «Конечно можно!..» – зашумели голодные слушатели.

– …собственным бульончиком полить, зажарить лучок и сверху посыпать… Объедение братишки… Это братцы, житуха!.. А сколько блюд можно еще приготовить с этой лошадки?.. Бифштекс рубленный по домашнему с лучком, запеченным под слойкой… объедение братцы, филе жаренное на решете… Не пробовал Яша?.. – тот помотал головой. – Э-э-э… брат, много ты потерял! Антрекот на вертеле, хотя делают его из межреберного мяса говядины… не будь я подлец… между нами говоря, сейчас прошло бы за первый сорт и с лошадки…

– Эй, вы!.. Повара, шеф-повара, кулинары и Коккинаки!.. Марш по места!.. Ишь ты собрались!.. А то швабры вместо тюфтелей получите!.. зарычал на весь барак староста Володя и все кинулись врассыпную, словно цыплята, спасаясь от налетевшего коршуна. А то чего доброго договоритесь, да и в самом деле украдете да зарежете лагерную лошадку, знаем вас арестантов! Отвечай тут потом за вас!.. – не унимается староста. –Ишь ты, в баню неохота ходить!..

*****

А деньки осенние все холоднее, все дождливее, не дают покоя лишенным свободы ни ночью ни днем. Прижмутся ноченькой друг к другу Степа, Ваня и Павлик – согреются в мокром, поспят, а утром снова по лагерному звону на целый день под моросящий дождь. Володя староста выгоняет бригады из барака на полчаса раньше к вахте. Прислонятся ребята к стенки расконвоированного барака, ну точь-в-точь как мухи по осени, а вокруг висит сумрачная мгла, окутывая мраком, ждущих развода. То нежданно-негаданно польется холодный дождь и косыми струями достает и безбожно хлещет свои жертвы, прижатые к стене плотной массой.

– Табачку!.. Табачку!.. Кому закруточку!.. – бегает не обращая внимание на дождь Петро Свистула.

– Да-а-а… – нарушает тишину Степа-харьковчанин, – останемся жить и, если попытаемся рассказать своим правнукам, скажут: «Шутишь прадедушка?.. Сказочки рассказываешь?.. Разве же может такое живой человек пережить?..

– И что удивительно никакие болезни к нам не пристают – говорит Востриков Борис. – Хотя бы заболеть, да прокантоваться это времечко в слабосиловке.

Подошел «Рассосеётсё», ищет компании дружных ребят, но Степа, не задумываясь, быстро отшил его:

– Чеши отселе, тварь позорная, здесь каждый божий день пайки пропадают, не ты ли их воруешь?..

И Фан Фанович обиженно отошел, шумно втягивая простуженным носом воздух.

Павлик продолжает жертвой сна топить печку в бараке и высушивать свою одежду, а иногда и Степину успевает. В одну зловещую ночь, как не силился бодрствовать истопник, а глаза, словно песком засыпаны, невольно закрываются, щеки налились розовой краской у пылающей печки, а в голове, как опилок кто посыпал после тяжелого одиннадцатичасового дня на хмуром горизонте сортировки. И истопник, ласкаемый шипом горящей березы сидя прилично вздремнул. И снится ему чудесный сон, как будто он уже с крыльями, взмахнул ими и взвился ввысь, вот уже уральские горы внизу, а он летит быстрее стрелы, туда на выручку своим годкам: «Держитесь, дорогие годочки, я лечу к вам на помощь, будем вместе бить фашистского зверя и мстить за поругание нашей священной землицы!» И кинулся он на большой немецкий танк типа «Тигр», и ударился с такой силой… В это время на голову Павлика опустилась резкая рука с такой силой, что он находясь еще во сне, брякнулся как подкошенный на пол.

– Чего «дохнешь?.. Для чего ты здесь поставлен?.. Курортничать у печки?.. Что это тебе Ессентуки?.. «Доходяга» чертов! Брысь отсюда тварь позорная! – и толкнул под бок валенком лежачего Павлика.

Горе-дневальный сноровисто подхватился, избегая повторного удара, подбежал с другой стороны печки, поснимал уже не свою, а Степину одежду и поплелся в свое гнездо.

В одну из ноябрьских ночей заметался Павлик в жару. То всегда было холодно, вдруг появилась ломота во всем теле, мучительная головная боль и горячка, как будто его в горячую парную вбросили, где не хватает легким воздуха. Что дальше случилось, Павлик не помнит – он провалился куда-то в бездну. Проснулся и пришел в себя в лагерном стационаре.

-До-ктор!!! До-ктор!!! Беспробудный пришел в себя!.. – словно психопат закричал сосед по койке.

Седая женщина в белом халате мигом подошел к Павлику, приложил руку ко лбу, потом к сердцу, подсела рядом и принялась кропотливо прослушивать грудную клетку.

– Дыши!.. Еще дыши!.. Еще!.. – прозрачные капли выступили на лбу больного, уже хрипит что-то в правом и левом боку: «Ну чего она пристала ко мне, как оса? Даже мне больному слышно, что в груди хрипит!» А она не отстает: «Дыши!.. Еще!.. Молодец!.. – похлопала она по щеке Павлика. – Санитарка!.. – санитарка подошла. – Идите на кухню, выберете из мерзлой картофели серединок не мерзлых. Скажите повару, я велела. И приготовьте тепленького картофельного бульончика и попеременно через каждые два часа давать этому больному по две столовые ложки картофельного бульону и по две ложки жидкой затирки, да смотрите не переиграйте, он очень слабый. Он будет жить! – приподняв свою седую голову, чинно удалилась в свой ветхий кабинетик, бормоча себе под нос, – Ну и организм… же-лез-ный!..

– Да, что же это братцы, за врач – прошептал слабым голосом оживший больной. – Она как принялась прослушивать меня, так даже я почувствовал, где рыпит внутри, как новые хромовые сапоги у деревенского парубка.

– Чудак ты, а не сапог! – шепчет тот сосед, который первый паникуя позвал врача. – Это же доктор Шапиро!!! Понимать надо! Да ее же все знают! – и еще тише прошептал. – Их здесь целая группа из Кремля. Говорят, еще по соседним лагерям разбросаны. Они по делу сына Горького Пешкова сидят. Может, читал в газетах при Ежове?..

– Да читать-то я читал! Но не может быть, она ведь такая добрая, внимательная, разве же могут быть такие враги народа? Я же слыхал и в газетах читал, что Пешкова Максима Алексеевича отравили мышьяком враги народа. Я не верю…

– Цыц!.. Ни слова!.. Ты что сдурел?.. Я тоже не верю… но молчок… – и еле слышно добавил. – И здесь «стукачи» есть – немного помолчали, потом сосед снова продолжал. – Золотой человек этот доктор Шапиро. Какое у нее благородное женское сердце, ну, настоящая родная мамаша! Посмотрел бы ты, как она за тобой, словно за ребенком ухаживала, даже ночью не отходила от тебя, сядет, возьмет за руку и гладит, гладит. А я не верил, что ты оживешь, думал живой труп около меня лежит, даже жутковато бывало ночью. Да ты хотя знаешь, сколько ты спал?..

– Сколько?..

– Ха-ха-ха!!! Да ровно недельку!

– Да ты что, сдурел, что ли?.. Не может этого быть!

– Вот тебе и не может! У тебя температура дня четыре или пять держалась сорок один градус, а позавчера померила медсестра, между прочим тоже врачом работала на воле. Шапиро себе плохую не возьмет в помощники, так вот она померила температуру и подняла истерический крик: «Доктор!.. Доктор!..» Я аж испугался, думаю, все представился сосед, а она кричит: «Тридцать восемь у больного!..» Шапиро сразу же пришла, послушала тебя и говорит: «Миновал кризис!..» А вчера уже тридцать семь и пять – и вот ты проснулся сегодня, а доктор тут как тут! Что же тебе наснилось за эти дни?..

– Ничего себе: «Тут как тут…» Да ты же всех в палате напугал этим криком: «Доктор, беспробудный проснулся!» А на счет снов, ничего дорогой не помню, мне кажется я где-то в парной и жаркой бане находился!

Прошло два дня и Павлик уже получает нормальный стационарный паек и того кажется мало. Доктор Шапиро выходила Павлика и в конце декабря 1942 года его выписала в слабосиловку (ОПП).

Здесь большинство пеллагриков отдыхают в одной летней одежде. Кому требуется выйти из барака, у выхода лежат три пары пеньковых лаптей. На сплошных нарах лежит по два сшитых матраса, каждому выдано байковое одеяло – но целых одеял нет, они напоминают решето – получил и Павлик половину. Нитки с одеяла выдергивают все пеллагрики. Каждый имеет деревянный березовый крючок – и рукодельничает, кто что умеет: носки, рукавчики, перчатки – и за готовый рукоделия меняют у горняков на хлеб и табак.

Павлик быстро научился вязать крючком носки, наподобие лаптей. Из-под крючка они выходили толстоватые, теплые и крепкие. В бараке «Индии» у латыша за двести граммов хлеба выменял старое цветное, шерстяное одеяло и постепенно распускает его – в два дня кропотливого труда носки-сапожки готовы. Выберет такое время, когда зажиточные горняки приходят с работы и получают пайки, одевает на босу ногу лапти и бегом по снегу к горнякам, воровато оглядываясь назад, чтобы не заметили, заметят. немедленно выпишут на общие работы, а кому охота из тепла зимой в холод попадать? В бараке горняков с охотой берут эти носки вместо тапочек. Там ведь тоже такой порядок, как и бараке «контриков», босыми ходить по полу. Подрабатывая, Павлик через день употребляет лишнюю большую горняцкую паечку. Иногда у него появляется и табачок, а у кого табачок – то и друзья находятся. Закурит самостоятельно и пускает дымок вокруг себя – блаженствуя. Тут же быстро образуется кружок тощих, сидят друзья по несчастью и ждут покурить:

– Я Павлик, твой земляк, – напоминает, поджидая «сорок» седой, как лунь, старик. – Ты из Харькова, а я из Ахтырки.

– Расскажите, дядя Алексей, за что вы на старосте лет влипли в «болтуны». Как будто, по этой статье, в основном, была облава только на молодых, только на способных держать в руках кирку, а с вас никакого толку? – спрашивает Павлик.

– О-о-о, дело прошлое, работал я архитектором, – охотно рассказывает дядя Алексей. – Приезжай, Павлик, после отбытия сроку в гости ко мне. Посмотришь, какие красивые у нас места и дома – век бы жить и не тужить. Улицы, что картинки – это моя работа. Я проектировал эти дома и улицы. А пришили мне вредительство в тридцать восьмом году. Посидел я годик под следствием и меня выпустили из гробницы, как невинного – в общем полностью оправдали! У вас в Харькове сидел на Чернышевской… Вот где крепостной каземат!..

– Ну дядя Алексей, оставь же «двадцать»! – с молящим упреком просит рядом сидящий сосед.

-Фу, ты чертова цитадель, заговорился, прости меня, Миша, держи докуривай, извини старого высохшего сухаря!

Миша потянул пару раз, чуточку отвел душу и передал другому догорающий окурок, а рядом сидящий готовит две палочки-щипцы, ведь в руках уже с трудом, обжигая пальцы, держит не окурок, а догорающую заслюнявленную бумажку, но все же воняющую табачком.

-Так вот эта тюрьма у вас…

– Дядя Алексей, пускай будет у вас, вы же архитектор, тем более там сидели, вам карты в руки, – смеется Павлик.

– Не перебивай, земеля, я и сам собьюсь, знаешь какая у нас стариков память? Говоришь, говоришь и забыл о чем речь вел. Так вот эта у вас, выстроена по последнему слову техники, – продолжает архитектор, – коридорчик блестит выкрашенный шаровой краской, дверей совсем не видать, все под один шнур, сплошной коридор и все тут, поверь, я как архитектор разбираюсь в этих нюансах строительства. Нажмет надзиратель кнопку – дверь открылась… Когда я сидел, так говорили, что сам Балицкий Всеволод Аполлонович, который эту цитадель строил будучи председателем ГПУ, а потом и сам туда попал, так он посидел пару дней и перевели его в Москву на Лубянку, он проходил по антисоветскому военно-фашистскому заговору. Так вот есть поговорка: «Не рой другому яму, а то сам в нее попадешь». Вот и его хлопнули по решению комиссии НКВД СССР, Прокуратуры СССР, Председателя Военной коллеги Верховного суда 27 ноября 1937 года. Вот так-то, Павлик, собаке собачья смерть! А я дурачина… Ох, какой я дурак? Поискать таких надо идиотов! – и ударил себя в отчаянии ладонью по лбу. – Стал, старый дурень и пень неотесанный, законы искать, потребовал чтобы мне заплатили в двойном размере за проведенный мной год в тюрьме. Мне и «пришпандюрили» пятьдесят восьмую статью, пункт десятый как антисоветскую агитацию и отмочили на «полную катушку». А Ахтырка у нас красивая, – продолжает дядя Алексей, вся в садах и зелени. Не забудь, Павлик, обязательно приезжай в гости.

 

******

В лагере подчистили в армию всех поляков. Формируют на территории Советского Союза дивизию имени Костюшко. А чуть попозже забрали и румын. Радуются заключенные, теплится надежда, что скоро и русских будут брать на передовую. И вскоре понеслась по лагерю весть: приедет военная комиссия набирать в армию Рокоссовского. Он сам из политических заключенных побыл под «ежовой рукавицей», лично сам Сталин его реабилитировал. Это наш брат, у него даже зубы повыбиты в застенках Лубянки, но он вставил из драгоценного металла. Он все пережил за колючей проволокой, все знает, сочувствует нашему брату и если солдаты идут в атаку с криком: «Ура-а-а!!!», а матросы кричат «Полундра!!!», то Рокоссовского войска, идя в атаку, кричат «Твою так!!!» и кидаются кто на дзот, а кто на танк. Дошел этот слух и в слабосиловку. Павлик купил за пайку лист бумаги, и написал заявление, и носит в кармане, как святыню, как неоценимую драгоценность, не знает куда обратиться с ним – и никому не признается в своей задумке.

Во второй половине января 1943 годя приехала в лагерь комиссия. Павлик воровато, чтоб никто не видал, убежал из барака слабосиловки и с ходу ворвался в комендатуру. Открыл волшебный кабинет и взору начальника лагеря и трех военных предстал полураздетый, в пенковых лаптях на босу ногу, полных снега, тощий двадцатичетырехлетний пеллагрик, держа в руках грязный клочок бумаги. Все военные, сидящие рядом за волшебным столом, с удивлением и брезгливой иронией посмотрели на ворвавшегося без приглашения в кабинет.

– Как фамилия? – с чувством отвращения к этому горе-вояке, почти одновременно спросили два комиссующих.

– Иванов.

– Тебя вызывали?.. – спросил средний.

– Нет! – заторопился вошедший в суеверном волнении. Но вот!.. – и положил на стол замусоленное, помятое, грязное заявление. Разве им докажешь что это заявление ценой в одну паечку вкуснейшего хлебушка.

Военный развернул бумажонку и прочел:

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу взять меня добровольцем на фронт!

Жизнь отдам за Родину! Убедительно прошу!

Не пожалею последней капли крови. И еще раз

прошу – не откажите в моей просьбе!

Январь 1943 год П.И. Иванов.

А тощий спешит побольше сказать, на ходу соображая, что к нему относятся скептически, боится что его не выслушают до конца. И начал путать все то, что зазубрил бессонными ночами.

– В штрафную прошусь я!.. Возьмите меня в армию, – напряженно торопиться проситель. – Дайте возможность хотя умереть человеком!.. Я кровью искуплю свою вину перед Родиной!.. Я!.. Я-я-я!..

– Какой у тебя срок?..

– Восемь лет!. Но я уже два…

– Какая статья?..

Мурашки спину защекотали просителю: «О-о-о…! Проклятая статья!» – думает он

– Пятьдесят восемь десять… – павшим голосом ответил Павлик, уже окончательно осознав, что его не возьмут, раз статью спрашивают.

– Мы эту статью не берем! – и подает средний комиссар обратно Павлику заявление.

Павлик к заявлению не притронулся, он стал на колени, слезы покатились по его худому лицу, лапти соскочили с ног, где он стоял, уже образовалась лужа на чистом полу от тающего снега на ногах и лаптях. Босые мокрые ноги так и оставляют следы на полу своими пальцами и пятками, но он убитый горем не на что не обращает внимание, жалобно просит комиссию, в голове жаринь поднялась и очень часто виски стучат и давят на темя. Павлик силился что-то новенькое сказать, но голова в шоковом состоянии ничего не соображает, а изо рта вылетает одно лишь слово:

– Возьмите!.. Возьмите!.. Возьмите!.. – наконец-то прорвалось что-то внутри и он залепетал. – Не на курорт прошусь, а в штрафную!.. Возьмите!.. Умоляю!.. Прошу вас!.. Вы можете!.. – и протянул обе руки вперед. – Я кровью…

– Не имеем права мы тебя взять! – сухо отчеканил один из комиссующих. – Статья не позволяет!

– Возьмите!.. – в последнем усилии беспомощно простонал Павлик, падая на пол.

Начальник лагеря вызвал из соседней дежурки двоих надзирателей и пятидесятикилограммового пеллагрика, как пушинку вытащили в коридор и выбросили вслед лапти. Павлик посидел немного, приподнялся, в коридоре холодновато, здесь не поваляешься – и тихо, шатаясь поплелся в свою слабосиловку: «Наплевать теперь на все, – думает он, – и на холод, и на снег, и на злющий ветер – который задувает под рубашку и брюки, и на то чихать, что заметят в слабосиловке и вышвырнут на общие работы за зону, все равно здесь могила моя!» Но, к счастью оскорбленного никто не заметил, что он отлучался. Зашел пеллагрик в барак, залез на нары, окутал ноги решетчатым одеялом, свернулся калачиком и в горьких слезах уснул.

Не напрасно конвоиры с недоверием и подозрением смотрят на «контриков», как на животных. На разводе их ежедневно инструктируют и нашпиговывают, напоминая: «Товарищи бойцы! Охраняйте зорко! На вас страна смотрит! Помните, вы охраняете отбросы общества! Среди охраняемых вами заключенных находятся враги советской власти, рецидивисты, аферисты и прочие чуждые субъекты! Если убежит кто-нибудь из них, может много вредя принести нашей любимой Родине. Так будьте бдительны и при малейшей попытке к побегу применяйте оружие без предупреждения!»

******

Топлива в лагере мало и через сутки более надежные на вид слабосильные отправляются в лес по дрова. В один из погожих деньков тихо шли слабосильные в лес. Вдруг Павлик увидел среди конвоиров Свиридова, того самого людоеда с седьмого лагпункта: «Братцы, горе нас охраняет!.. Среди конвоиров волк появился!.. Он сзади бурякова морда! Остерегайтесь его, он щелкает нашего брата как семечки. Передайте по цепочке, строго держаться проторенной дороги, никому не отставать, первым не спешить! Я знаю этого «кашалота» по седьмому лагерю» – продолжает напутствовать своих слабачков Павлик.

Карымов, бывший сынок бая, отбывает срок с тридцать третьего года, ему до конца срока осталось два дня. Он очень слаб, отекшие ноги не слушаются его, под глазами синевато-водянистые мешки, он бесконечно жалуется на горгошорскую разряженную атмосферу, на одолевшую его цингу. – «Какая там в черта цинга, – думает Павлик. – Дай ему хорошее питание, позабудет он и о климате и о цинге». По дороге Карымов рассказал свой страшный сон:

– Биратцы, мина ноцу синился болсой, болсой собака кусай, кусай, кусай мина!..

– Я тебе могу отгадать этот сон! – отозвался идущий за Карымовым, Погодин Ваня.

– Через два дня у тебя конец сроку. Отгадал?..

– Это твоя и так снала!

– Слушай дальше! Тебя вызовут в УРЧ и скажут : « Распишитесь Карымов о том, что вы задерживаетесь в лагере, как особо опасный государственный преступник до особого распоряжения!» Ты распишешься и будешь хлебать вкусную «баландочку» до самого окончания войны, а возможно и дольше.

– Тьфу!!! Тьфу!!! Не холосый слова твоя, моя говолы!

Все идущие поблизости захохотали.

– Что там за смех!.. – грозно подал голос Свиридов с хвоста цепочки пеллагриков.

С трудом свалили «горе лесорубы» сухую лесину. Увязали по две чурки: одну назад, вторую вперед через плечо и двинулись в обратный путь. Карымов вскоре стал отставать от цепочки идущих, но остальным еле передвигающим ноги не до Карымова. Свиридов все время подталкивает отстающего прикладом, а у Карымова как на зло развязалась веревка и чурки попадали на снег. Не успел он нагнуться за ними, как грянул выстрел. Все оглянулись и увидели Карымова, лежащего на чурках мертвым. Некоторые слабосильные бросили свои дровишки и ринулись к Карымову, но Свиридов зарычал:

– Назад!.. Я вас подопытных кроликов всех перещелкаю! Что вы думаете, я чикаться с вами буду?..

«Вурдалак!» – «Людоед!» – «Убийца!» – закричали с цепочки слабосильные.

-Кто там еще не доволен?.. Выходи сюда!..

– Кровопийца!..

-Сесть!.. – командует тот же Свиридов, а остальные два конвоира только посматривают на этого людоеда. – Я вас зверьков – хорьков больше сотни перещелкал! У меня сотни грамот за бдительность, мне скоро орден за вас дадут, и не мычите напрасно.

Расстояние к лагерю километра два. На эхо выстрела двинулись от лагеря три конвоира на лыжах.

– В чем тут дело? – спрашивает начальник караула.

– А вот при попытке к побегу!

– Где же при попытке? Он же на дорожке лежит?

– Собирался, собирался бежать, – панически заторопился Свиридов, – он и дровишки бросил!

-Да ты я вижу пьян?..

-Нет! Нет!.. Я только стаканчик сивухи дернул для храбрости!

– Оно и видно! Давай сюда свою винтовку! – взял и вынул затвор и положил себе в карман. – Вот так будет лучше и надежнее. А то еще начнешь палить в след нам, при попытке! Оставайся охранять своего беглеца, мы вышлем лошадку с лагеря. Остальным подъем!.. Вперед!..

Два дня не дожил горемыка Карымов, чтобы стать равноправным гражданином с убийцей.

«Весь мир для них преступник.

Они превыше всех.

Любые стены треснут

Под взглядом этих глаз.

Убьют: они воскреснут,

Но выполнят приказ.

Мир разделен на части,

В нем властвует тоска,

Пока во власти власти

Конвойные войска.

Пока во власти власти

И сила и приказ…»

Михаил Дудин.

Подошли к лагерю. Весь конвой собрался у лагеря. В зоне лагеря тоже повыскакивали из бараков заключенные. Только вошли слабосильные с дровишками, их окружили, каждый спрашивает: «Кто убил?» – «За что убил?». «Чума» с ширпотреба организовал поход своих «шики-брики» к вахте – и хотя здесь и расстояние всего пятьдесят метров, но все дружно взялись за руки и плотной массой подошли к пропускбудке, скандируя: «Убийцу судить!!!» – «Убийце смерть!..» – «Произвол!..» – дежурный пропускбудки зашумел:

– Брысь «шпана» от вахты!.. Эй, на вышке, дай слово товарищу «Максиму»!..

Зарокотал пулемет и у липовых демонстрантов только пятки засверкали, убегая от вахты. Однако в ширпотребе, куда они все спрятались, разговоров не занимать:

– Я бежал, а пули у самого уха шик-к, шик-к!!!

– А у меня тоже тюх-х, тюх-х!!!

Но в самом деле у страха глаза большие. Пулеметчик дал очередь выше крыши бараков, в воздух.

– Ну, как его сразу, наповал?.. – спрашивает Павлика сосед по нарам.

– Ну, а как ты думал? Приложил вплотную винтовку и ахнул, тварь пьяная.

******

В феврале 1943 года советские войска ликвидировали окруженную в междуречье Дона и Волги группировку немецких войск. Сто сорок семь тысяч фашистских войск перестало существовать и девяносто одна тысяча во главе с фельдмаршалом Паулюсом сдалась в плен. В бараки лагерникам даже газеты принесли, ведь это всенародная радость. Правда, не всем слабосильным пеллагрикам и «доходягам» из «Индии», посчитали нужным даже словечко прочесть, но все узнали от работяг. Сколько торжества, ликования с этой прилетевшей весточкой дошедшей из-за Уральских гор: «Теперь наши пойдут!» – «Теперь фашистам капут!..» – ликует братва за колючей проволокой.

«Бите, фрицы, в баню мыться,

Вот вам фрицы, русский душ –

Огневой гремящий дождик

Ослепительных «Катюш».

Автор – фронтовик Леонид Дударин.

После этой победы Павлик окончательно потерял надежду попасть на фронт: «Если обошлись без нас в тяжелое время отступления, то теперь собирать урожай обойдутся и без нас заключенных. Нужно хотя здесь помогать фронту, а мы здесь сидим трутнями – и вообще нужно поскорее ретироваться отсюда, это единственное место в лагере – слабосиловка и стационар, откуда выносят мертвецов, а я еще хочу жить. Уж много я пережил за этот срок и не имею право умереть, не рассказав обо всем самому дорогому человеку – родной мамаше. Эх, мама, мама! Какой ты стала дорогой для меня, самый милый, самый лучший друг на всем белом свете». И на первой же врачебной комиссии Павлик бодрился, улыбался, уверял комиссию, что здоров, выпяливая грудь вперед – и добился направления в Ширпотреб. Комиссующие сказали: « Одежду, где оставил свою, там и получай». Поплелся слабосильный в старый барак. Володя староста куда-то отлучился. В ожидании старосты Павлик подсел к старому другу Степе, земляку.

– Ну, какие здесь новости, рассказывай земеля?..

– О-о-о… за твое отсутствие произошло много интересного, и печального. Ну, первое, с твоих вещей ничего не осталось. Тебя ведь считали на том свете. Кажись, староста Володя забрал все твое. Мы с Ваней твоей одеждой как сменкой пользовались, ох и красота была, прейдешь с работы мокрый, а тут сухая одежонка, оденешь и словно в рай попадешь: но в один из холодных деньков пришли с работы, а нары наши очищены под чистую и Володя староста перевел на твое место с нижних нар Мишу Конопатого. Только ты молчок, не говори Володе, что я тебе сказал, знаешь какой он?.. К тому же вдобавок «стукач». Заложит за милую душу. Ну, а Ваня уже давно в «деревянном бушлате».

– Не переживай, не перенесу «стукачу».

– Ну, а слыхал ты земеля, что шестнадцатого февраля наши войска освободили Харьков. Так что можно писать письма родным.

– О любимый город!.. Степа, а какая тебе улица больше всего нравиться в нашем городе?

– Ну, что ты спрашиваешь? Как будто не знаешь? Конечно, Сумская с ее великолепной площадью Дзержинского, а чудесный «Госпром», который виден со всех концов города как маяк в море.

– А еще Степа улица Свердлова мне очень нравилась, начнешь идти от вокзала к площади Розы Люксембург или наоборот – пройдешь и еще охота вернуться поглазеть направо, налево по разнообразным магазинам, ателье…, а цирк… о-о-о… как я любил подростком бывать в нем, по пять раз одну и ту же программу смотрел – и не надоело.

– Ну, ты земеля мастак врать, я и не замечал за тобой такого? «По пять раз одну программу смотрел!» Загибаешь, загибаешь земляку! Ха-ха!.. А деньги где ты брал?..

– Ни граммочки не загибаю дорогой земеля! Не охота старое ворошить, но придется. Знаешь, в тридцать третьем году страшная голодовка была! Бросил я школу, в четвертый класс тогда ходил, между прочим, когда я попал в детдом, то сразу в пятый перешел, и что удивительное, учителя говорили мне, что я скрыл, что мне надо в седьмой ходить, а ты в пятом дурак валяешь, ну не в этом дело. Так вот, когда я ходил в четвертый класс, ну какая там могла быть учеба, когда кишка кишке похоронный марш играли. И торговал я Степа в день на самом главном «Благовещенском « базаре. Наберу, бывало, чайник воды в реке Лопань, которая рядом протекает – и бегу кричу: «Есть свежая Криничная вода!..» – и пили за мое здоровье по пятаку стакан. Наторгую два-три рубля, покупаю папиросы, трудягам папирос не было, а нам барыгам, пожалуйста, только мы переплачивали за каждую пачку по пятаку продавщице. И вот я бегу на южный вокзал, конечно не бегу, а на трамвае, иногда на левой стороне, иногда на буфере прибываю. И бегаю, кричу: «Есть «Аначка» пятак штука, рубль пачка! Навались, в кого деньги завелись!» А попозже на Павловской площади у ресторана, здесь бегаю, кричу: «Есть «Северная Пальмира».» Бегаешь, шумишь, а сам по сторонам, как барсучок, посматриваешь, нет ли поблизости мильтона или еще страшнее, агента в вольной одежде. Отбирали паскуды до последней пачечки. И снова надо было начинать с «Криничной воды». Бывало за день наторгуешь рублей двадцать-тридцать, а буханка хлеба стоила сто рублей, да и то можно было купить утром на базаре, а по магазинам вечером, хоть шаром покати, ничего съедобного не купишь. Вот и бегу в цирк в такую позднюю пору. Беру билет на галерку, а в цирке в буфете дешевые коржи продавались, знаешь, голодовка кругом, так что всем не до цирка, а эти коржи приманка была, не возьмешь билет, не купишь коржик, они ржаные, черные-черные, на патоке. Вот возьмешь билет, не пропадать же ему и смотришь столетнюю программу, а там раз в месяц ее меняют, а иные номера и весь сезон показывают. Я это крепенько изучил, мне там каждый уголок знакомый. А рыжего клоуна, да я каждый божий день смотрел бы и мне бы ни чуть не надоело бы любоваться этим чудиком. Клянусь, Степа это чистейшая правда! А писать домой я все же не буду.

– И не будешь просить: «Милые сухарики вышлите мне родителей?..» Ха-ха-ха!!!

– Стыдно мне писать Степа… Родным я бы еще написал: «Так и так, сижу в заключении, а ведь узнают товарищи, знакомые девушки… Они меня знаешь кем представляют?.. Э-э-э… дорогой друг… Героем ждут с войны! Я был вожак и заводило повсюду и везде среди своих сверстников. А теперь… О-о-о… Позор!.. Позор!.. Ты знаешь, что я расстрела у трибунала просил, а они гады не дали мне «шлепки». Да это позор на всю Европу… «Враг народа», горюшко мне горе!..

– А причем тут Европа?.. А «доходить» и умирать с голоду, по твоему не позор?..

– О земеля, у нас была большая семья, мы только перед войной и поели досыта хлеба с камсой, а тут проклятущая война… Видишь, как здесь люди питаются: на брюкве да картошке живут, так это же в глубоком тылу. А там, если не немец, то наши вероятно всё под метелку подчистили, так что я с них последнюю шкуру буду снимать?.. Милые родители, радуйтесь – ваш сынок, ваше родное чадо в тюрьму угодило – и не так-то просто, а государственный преступник ваш сыночек. Ну, как я им объясню, что я невиновен, – и слезы покатились по щекам. – Да ты знаешь, какое сейчас время?.. От соседей не будет житья ни отцу, ни матери, ни братьям, ни сестрам из-за этой проклятой статьи! А на свете еще не перевелись подлецы. Вот они-то и будут колоть глаза родителям.

– Да отец за сына, а сын за отца не отвечает, так сказал товарищ Сталин.

– Сказал, сказал, закон, закон!.. Ты слыхал, месяц назад охранник Свиридов ухлопал узбека Карымова со слабосиловки? Которому оставалось два дня до окончания срока?.. Так вот, в то время когда я бегал по базару, продавал мутную воду пятак стакан, он служил в армии, защищал наше отечество. А отец его был бай, ну его разбаили, а по нашему просто раскулачили. С их места жительства, не знаю, как там в Средней Азии называется, кишлаксовет или иначе как там, а у нас сельсоветом именуют, вот и сообщили с этого сельсовета в армию, что Карымов сын бая – и его в срочном порядке отчислили с рядов Красной Армии. Только приехал он на Родину, а ему преподнесли, как сыну бая, 58-10 – десять лет ИТЛ, пять поражения в правах, пять ссылки. Ну, как?.. Отвечает сынок за отца или нет?.. Все это туман для наивных простых людей! Помолчали. А возможно от родителей там в Харькове и духу нет? Наш завод ХТЗ, эвакуирован куда-то сюда поблизости. Короче говоря, ничего не говоря, лучше рассказывай новости каких я не знаю, знаешь, там в слабосиловке что в тюрьме, сестра-хозяйка злющая как ведьма, вдруг заметит, что отлучился куда-нибудь, сразу на общих очутишься. Так что там не гульнешь шибко.

– Через несколько дней, как ты заболел, однажды рано подали вагоны под погрузку. Мы с Петром и замаскировали в доломите Вострикова: «Братцы! – упрашивал он. – Мне б только из-под конвоя, а там моя забота». И что ты думал?.. Еще не кинулся конвоир, а его уже шорцы в лагерь привели. Ох, и били его беднягу… А нас с той поры по десять раз на день проверяли.

– Вскоре я заболел, а после болезни меня перевели на добычу доломита в ночную смену. Условия против погрузки ухудшились, ночь не день. Кстати, я в стационаре лежал, там тебя не видел? А забрали тебя без сознания, вот мы все и думали, что ты в «деревянном бушлате».

– А я в это время дорогой ты мой друг, находился уже через стенку в том же бараке, в слабосиловке.

– Быстро ты выздоровел!..

– Ха-ха!.. Да там такой врач, что и мертвого на ноги поставит, да что тебе говорить – ты же прекрасно ее знаешь, раз там был, а я ей своей жизнью обязан, если б не она, то мне бы крышка. Шутишь, семь дней не просыпался, я даже не верю. А что с Востриковым дальше случилось?..

– Точно не знаю, Мы его больше не видели. Говорят его с «довесочком» и лагерной статьей отправили в Искитинский штрафной лагерь, а там брат отправляют и добывают известь, больше полгода никто не выдерживает, а если бригадир злой на тебя, то загонит в вагон работать и за денек будешь кровью харкать. Вот где каторга!..

В барка вошел Свистула.

– Приветствую старого друга воскресшего из мертвых! – подошел вплотную и подал руку.

– Здорово старый друг! Ты как всегда ищешь удачи, а она бессовестная все мимо и мимо проскакивает. А котелок у тебя богатырский с капитальной крышкой!

– О крышке я тебе, Павлик целую историю расскажу. Месяца два назад, вернее больше – это дело было под новый год. Залез я потихоньку на кухню с черного хода. И что ты думаешь? Итя его мухи!.. В узенькой кладовочке стоят, красуются маленькие фарфоровые тарелочки, а в тарелочках полузастывший холодчик поблескивает из под слоя жирку… – облизался Петро, как кот, съевший мышку, и продолжил: – Что ты думаешь, итя его мухи? О-о-о!.. Да ты я вижу, ухмыляешься и Степа он тоже, мол тискает Петро! Нет дорогие мои братишки! Я романы не привык сочинять, мне их некогда тискать. У меня тогда у самого на лоб полезли шары… нет, нет друзья мои, я вам не столечко не заливаю, – и показал щепоть, сделанную двумя пальцами. – И не сон я вам рассказываю, а чистейшую быль моих похождений в этом лагере. Под Новый год начальник лагеря сдал варить на нашей кухне холодчик. Их величество госпожа его жена, не пожелали утруждать себя стряпней к новогоднему празднику, а возможно не умеет варить такие деликатесы. Эх, братцы, мои дорогие, как увидел я холодчик, затрепетал, шутка ли?.. Глаза разбежались, как у узкоглазого япошки, даже тарелки стали двоиться, но я не дрогнул, только немножечко вспотел, такая добыча и во сне не приснится. Смело двинулся на фарфоровые тарелочки, как Петро Первый на шведов под Полтавой… Ха-ха-ха!!!

– Вот тут-то я тебе, Петя верю! По салу на ВОХРовской кухне припоминаю, назад не отступишь!

– Фу-у, ты чудак! А чего отступать перед холодчиком – и вообще не мешай, а то рассказывать не буду! Принялся моментально освобождать эти тарелочки в свой замусоленный котелок. Нагрузил братишки полнехонько, а сам на седьмом небе, шутка ли такая удача? И чертов неуклюжий медведь в радости и спешке, поворачиваясь в той тесной конуре, задел полой бушлата уже пустые тарелочки и они со звоном загремели на пол. Почуяв беду, «рву когти». Выскочил повар и его прихлебатели и за мной. В третьем бараке в фундаменте есть дыра, я давно ее приметил, все проверяю, не спрятано ли там что-нибудь и пробегая мимо, на ходу бах туда котелок, а сам что есть духу дальше бегом. Догнали меня и давай колотить. Били, били и отвели в изолятор. Сижу день, сижу второй, а в голове одна мысль – котелок-то без крышки. О-о… братцы, я думал, поседею от этого переживания: «Крысы холодец пожрут». Спрашивали меня о холодце и по-хорошему, и били, а я одно твердил: «Повар мерзавец потрескал, а на меня все «шишки» валит, я там на кухне и близко не был» И теперь, братцы, этот повар на общих «укалывает». Ха-ха!.. Знай наших! На третий день меня выпустили, и с ходу в «заначку» – холодец то целый и я его «тромбанул», но с тех пор дал себе клятву – всегда иметь крышку при котелке…

В развалку в барак вошел Володя-староста, чуть-чуть смутился, увидев Павлика, постоял в замешательстве, потом справившись с волнением, наигранным голосом сказал:

– А-а-а!.. Здорово земеля!.. – «В брянском лесу твои земляки» – мелькнула мысль у Павлика. – Откуда ты я вился? А говорили, что ты представился?..

– Хоронить меня Володя еще рановато, я живучий! А пришел я за «шмутками». Где мои вещи?..

– Ты, ты!.. Гляди на него… Что хочешь, чтоб я тебе сторожем был?.. Да-а-а?.. А «дудки» не хотел?.. Его полгода нет! Исчез в небесную канцелярию, а я ему вещи должен хранить! Ха-ха!!!

– Ты не смейся! Оно не чуть не смешно! Меня сюда послали за одеждой. Она же здесь осталась?

– Каждому промотчику я должен сторожить?.. – подбежал он к слабому Павлику, вцепился в рукав летней рубашки и потащил из барака. – Чтоб и духу твоего не было в бараке! – затопал он в бешенстве ногами у порога дверей.

Поплелся Павлик в кошмарном раздумье к коменданту лагеря. Комендант помещается недалеко от пропускной будке в бараке расконвоированных, в отдельной комнатушке. Выслушав жалобу, подумал, посмотрел на тощего, почесал затылок, и повел Павлика в каптерку.

– Выдай этому промотчику одежду бывшую в употреблении!

Каптер нашел в заплатках и в дырах брюки ватные, телогрейку, ватную шапку, замусоленные ватные чулки, пеньковые лапти – записал все в карточку, и заставил за каждую вещь расписаться. После этой процедуры комендант завел Павлика в барак «Индии», показал на пустые сплошные нары и сказал:

– Определяйся! Здесь твои собратья промотчики живут!

В бараке собраны все мелкие воришки, «шкодники», разного рода «шики»- «брики», промотчики – все тонкие, звонкие и прозрачные. Кое-где на нарах, как диковина лежит матрас или одеяло. Странно новенькому показалось: голодные, полураздетые, до предела истощенные: но что удивительное – никто не унывает. Здесь царит какой-то дикий смех и шутки, тот пляшет, тот поет – и даже пляшут не так как нормальные люди – какие-то чертовские танцы коварные, вульгарные и злые. Последнего сроку одежонку, даже рваные пенькое лапти, нельзя с себя снимать, а если они не годные одевать, то на сдачу годятся, здесь ничего не выбрасывается. Чуточку зевнул, уворуют и поставят на карту. И не станет скрывать, что проигрывает ворованное – наоборот, с гордостью заявит: «Иди «темные» лапти проиграю!» «Мустафа», точь в точь такой как в кинокартине «Путевка в жизнь», собрал вокруг себя шумную ватагу «шики»-»брики», и запел:

«Когда я был мальчишка,

Носил я брюки клёш,

Соломенную шляпу,

В кармане финский нож…»

И тут же несколько тощих приняли уркаганский вид, и подхватили припев:

«Одесса, Одесса,

Сгубила ты меня,

Пропал я мальчишка

Навек сирота…»

«Что же, – думает Павлик, – в волчью стаю попал, по-волчьи и вой». Вспомнил Жоркину школу в тюрьме и решительно направился к играющим тощим, поставил на карту неоконченные носки, выиграл две спичечные коробочки махорки «Кварчели». Встал и важно заявил: «На сегодня игры больше не будет!» И не унес табачок, а обратился к изумленным сидящим, откуда, мол, появился такой знаток «стоса»? «У кого есть бумажонка, покурим!» Один вынул замусоленную, отделанную с желтой картоны и чинно протянул Павлику – после чего принял самостоятельный вид, чуть ли не турецкого султана, а ему посылались заявки: «Двадцать», «покурим», «бросим», «пососем».

*****

На работе в ширпотребе бригадир поручил новичку поджигать накаленной до-красна проволокой отверстия в березовых мундштуках, выстроганных и до блеска отполированных стеклом. Хорошо сидеть все время у пылающей печки, но мастер увидел, что дело в руках у новичка спорится и через два дня послал вырезать ложки с березы. Потом перевел делать сапожные колодки по образцу, а через месяц перевел на сложную работу – вырезать с березы портсигары. Здесь на работе в теплом уютном месте Павлик готов и ночевать, но ширпотреб работал только в одну смену.

В апреле 1943 года в барак веселых и нищих зашел охранник и повел Павлика к оперативнику в особый отдел:

– Братцы, что за чудо? Неужели у нас «стукач» завелся, что к «Куму» вызывают?..

– За «довесочком» его ведут! – кудахчет еще один уголовник.

По дороге на зону тревожные мысли одолели Павлика: «За что к оперативнику? Кажись ничего лишнего не болтал. А может за Петю, – теряется он в догадках. – Только поселился в этот барак и подружился с этим скромным пареньком, подстелем телогрейку под низ, лапти в голову, а его шинелькой укроемся, прижмемся ночью друг к другу и теплее становится. Но на днях проснулся утром, а Петя мертвый лежит. Ну взял на себя грех, присвоил его шинельку, все равно она пропала бы, кто-то иной прибрал бы. Хорошо хотя шинель с собой не взял, соседу по нарам поручил, возможно пока вернусь, а он ее проиграет».

За зоной конвоир завел в маленький домик. В аккуратном кабинете обставленном стульями, которых Павлик давным-давно уже не видел, давным-давно не сидел на таких стульях, стол покрытый кумачовым покрывалом, которого Павлик давным-давно не видел, а тепло в сухом воздухе получше чем у печки в ширпотребе, оно так напоминает что-то далекое, далекое домашнее родное…

Оперативник сидит за столом что-то пишет. В тягостном ожидании, Павлик незаметно размечтался. Мысли уплыли далеко-далеко в родимый край своего детства – и подследственный сам того не заметил, как глаза наполнились влагой и прозрачные капли покатились по щекам. Кабинетное сухое тепло блаженно разлилось в худом теле тощего. А слезы словно почуяли слабость, добрались к кончику носа и оттуда беспрерывно кап, кап, кап.

– Ну-у-у!.. – приподнял следователь голову от писанины. – Рассказывай!.. Где ты промотал всю свою одежду, обувку и постельную принадлежность?.. – «Так вот в чем дело? – пронеслась облегчающая мысль в голове подследственного, – Ну, это не беда!»

– Я лежал в стационаре, гражданин капитан, с воспалением легких, меня туда забрали из барака без сознания еще осенью. Потом перевели в слабосиловку, а когда выписали через полгода, в бараке моей одежды, постели и сапог не оказалось, а староста барака Буханов заявил: «Я мертвецам не сторож!» – Меня ведь считали на том свете.

Посмотрел оперативник в сторону подследственного, потом взглянул в дело, еще раз посмотрел на сидящего перед ним изможденного и сказал:

– Из морячков?..

Чтоб расслабить все те натянутые до предела нервные струны, для подследственного хватило одного лишь ласкового слова. И у него вместо ответа вырвалось клокотание и боль и сквозь горькое болючее рыдание он невнятно пробормотал: «Да-а… был когда то морячком!» – и слезы потоком полились с очей.

– Ну, ладно… ладно!.. Успокойся!.. Отведи его Панов обратно в зону! – велит он конвоиру.

О-о-о… как ему не охота покидать этот теплый уютный кабинет. В «Индии» вновь поджидает холодный пропитанный сыростью барак, в котором как в аду дико пляшут и поют.

За одежду сроку не добавили как промотчику, но выдают всегда бывшую в употреблении.

*****

В весенний день зашел в ширпотреб лет шестидесяти грузин и обратился к мастеру.

– Душа лубезный, выдели на мой баня один ишак работяга.

Бригадир показал на Павлика.

– Вот тихий, исполнительный малый!

– Лубезный, будешь на мой баня «ишачить?..»

– Буду! – не скрывая радости ответил Павлик.

– Идэм душа лубезный, идел!..

В противоположной стороне ширпотреба, за бараком «контриков», у самой колючей проволоки, расположен барак-баня. Куда водят как на каторгу раз в десять дней заключенных мыться. Сюда и привел своего нового «ишака» заведующий баней Цоцория. Завел он в средние двери, по краям барака есть еще входные и выходные двери для моющихся бригад. У черного высокого котла стоит пожилой кочегар, топит свой котел щепой.

– Вот твоя Ванно замэстытэля. Научи его «ишачить!»

– Давай знакомиться! Меня зовут дядя Ваня! – и протянул в морщинах трудовую руку.

– А меня Павлик.

– Ну, вот и отлично! Пойдем Павлик пилить дрова! Видишь, дожили, котел щепой топлю!

У дверей котельной лежат кряжистые трехметровый бревна, все как одно березовые. Тяжело водить немощной рукой за пилой, пот заливает лицо. Кочегар прекрасно видит, что помощник очень слаб, но молчит. Только когда распилили один кряж он сказал:

– Пока хватит. Теперь мало-мальски отдохни, потом порубаешь и переносишь к котлу. Здесь оставлять нельзя – поворуют в бараки ночью, как пить дать. Это привезли на три дня. А завтра еще подвезут. Так что сегодня надо попилить, порубить и переносить все к котлу. Послезавтра банные деньки начинаются. К этим дням надо заготовить чтобы были дрова. Когда моем бригады, там некогда пилить, это самое тяжелое время в нашей работе. Дровами нас Павлик тоже ограничивают, – беспрерывно тараторит разговорчивый дядя Ваня. – На весь лагерь одна лошадка возит дровишки, она обеспечивает и нас, и кухню и ВОХР. Я вижу ты очень слабый, ничего дорогой юноша, здесь поднимешься мало-мальски на ноги, здесь гораздо легче, чем на общих работах. Кончил носить? Молодец!.. Отдохни малость – и пойдем на кухню за «баландой». У тебя есть котелок?..

– Нету, дядя Ваня!

– Ничего, заимеешь! Пока вот моим запасным будешь пользоваться, – показал он на трехлитровый котелок.

В столовой подошел к раздатчику. Дядя Ваня обратился к повару:

– Это наш новый дезинфектор! Прошу любить и жаловать, – и зашептал, хотя никого поблизости нет. – Ты его поддержи, там со дна пожиже! Видишь какой он прозрачный?.. – и улыбнувшись показал движением руки, как надо зачерпнуть «баланды», со дна пожиже.

Повар насыпал почти полный котелок. Возвращаясь назад новоиспеченному дезинфектору не верится, что это правда. Попробуй в бригаде попросить хотя бы немного добавить, получишь черпака, а здесь…

*****

Наступили банные деньки, тяжело. Порою Павлику кажется, что он не выдержит этого ада, но дополнительная «баланда» шепчет ему: «Держись дружок, – и он продолжает шевелиться».

Бригада раздевается, дезинфектор принимает одежду, связанную и подвешенную на специальных крючках и вешает в адски жаркую дезокамеру. Хлопчатобумажная одежда на дезинфекторе мигом становиться мокрой. Дезокамера загружена, закрыта и пущен пар. Теперь заведующий посылает в моечную, сидеть у крана и отпускать только по две «шайки» горячей воды, одну обмыть грязь, а второй ополоснуться. Залез на длинную скамеечку, на которой поставленная маленькая табуреточка специально для дезинфектора. В банном пару дезинфектор восстанавливает мало-мальски силы, откручивая и закручивая кран с горячей водой. В этом адском пару, кто здесь уследит, кто сколько наливает «шаек», ведь нагие тощие, подстриженные под машинку, все одинаковые, но заведующий велит, надо сидеть. Проходит десять-пятнадцать минут – все помылись и вышли одеваться. Дезинфектор закрывает на крючок банный отдел и отправляется в отделение дезокамеры, он имеет возможность немножечко подсушиться, прислонившись к горячему котлу. Прошло сорок пять минут, наступила пора выкинуть одежду с адской камеры. А в раздевалке уже иная бригада нагих ждет очередной процедуры мойки. Так четыре дня в декаду с семи вечера до двух часов ночи. Не успел уснуть, заведующий будит, привести в порядок баню. Убийственно неохота вставать молодому дезинфектору, но надо – иначе заведующий выгонит.

Преодолев все тяжелое, дезинфектор пошел на поправку и работать стало совсем легче.

Один день в декаду моются женщины от семнадцати до тридцати лет. Заведующий также безжалостно гонит дезинфектора к крану отпускать воду. Стыдно сидеть перед нагими девчатами, а они выстроятся в очередь за горячей водой в чем мать родила и: «Ха-ха!.. Хи-хи!.. Хи-хи!.. Ха-ха!..» Тут же в парилке заведующий устраивает «лагерным придуркам» стыковки с девчатами. Даст сигнал и та шмыгает за дверь, а остальные девчата поднимают дикий вопль, смех, вульгарные тары-бары, пристают к банщику под общий смех отпетой капеллы девчат, нагло приглашают пойти попариться. Поначалу дезинфектор стеснялся этой наготы, да и не способен был, ведь насквозь светился. Потом стал набирать вес и на шутки и наглость отвечал взаимно: «Куда тебе баловаться? Ты же «доходная», а вдруг рассыплешься и паечку не заработаешь? – и все в моечной взрываются саркастическим смехом. Иной дезинфектор отвечает: «Была, не была! Пойдем, согрешим, ты девка в соку!» – и та, стесняясь своей наготы, прячется за других, а те которые сильно тощие, спокойно себе моются, им не до смеха и не до амуров.

 

*****

Прошло два месяца работы в бане, дезинфектора не узнать – поправился, посвежел, щеки налились румянцем, на человека стал похожим. Работа горит в его руках. Заведующий и кочегар очень довольны усердием помощника. Уже заведующий не будит его утром, он приводит в порядок баню сразу после мойки бригад. Успевает он и в «Индию» сбегать, поставить на карту, что попадет лишнее, и за короткий срок выиграл столько одежды, что можно троих заключенных одеть, обуть и постелью снабдить. И все это с жадностью копит в свой большой вещевой матрас. Теперь он спит на своем матрасе и укрывается новеньким байковым одеялом.

Хлеборез выдавая пайки, воровато оглянулся кругом и сунул Павлику лишнюю «горбушку».

– Это лично тебе! Подойдешь ко мне в обед, мне надо с тобой «покалякать» на неотложную тему!

Когда дезинфектор подошел в обеденный перерыв к хлеборезу, он зашептал: «Когда приходят мыться девчата, ты мне весточку давай в тот момент, когда они раздеваются, чтоб я успел в душевую раньше их заскочить, а потом направь Зиночку жуковатую ко мне.

– Все будет Миша на мази! Это для меня сущий пустяк! – задорно горячится Павлик.

– Ты что за «баландай»?..

– Да, Миша!

Давай сюда свою посудину!

Павлик подал в окошко хлеборезки чистый, новенький, самостоятельно приобретенный двухлитровый котелок.

Миша насыпал полнехонький влажных, как и весь хлеб крошек и обрезков ржаного суррогатного хлеба.

– …Наедай шею! – лукаво говорит Миша.

– Все в порядке будет Миша, я не подведу!

За невыносимо долгое время заключения, наконец-то Павлик досыта наедается. По телу давно забытое блаженство рассосалось, оно по ночам спать не дает. При очередном купании девчат Палик шепнул Клаве и та осталась помогать убирать парную.

– Замечаю Павлик у тебя пошли дела да делишки? – восхищается своим помощником дядя Ваня.

Павлик, покраснев, просит дядю Ваню смущаясь:

– Дядя Ваня не говорите заведующему, я вас прошу!

– Давай, давай, дело молодое! Когда я служил под знаменами Военно-морского флота, тоже девкам покоя не давал! Только учти, кто с «бабами» связывается, быстро на общие работы попадает. Это закон моря!

В ненастный осенний день Клава приболела и не пришла с бригадой купаться. Павлик шепнул Аллочке на ухо: и та осталась в парной.

*****

Но кончилась сытная, шаловливая жизнь. После осенней врачебной комиссии дезинфектора отправили на общие работы. Павлика определили в самую худшую бригаду в лагере в ночную смену. Бригада Колосова располагается в том же бараке, где староста Володя Буханов.

– Здорово, земеля! – лукаво улыбается своими бесстыжими глазами. – Ты смотри, какой он «сидор» «шмуток» притаранил? Вот так земеля? Иди, вот свободное место, поселяйся около меня, чтоб никто не «шопнул» ничего.

Уже стоят морозы, в Володином углу мокрые стены покрыты, как белым бархатом сказочными снежными иголками.

Бригада Колосова работает ночью по 12 часов в смену с часовым перерывом, он не заключенным нужен, а для отпалки воронки. Воронка, где добывают доломит, напоминает большой котлован пятьсот метров в диаметре и сто пятьдесят в глубину.

– Будешь парень бурильщиком у меня! – распорядился бригадир. – Иди, получай перфораторный молоток, бур и опускайся в воронку, там я тебе покажу, где и как бурить!

Спустились бригадники в котлован, конвой занял кругом воронки свои места и работа началась. Бригадир подключил к прорезиненному шлангу бурильный молоток, к которому от компрессора поступает нагнетаемый воздух в шесть атмосфер. Наметил, где бурить шпуры, показал как забуриваться, в каком направление бурить и удалился, на ходу давая бригадникам указания. Новобранца молоток трясет во все стороны, порой бурильщику кажется, что этот молоток вот-вот кишки вымотает наружу, особенно при забуривании – конец бура мечется во все стороны, но никак не попадает в нужное место. Новичок не знает, что ему подсунули самый худший пневматический молоток, со сработанным поршнем, который при работе еле-еле достает к концу бура, и вдобавок подсунули кривой бур лагерному «придурку», бригадники исподтишка наблюдают за работой банщика и самодовольно посмеиваются, а новоиспеченный бурильщик в этом не разбирается. Вот и вытряхивает из него молоток душонку. Бригадир несколько раз подлазил по уступам, подгонял, бранил и наконец подлез с взрывником:

– Сколько у тебя готовых шпуров?..

– Двенадцать!

– Ну «катись» наверх, сдавай молоток.

В молоточной собралась вся бригада, снятая конвоиром на время отпалки. Иные бригадники подходят к бачку с кипятком и выпивают кто сколько желает, согревая внутренности – это и есть ночной обед, за который час отнимают драгоценного времени на горношорском морозе.

После отпалки бригадир не заставляет бурильщиков работать и все они от безделья бродят по воронке, а бригадники бездельничали до отпалки, им просто нечего было делать, а теперь отгребают со всех концов и уголков отпаленный доломит на грохота, которые расположены в центре воронки. Если попадает большая глыба, отгребка прекращается и молотобойцы долбят эти глыбы, чтоб прошли в решетчатые грохота. И хотя бригадники слабосильные, но доломит легко колется по слоям. Из грохотов дробленый доломит проваливается в бункер, а оттуда по подземному ходу, по узкоколейке в вагонах направляют руду на погрузку и сортировку в бригаду Голубьева.

Вместо банной пайки пятисоточки бурильщик получает девятисоточку, но перфораторный молоток и крепкие ночные горношорские морозы, снежные бури – неумолимо выжимают запас накопленного жирку и новый бурильщик тает, как восковая свеча.

В бригаде отбывают срок отец и сын, статья у них пятьдесят восьмая а пункт одиннадцатый – это не простая, а групповая антисоветская агитация. Получили они ее по вине наивного отца, который пришел в следственные органы, поручиться за свое родимое чадо. «Мой сын не враг народа, я его воспитывал и хорошо знаю, а если он враг – то и я враг!» «Молодец, что сам пришел и чистосердечно признался! – подхватил его слова следователь. – Зайди в пустой кабинет и изложи все на бумаге!» И больше папашенька не вышел из «каталажки». Следователь обоим состряпал «Групповую контрреволюционную агитацию». В лагере живут они семейно, кушают вместе, но до чего же голод доводит честных людей? «Иди сынок, получай на меня «баланду», а я паечки постерегу!» – командует отец. Частенько бригадники замечают и хохочут между собой, как сынок, получив «баланду», отпивает с котелка, забегает соседний барак и недостачу пополняет кипятком, а папа в бараке тоже проделывает омерзительную процедуру, маленьким самодельным ножичком надрезает полученные паечки и лишки съедает, страшное дело этот систематический голод, это систематическое истощение.

Не выдержал и Салдин повседневного голода, принялся ежедневно разводить «баланду» кипятком, крошит туда свою пайку, обманывая свой желудок, раз в сутки наливая брюхо водой. Увидел Павлик и сердце кровью облилось, как за родным братом, и принялся азартно переубеждать:

– Что ты делаешь, братишка, опомнись! Ведь ты же прекрасно знаешь, что вода мельницы ломает!

– И плотины рвет! – зло отвечает самогуб.

– Ой, дружище, не доведет это до хорошего.

– Быстрее сактируют, в слабосиловку попаду, хотя звезды по морозным ночам не буду считать! Я их уже выучил наизусть, могу после освобождения безо всякой подготовки астрономом поступать работать, на ошибусь, где «Рак», а где «Гидра».

– Пока дождешься актировки, расшатаешь свое здоровье этим АШ-2-О, и будет тебе вместо слобосиловки «Деревянный костюмчик» пуховой подушкой.

– А ты что, только меня увидел? Вон полбригады разводят «шулюмку» и в кипяток пайку крошат, чтоб как-то обмануть этот проклятый назойливый желудок. А твой закадычный друг Степа глушит чистенький кипяточек, даже соли выменял на паечку и подсаливает водичку для аппетита, только прячется от тебя. Вот какой у тебя дружок? А ты что думаешь, срок отбыть?.. Да не видать тебе твоего Харькова, как своих ушей. Тебе сколько лет? Насколько я понимаю в лошадях – ты мой годок, нам обоим по двадцать четыре. А ты знаешь, что с восемнадцати до двадцати пяти лет – это самые цветущие годы в жизни нормального человека. А как у нас с тобой они проходят?.. Эти безвозвратные годочки?.. И за что?.. За что?.. Ответь мне, мой милый Павличок, за что?.. В лишениях, голоде, адской непосильной работе! И никакого просвета в дальнейшем на улучшение не предвидится!.. Никакой пер-спек-тивы впереди! Мы же не люди!.. Да я б согласен, накормили бы до отвала и пусть к стенке ставят!..

– Милый Сережа, я ведь тоже голодный, как шакал, проглотил бы сейчас целую лошадь… но воды… кипятку… спаси меня аллах… ни граммушки лишнего, ни капельки… зачем свой слабый организм еще больше ослаблять?.. А ты знаешь, я тоже согласен, пусть шлепают! Только прилично покушать с выпивкой. Наелись бы… напились бы… и не страшно умирать! Еще б и запели: «Даешь семиграммовую, свинцовую, неотразимую!..»

– Да что ты ко мне равняешься? Что ты ко мне лепишься? Ты вон попал в «придурки», хотя немного досыта поел. А какой «паспорт» с бани принес?.. А я, как привезли из Хабаровска – еще не разу досыта не наедался! Все время голод, голод, голод – все время сосет и сосет вот здесь, – и показал на живот. – Да будь она проклята такая жизнь!.. Да разве это жизнь?.. А вообще, каждый по своему с ума сходит… Короче… оставь меня в покое!.. Тоже мне воспитатель нашелся!..

Уже проел Павлик все лишнее принесенное из бани, только матрас да одеяло бережет, хотя они и не числятся на нем – он ведь промотчик, но сознавал, что без них в далеком холодном углу барака закоченеет в один из морозных деньков. И еще беспокоит: вот-вот подойдет тридцать первое декабря, день генеральной поверки общей инвентаризации. В этот день выгоняют из барака всех и запускают по картотеке, переписывая все вещи, а что лишнее отбирают. Павлик ломает голову, как сберечь матрас и одеяло.

На работе начало ноги подкашивать под тяжестью тридцатикилограммового перфораторного молотка «Победа». В одну вьюжную ночь, небо окутал мрачный непроглядный туман, закрыл астрономические часы заключенных – «Большую медведицу». Долго шатался Павлик по воронке, тело перестало реагировать на холод, словно замерзли нервные жилки, ноги, как бесчувственные колодки одеревенели. Ночное время в такую ненастную погоду мучительно долго тянется. А снег как будто бы места больше нигде не находит, только в этой страшной воронке, подгоняемый порывами шкального ветра, все сыпет и сыпет в этот гигантский котел, ровняя все выступы и щели. Его сгребают бригадники на грохота, погружают в вагонки и отправляют на погрузку доломита. Как ни старался Павлик, сопротивляться вялости своего тела, согреваясь движениями, но усталость и слабость взяли свое и он прислонившись к лебедочной, сколоченной с досок уснул. Разлилась по телу теплота, и снится маменька родная, в дальний путь провожая и платочек беленький в карман сует: «На родненький сыночек, пригодится в твоей кошмарной дороге, будет тебя сыночек судьба носить, как осенний листок Ты побудешь там, где не пахнут цветы, не блестит луна отраженьем в зеркальной воде, где солнце на полгода скрывает свой лик от человеческого глаза, и за окурок готов будешь пол жизни отдать, лишь бы потянуть разок сизого табачного дымку, ты узнаешь сынок тоску лагерей законы былых медведей». А сон все слаще и слаще, все приятнее и приятнее чувствует себя Павлик. Появились белые лебеди и изумительно танцуют вокруг Павлика, взявшись за крылышки, как руками. Увидел вдруг Степа, что уснул его земляк стоя, подошел и толкнул в плечо, а друг оторвался от досок лебедочной и, как будто покошенный подсолнечник, беспорядочно повалился на присыпанный снегом доломит. Принялся Степа усердно теребить своего друга и под бока толкает, и по побелевшим щекам хлещет, а Павлик спит приятным сном.

– Павлик, земеля!.. Да проснись же, чертяка ты! Бригадир!.. Бри-га-дир!.. Ко-ло-сов!.. Павлик замерз!..

Подошел Колосов, принялись вдвоем тормошить, искусственное дыхание делать, ноги сгибать, бессердечно хлещут по щекам, подхватили под руки, принялись водить по ухабам воронки, а воронка обуревается и отпаливается кольцевыми уступами, так что можно пройти кругом воронки и на то же место возвратиться. Пришел в себя и такой мороз, такой холод обдал горе бурильщика, что зуб на зуб не попадает. По телу большие, как клопы, мурашки поползли, ему обидно стало на спасителей, что прервали такой прекрасный сон. А когда окончательно пришел в себя и осознал, что до смерти оставались считанные секунды такого сладкого, приятного сна – и он уже не прекращает бегать и топать по воронке до самого съема с работы.

*****

Вечером, отправляясь за «баландой», Павлик всегда прячет пайку под матрас. «В уголке старосты надежно, никто не полезет воровать, – думает он. – А если с собой захватить, пока получишь «баланду», незаметно по крошечкам съешь ее, как съедают все бригадники и никакого тебе удовольствия, как будто и не получал паечки. А как приятно после выпитой «шулюмки», вернуться в барак, залезть под одеяло, достать кровную паечку и торжественная минута началась. После этого легче и развода на работу ждать. Однажды после выпитой «баланды», подошел Павлик к постели, засунул руку под одеяло, сердце на миг замерло, холодный пот на лбу выступил, а сердце после минутной остановки запрыгало, затрепетало, а дрожащие руки щупают и щупают пустое место шершавых досок под матрасом, а паечки-кормилицы нет – кровную паечку похитили. Еще и еще ощупывает ротозей жесткие холодные нары – но паечки нет. Кто-то подкараулил и съел. Но голодному не верится, что это правда и из помутневших глаз закапали крупные холодные слезы смертельной обиды. «Нет!.. – со звериной злостью сцепил он скулы, – Не надо плакать! Тот, кто съел мою паечку-кормилицу, злорадно наблюдает за мной и смеется надо мной, торжествуя свою победу над «вахлаком». Залез Павлик на нары, укрылся одеялом, презирая в эту минуту все на свете. А впереди ждет длинная суровая ночь в презренной воронке. С этого дня он окончательно ослаб, не может поднять молоток на плечи, он его валит с ног и бригадир перевел горе-бурильщика в отгребку на семисотграммовую паечку.

******

Ужасно позорные минуты наступают, когда Павлик у пропускбудки встречается с бригадой девчат. Конвоиры, как на зло, приводят утром с работы в тот момент, когда выводят женские бригады на работу. И эта процедура вызова на работу по картотеке длится очень долго. Лишь после того, как отправят женщин, заводят в зону и ночную смену.

-Девочки!.. Девочки!.. Смотрите, как наш банщик «дошел!..»

Клава безразлично посматривает на своего бывшего, а неугомонная Аллочка проявляет сочувствие и умиление, и это еще сильнее унижает и оскорбляет тощего Павлика.

-Мой симпопончик, – шумит она, – он и сейчас красючек! Павличок! Соколик ты мой ненаглядный! Целую тебя тысячу раз!..

И посылает воздушные поцелуи. О как это тяжело, больно и унизительно слушать в окружении бригадников эту болтовню. Девчата и бригадники хохочут до упаду, даже конвоиры посмеиваются и не запрещают по такому случаю балагурить. В такое время Павлик готов сквозь землю провалиться от такого унижения и позору.

– А сгорбился вопросительным крючком, как дед Мазай!.. Ха-ха-ха!!! – злорадствует доходная девчонка.

В очередной раз Павлик приближаясь к вахте, стараясь залезть в середину бригады, прячется как страус, втягивая голову в плечи. А здесь еще бригадники, злые на лагерных «придурков», не дают покоя. Балагурят на ходу.

– Видал, какая краля ему воздушные поцелуи посылает?..

– Они, эти ненаглядные «красючки» всех лагерных «придурков» обслуживают, – с обидой говорит Коля, вероятно когда-то в нормальных условиях знал себе цену в обществе девчат. – «Соколик мой ненаглядный, как я влюблена в вашу паечку…». Ха-ха-ха!!!

– Дешевки! – говорит рядом идущий. – Дал «горбушечку» – любимый, ненаглядный!..

– Он и сейчас красюк! Ха-ха-ха!!! Дед-крючок, вопросительный значок!..

Павлик молчит, он понимает, что его многие бригадники презирают как лагерного «придурка». Заведись только разок, проходу не дадут.

– Чего вы к нему пристали? – защищает друг Степа-харьковчанин. – Знаете, что он с начала войны сидит? Многие его «однополчане» в гробу лежат! Да вы салаги против него, а скулите! Не унывай земеля, прорвемся!

– Да он в седьмом лагере выжил, – подключается Салдин. – А вы нахалы пилите его! Дай им Павлик по мордам!..

*****

На работе медленно тянется время в мраморном большом котле. Подойдет Павлик к заветному местечку, а время приспособился определять только с одной точки, подорвут взрывники это место и уже Павлик ошибается в астрономических часах минут на пять, а то как и на все десять. А Большая Медведица как неповоротливый медведь, лениво продвигается по сизой воронке… То что забурили и отпалили, уже давно погружено и отправлено на сортировку доломита, а до съема с работы еще целый век. В мучительном ожидании утра расселись бригадники по воронке. Хотя в воронке нечего делать, но жестокий конвой не снимает с работы до положенного времени, конвоиры и рады бы снять, они ведь люди подневольные, они действуют строго по инструкции:

«Весь мир объемлет сразу

смертельная тоска,

выходят по приказу

конвойные войска.

Идут железным строем

с редута на редут,

а время под конвоем

в историю ведут…»

Михаил Дудин.

От безделья кто дремлет, кто упорно выковыривает останки после отпалки, согревая движением свое тело. Чуть выше Павлика Ваня-мясник ковыряет наклоненную взрывом глыбу доломита: «Куда тебе редкозубому галушек? – думает Павлик и спокойно сидит себе ниже Вани-мясника. – Ты и жижу не укусишь!» И вдруг неожиданно оторвал ломом огромный обломок и не удержался, покатился за глыбой вниз: «Бе-ре-гись!!! – заорал он паническим голосом. – Убьет!!!» Но было уже поздно. Павлик попытался хотя мало-мальски отпрыгнуть в сторону, но слабое тело не повинуется хозяину – и вместо прыжка откатился чуть в сторону в овалину, зацепившись рукой за острый выступ. Глыба, продолжая свой путь, настигла Павлика, стукнула в бок и по руке и покатилась на грохота. Вслед за ней, ударяясь об уступы и выступы, безалаберно покатились Ваня-мясник и Павлик. Поцарапанные и обшарпанные задержались у огромного выступа в метрах пятнадцати от грохотов.

– Смотрите, смотрите!.. «Придурок» сорвался! – злорадно кто-то шумит.

– Живой Павлик?.. – спрашивает Ваня, прийдя в сознание.

– Пошел к черту! Что ты не видишь?.. – со злостью отвечает поцарапанный. – Нужно было ее тебе трогать?.. Что-то у меня с рукой и бок сильно болит, вероятно, ребро зацепило.

Взглянул на руку, безымянный и средний палец облипли ломтями запекшейся черной крови, но холодная рука не ощущает никакой боли и кровь не сочится. Только когда конвоир привел в лагерь и врач принялся обрабатывать руку, кровь стала неудержимо струиться из ран отогревшихся пальцев и врач наложил жгут, появилась адская боль в поцарапанном боку. Теперь вспомнил и проверил слова Калымова, что замороженное тело задерживает кровотечение. После обработки Павлика направили в слабосиловку. Кроме искалеченных двух пальцев надколоты два ребра на левой стороне. Это случилось на пороге весны сорок четвертого года.

*****

В это время на фронтах Запада войска Второго Украинского фронта вышли на реку Прут – Государственную границу СССР с Румынией:

«…Будем мстить за слезы вдовьи,

За страданья стариков.

Ты ответишь черной кровью

За руины городов.

Думал ты, что мы покорно

Примем рабство мрак и ночь.

Но бесславно и позорно

Сам бежишь ты нынче прочь…»

Лейтенант И. Мишенков

*****

В слабосиловке самый добродушный и наивный китаец Ван-фу. В сороковом году в районе маньчжурской границы он, как контрабандист, перешел советскую границу. Очень любит Ва-Фу когда его величают русским именем Ваня. Шустрый, правдивый и честный – старается дружить с русскими ребятами. Частенько попадает впросак, обманутый пройдохами.

– Ваня, как же ты сплоховал на этот раз, что тебе пришили шпионаж?..

И Ван-Фу с охотой рассказывает:

– Сиясто моя носи на васа сторона кокаина. Сизу на белег усенькой леки Сунгац, либа лови на удочка. Либа лови на састава смотли. И смотлела моя, где сиклета плячица, где дозола ходи. Си-мо-тле-ла, си-мо-тле-ла, ноцу блала моя сумка с налкотика на васа столона. Переблалась на васа столона, полезла, полезла, а собака меня нухай, нухай, нухай: «Гав!.. Гав!.. Гав!..». Моя вида дела палсыва, совсем палсыва, лила, лила яма и плятала кокаина. Бес кокаина моя плоха дела, совсем плохо, хозяин отдавай долг несем, корми семья совсем несем – полезла моя в столона. Собака: «Гав!..Гав!.. « Плибесала солдата: «Луки велха!..» – моя подняла, искай, искай калмана, нисего не находи и на састава меня веди. Следователь немя говоли: «Сипиона?» Мина думала холосо, цто налкотика ни спласывай: «Сипиона!» – говолы моя. «Кито твоя посылал?» – Моя сама потихоньку себя посылай на васа столона. «Дулака валяес?..» – килицала следователя. Моя не дулака! Моя сама симотлела, симотлела и посла на васа столона. Била мина, била следователя, а моя думай: «Побей мала, мала, отпусти мина, моя ветлай на то место, сабилай налкотика, плодавай и семя кусай будет». А она мина десять лета сипиона дала. Нихолосо, сибко нихолосо!..

В слабосиловке находится и «Великий комбинатор», Петро Свистула. Не помогли ему никакие ухищрения. Под нажимом горношорского мороза и пурги опустился и он до пеллагрика. Завел он дружбу с наивным китайцем Ван-Фу и околпачивает его на каждом шагу. Когда Петро достанет что-нибудь съедобное, то прячется от китайца, но когда Ван-Фу достанет что-то, то друг Петро появляется как из-под земли. Жаль ребятам наивного китайца, и направили они на хитро-мудрого Петра в тот момент, когда «Великий комбинатор» прячась, съедал самостоятельно добычу. Опечалился Ван-Фу оборванной верой в дружбу. Но стоит его вновь назвать ласково Ваня, как он преобразуется в добряка. Прошло немного времени и Ван-Фу притащил в слабосиловку целую конскую ногу, вероятно какая-то собака затащила ее в зону лагеря, грызла, грызла и бросила. У Ван-фу необычный пир, шутка ли, целая конская нога. Остальные истощенные сидят по своим местам и с жадностью и завистью голодных следят за каждым движением «Ванечки», глотая собственные слюнки, не пропуская ни одного движения: как китаец смолит у печки добычу, окутывая весь барак щекочущим запахом горящей шерсти и припаленной шкуры ноги. А Свистула тут как тут.

– Ну и молодчина Ванюша! Такую ножищу достал! Ох и заживем мы с тобой, мой верный друг, Ванечка! Ах, как приятно пахнет! Сейчас мы ее разделаем!.. – и протянул руку к ноге, как равноправный хозяин добычи.

Но китаец замахал руками:

– К цолту такой Вана! .. К цолту Вана!.. Нога есть: «Вана!.. Вана!.. Нога нета, не нусен Ваня? К едренной бабуске такой Ванна!..

И поплелся Петро искать новых приключений.

*****

Пока весенняя погода не выпускает из барака, слабосильные сидят по своим местам по нарам. Жутко быть невольным свидетелем, как слабосильные делают себе «мастырки» перед комиссией, чтобы не выписали на работу. А комиссия ежемесячно проверяет, поправился или нет, видать маслаки или нет. Один тощий собрал на нитку из собственных зубов налет и пропустил иглой под кожу собственной руки. На второй день он скончался, освободив себя навсегда и от общих работ за зоной и от лагерных страданий сурового режима.

Прошло год с той поры, как Павлик просился со слабосиловки на общие работы и попал в ширпотреб, но теперь какая-то апатия напала на него, он чувствует себя не способным работать на доломите. Да он пошел бы и на сортировку доломита, и в ширпотреб, но боится вдруг пошлют снова в ночную смену в котлован, в гробницу. А долгожданная весна в полном разгаре, солнышко достает в самые укромные уголки, даже на заре в белой пелене тумана неумолимо тает снег. Слабосильные пеллагрики переквалифицировались на весенние рукоделия. Носки потеряли цену, начали «мастырить» тапочки, фуражки с хламу. Пеллагрики, как муравьи, облепили барак, подставляя себя под лучи ласкового солнышка. Потерявшие самообладание рвут траву и цветочки и едят, более грамотные обосновывают теорией, как будто у этих растений есть необходимые организму калории. Но эта теория многих приводит к смерти, поэтому весной умирает много истощённых, не дождавшись милого лета.

– Я болел на гражданке катаром желудка. Кушал только белый хлебушек, да булочки…

– Подайте Алексею Александровичу белую булочку! – смеется Свистула.

– Да я с удовольствием, но где ее взять?.. – поддерживает юмор Андрей «бытовик», которому нравится эта группа «контриков» и он всегда в этой компании околачивается. – Я вашу черную паечку получу сегодня с вашего разрешения при раздаче и с вашего согласия съем, а то она вам и вашему желудку очень вредит!

И все подняли смех из-за удачного юмора.

– …Не мешайте, братцы рассказывать… Несносно изжога меня мучила, а здесь и черный ржаной хлебушек с аппетитом съедаю, как церковную просвирочку. И вот утоляю жажду голода цветочками ромашки – и хотя бы тебе что, желудок ничуть не болит.

– А на полях, братва, сейчас пашут и сеют! – говорит Свистула. Видно стосковалась его крестьянская душонка по землице, на которой он вырос. – Я получил письмо из-за Урала. В колхозах одни бабы да старики остались. Трудно им братцы одним непосильные работы шуровать. Техники нет, братцы… на своих горбах таскают и плуги и бороны, и сеют вручную, точно так как когда-то в начале тридцатых годов было нарисовано на тридцатке, так то и мужик здоровый сеет, а то бабы. Вот братцы, до чего этот идол довел со своей фашистской свастикой.

– Все русские бабы, как казачки, – подает свой голос снова теоретик Алекмейчик. – До революции казачки все сельские работы выполняли сами, а мужики, оденет свою фуражку набекрень, выставит свою шевелюру из-под козырька – сел на коня и лето напролет на воинском сборе в своем курене проводит. И никто не подсказал, чтоб зимой делать сбор куреней, а летом паши, миленький, землицу.

– Вот жаль, что тебя там не было, ты бы им утер нос, – смеется Андрей «бытовик».

– Золотые руки у наших женщин, – говорит старожил слабосиловки, сидящий в кругу, седой архитектор из Ахтырки.

– Зо-ло-тые… зо-ло-тые… Да баба не успеет обвернуться, как пять раз соврет мужику! Эти золотые ручки и волшебные глазки «заложили» меня с потрохами на десять лет «баланду» хлебать! – говорит уголовник Федя Иванюшкин.

– Может она по недопониманию продала, как мать у Горького предала Павлика, – подает голос Алексейчик, – Или изменял ей на каждом шагу, а женщины, Федя, страшно не любят измены, они тогда злее тигра делаются. Не только продать, а и зарезать сонным может.

– А что ты, деда, на себе испытал? – язвит Федя.

– Какие вы все грамотные? – включился в разговор сидевший в стороне Юра Волошин. – Горький потому-то написал хорошую книгу о матери, что ее выстрадал бессонными ночами будучи еще подростком, мамочка его бросила и уехала с любовником, а ему сироте очень хотелось, чтобы его мама была именно такой, как он описал в своем романе «Мать».

Слабосильные каждый знает свое место в компании, у «контриков» своя «свита» где проводят ежедневно свой досуг, тут же ежедневно несколько штатных уголовников присутствует. А кто подходит новенький, просто гонят от себя. А «Рассосётсё» никто в компанию не принимает.

Кончили склонять Горького, перешли на Есенина, некоторые говрят, что его повесили НКВДисты, чтоб не ляскал язычком, что не угодно правительству. Потом перешли и разобрали по косточкам Зощенко, самородка певца Лещенко, потом снова на поле перебрались:

– Выгнали б нас поработать в поле! – говорит Вовка. – Сколько б пользы принесли?

– Или вреда! – зло бормочет Петро Свистула. – Знаю вас работничков, не бей лежачего! Вон за черемшой ходим, нестолько приносим в лагерь, сколько поедаем, вот так и приготовленное на посев зерно потрескали бы все с голодухи! А какая польза от вас, «фитилей»?.. – обвел он сидящих ревнивым взором крестьянина-хлебороба.

Павлик впервые увидел таким Петра, как-будто они собираются его собственное зерно «потрескать».

– …Всех ветром качает, а там трудиться надо! Да еще как трудиться? Землица, мои любезные друзья, кропотливый труд уважает, пот и любовный уход, вот тогда милейшие и «горбушечка» будет! Понимать надо! «Господа удавы!..»

– Вон братцы, собакам жрать понесли, подле зоны!

– Значит дожили до трех часов!

Все затихли, с жадностью и завистью провожают взглядом сидящие «тени» полные ведра собачьей похлебки. Наконец охранники скрылись со своими привлекательными ведрами.

– Попасть бы туда к собачкам, там братцы, «баландочка» ложкой не провернешь – с мясцом, не то что нам дают, у них армейское питание…

– И где ее набрали, этой зеленой проклятой капусты? Голову каруселит от нее! Как только весна, так и принимаются силосом давить!

– От цинги нас дружище, оберегают!

– Вот, холеры, придумали б еще что-нибудь!

– Нам от цинги «бациллу» подавай, что оканчивается на «хохляцкое» «о»: СальцО, МясцО, ЯйцО, – чтоб «курсак» полный был – говорит Андрей-уголовник.

– Да-а-а… с собачками пожрать бы это, да! Это наслаждение было б!

– Ну как ты, Миша, с ними «похаваешь»? Они тебя загрызут к черту.

– А может наоборот – я их? Допусти меня до ведра горячей густой собачьей похлебки, сука буду, озверел бы похлеще всякой хищной зверюги.

– Да, братцы, – продолжает рассусоливать дядя Алексей, старожил слабосиловки, – и в самом деле, с каким наслаждением мы ели б с одного ведра с ВОХРовскими псами, но и этого удовольствия мы лишены.

– Отгадайте загадку, – говорит Андрей. – Зима-лето, зима-лето, зима-лето, сроку нету!

Так проходит теплое лето сорок четвертого года в болтовне на самые разнообразные темы, кроме политики. Иные говорят: «Кто останется живым после срока – академиком будет, ведь мы прошли академию жизни». Второй развивает эту мысль: «Представьте себе академиком Андрюху, при галстуке, в фетровой шляпе, идет с тросточкой в руке и никого не узнает из своих бывших отверженных друзей. А Ван-Фу, братцы, директором табачной фабрики с наркотическими сигаретами метровой длины будет».

– К цолту!.. К цолту!.. Дилектола! Моя рыкша будет! Я семя поеду колми!

За лето Павлик десяток раз ходил со слабосильными по черемшу. Набивал себе желудок до отвала, но трава есть трава и от нее не поправишься. Такой он и остался – тонкий, звонкий и прозрачный.

******

Советские войска уже перешли границу Польши, Румынии – союзнички наконец-то открыли второй фронт. Дело безвозвратно идет к окружению фашистского логова в Берлине:

«Начинаются дни золотые,

И по телу проносится дрожь.

Где вы, кони мои вороные,

Как из Ялты теперь удерешь?

У меня есть разбитые сани,

Угодил в них советский снаряд,

Эх, ни кони, ни сани, ни сами

Не вернемся мы, видно, назад.

Гвардии краснофлотец Н.Смуток. 44г.

******

Павлик и в баню бегал на разведку.

«У нас здесь работает на твоем месте один инвалид, ответил дядя Ваня. – Такой ленивый, такой неповоротливый, не сравнить с тобой. Ты был парень – огонь в работе, я с тобой не работал, а отдыхал. А этот так и смотрит, как бы я ему помог, да и помогаю загружать в дезокамеру вещи, а то весь пар выпускает с камеры. Такая лень, страшно сказать: где приляжет, там и уснет. Везде грязь, недоделки – заведующий его ежедневно ругает и по нашему и по грузинскому, но к нему это не пристает. В бане сороконожки завелись, так что имей в виду, если будешь купаться, будь осторожен, а то придется керосинчиком их выводить».

******

Осенью, когда солнышко перестало согревать теплом слабосильных, а дожди загнали в барак тощих, в Горношорию приехала загадочная комиссия. Все переписали по специальности.

В конце октября 1944 года специалистов погрузили в красные вагоны и поезд покатился все ниже и ниже к уровню моря.

Возможно никакого воспоминания не осталось бы у Павлика ою этой ужасной Горношории, если бы не гудки: «Ку-куу-у!.. Ку-ку-у-у!..», заставляющие бешено трепетать сердце, напоминая о холодных зимах, о голоде, о жестоком конвоире Свиридове, о людоеде «Трубке-палке», о петле на шее, о доломитовом склепе в ночное время, как замерзал, о «Рассосётсё», о живых трупах в слабосиловке, о том как спал семь суток. Но самое страшное и ужасное на земном шаре – гудки «Кукушки», приводящие в трепет сотни сердец своим «Ку-ку-у!!! Ку-ку-у-у!!! Ку-ку-у-у-у!!!

 

ШВЕЙНАЯ ФАБРИКА

«Не слезы, а огненный дождь,

Когда невзначай вспоминаешь:

«Встречать ты меня не придешь…

А если придешь не узнаешь…»

Вечеслав Кузнецов.

«ШВЕЙНАЯ ФАБРИКА, СТАНЦИЯ ЯЯ КЕМЕРОВСКОЙ ОБЛАСТИ.

Ноябрь 1944 г. – март 1946 г.

(КОБЫЛИЙ ДВОР) (план)

 

Глубокой ночью этапников высадили из вагонов на станции Яя, Кемеровской области. Еще не покрытую снегом землю, размокшую под осенними дождями, чуть-чуть прихватил морозец. Темно-голубое небо, усеянное светло-желтыми горошинами, вместе с желтым месяцем безразлично встречает голодных этапников. В полукилометре от станции огромный лагерь, окутан высоким двухметровым деревянным забором и как везде колючей проволокой. Новеньких загнали в длинный просторный коридор метров двадцать щириной и сотню метров длиной, сделанный в колючей проволоке в клеточку. Юмористы немедленно присвоили ему кличку «коридор в арифметику». Справа, через ряд проволоки выстроенные в несколько рядов бараки. Это цеха швейной фабрики. Слева, в конце этого коридора через проволоку в «арифметику» расположена сотня бараков, это женский лагерь, а через мостовую и деревянный тротуарчик – мужская зона. У каждого барака мужской зоны открыты обыкновеннее въездные ворота с колючей проволоки. В женском лагере-городишке размещены общие для мужчин и женщин баня, парикмахерская, стационар, столовая, клуб, пекарня, комендатура и даже слесарно-механическая мастерская.

После генеральной поверки по картотеке, новеньких построили по пятеркам и провели через огромные проволочные ворота в женскую зону лагеря. Здесь присоединилось к конвою больше десятка лагерных «блюстителей порядка». Такого огромного лагеря этапники еще не видели – это настоящий городок. В лагере около десяти тысяч заключенных женщин и около тысячи мужчин.

Стоит глубокая ночь, по закону природы все должны крепко спать: но лагерные девчата, услыхав о новом мужском этапе, будят друг друга и бегут встречать идущих в карантин «пеллагриков», смахивающих на мужские тени. Смешно и жутко новеньким, что их встречают как что-то путевое. Девчата нагло распределяют между собой новеньких как стадо баранов.

– Это будет мой соколик!

– А вот тот «красючек» мой!

Иные посмотрели и уходят махнув рукой:

– Фу-у-у, ты-ы… Я думала в самом деле привезли мне мужчину, а это в штанах настоящая чертовщина!

– Пойдем, Муся, спать! – говорит подруга. – Может хотя во сне приснится настоящий армяшка, с горбатым носом, а это мужские тени, ни одного подходящего.

– И где их только силосовали? От них не дождешься амуров! – скулит девка.

Но иные совсем иного мнения, им не до сна в двадцать лет. Взбудоражено ликуют, провожают все дальше и дальше от огромных ворот, все ближе и ближе к изолятору. На ходу знакомятся. Каркают, как воронье перед дождем:

– Из какого лагеря, лапочки?

– Где вас, касатики, так приморили?..

– Мы из Горношории!

– Разойдитесь «дешевки»! – гонят лагерные «придурки» девчат. – Что это вам, представление что ли?.. Еще успеете выбрать себе утешителя! Дайте им придти в себя!

А девчата, как надоедливые осы, не отстают и не обращают никакого внимания на оскорбления и угрозы «блюстителей порядка».

– Из Кемерово есть «Котики»?

– Я из Кемерово! – отвечает Андрей-уголовник.

– Ой, землячок!.. Ой, «Котик» ты, мой ненаглядный! Я тебе помогу подняться на ноги!

– А что это за лагерь, «Кошечка!»

– Швейная фабрика, мой ненаглядный!

– Да «отвались» ты, лагерная «шалашовка» – грубо отталкивает ее староста мужского барака.

– Как тебя звать, миленький? – спрашивает девка Павлика.

– Алеша! – грубо ответил Павлик и та отвязалась.

Новеньких загнали за высокий деревянный забор. Это и есть карантин, в котором предстоит провести семнадцать суток изоляции. Большой барак огорожен под изолятор. По длинному коридору первая комната зава, а потом идут одиночки, дальше идут огромные общие камеры. В некоторых одиночках сидят провинившиеся девчата.

– Сюда, сюда!.. Подбрось, начальник, хотя одного!

– Гражданин надзиратель, толкни вот этого ко мне пошалить!

– Да он же не способен! – смеется надзиратель.

-Да я как поддам и мертвый зашевелится! Вбрось, начальничек!

– Не положено, дорогуша!

Разместили полторы сотни новеньких специалистов в трех огромных камерах. Двери камеры открыты. На второй день, после того как сгоняли в баню, разрешили выходить даже во двор изолятора. И что самое удивительное, за время препровождения в изолятор, в баню и обратно и здесь и в изоляторе – ни конвой, ни «придурки» ни разу не «угостили» «тумаком» или ошарашили окриком: «Стой передние! Подтянись задние!..»

Сквозь щели высокого забора более подробно узнали у «землячек», что это огромный лагерь военного назначения, и называют его между собой «Кобылий двор», а шьют здесь обмундирование солдат на фронт. Большинство – деревенские девушки из Кемеровской и Новосибирской области. Сидят они по «Указу за побег с производства в военное время», под крылышко родимой мамаши и все имеют срок от пяти до восьми лет… Лишь процентов двадцать политических, расхитителей государственной собственности, простигулящих, воровок и прочих уголовниц. Процентов двадцать лагерниц зажиточно живут: та передачи получает от «предков», та посылочки, иная работает на тепленьком местечке – вот они и подыскивают себе самцов. А те, которые живут на паечке, они тоже такие же тощие, как и прибывшие горношорцы, здесь ведь считается легкая промышленность, поэтому самая большая пайка семьсот граммов, а это очень и очень мало для здорового организма.

С первого же дня закипела череззаборная любовь. Андрею-уголовнику повезло, «землячка» попалась богатая, подкармливает его череззаборными передачами: хлебом, салом, луком, а иногда и сметанки приносит. А он скозь почерневший под дождем деревянный забор заливается соловьем: «Мы были там, где и дождя нет, а мокрый весь от росы. Черные тучи блуждали, как демон, ниже нас, а мы выше туч находились. Где кормили «шулюмкой» прозрачнее воды, а невыносимо жестокий конвоир щелкал нашего брата, как белочка зерна спелых орехов» Она в ответ вздыхала, охала, смахивала набегавшую слабую женскую слезу. Так пролетели блаженные деньки у Андрея. Он так поправился, что стал похож на человека.

******

Кто признался, что не имеет специальности, а записался, чтоб уйти с этого горношорского ада – попал в стройчасть. А остальным приказано по утрам являться на работу в Слесарно-механическую мастерскую.

Заволновался Андрей- «бытовик».

– Ой братцы, ну как я буду с этой «кикиморой» рассчитываться? Она же на шимпанзе смахивает!..

– Ха-ха!.. Глядите на него, какую он «холку» наел?

– Бациллой не делился, а теперь… Братишки помогите!.. Спасайте погибаю!..

– Фу-у ты-ы… про-бле-ма!.. Да, как знакомился, так и расставайся!

Поутру, еще не выпустили из изолятора, а уже оборвалась «череззаборная пламенная любовь».

– Дешёвка!.. Обманул доверчивую, слабохарактерную беззащитную девчонку! – бесится обиженная «землячка». – Попомни мое слово, – показывает она свои настоящие хищные когти. – Не будешь со мной «крутить», не дам и с другими волочиться! Еще тошно тебе будет от моей сметанки! – и залилась горячими слезами обиды. – Сама не ела, ему пеллагрику носила, подняла на ноги! – и горько-горько рыдая, удалилась от забора, продолжая скулить. – Соком выйдет моя сметанка!..

******

Перешагнул Павлик порог жилья с горношорскими тенями и сердце трепетно забилось. Обвел он нары взглядом и мигом сообразил: «Если это не сказка и не фантастика, и не во сне я – то мы попали к зажиточным лагерникам. Значит и я как-то приспособлюсь жить по-человечески». В бараке чистота, светло, двухъярусные нары вагонной системы, точно такие как в армейских казармах. И не заставляют обувь снимать у входа. Нары почти все завешаны синей, зеленой, желтой, красной марлей. Получают на фабрике упакованные марлей мешки материалу, мануфактуру используют, а марля остается – вот девчата и приспособились красить ее и украшать нары своим лагерным самцам. Всех новичков поселили на верхние нары, если в иных лагерях вертухаи в почете, то здесь наоборот. В этот же день новичкам выдали зимнюю новую одежду, постельную принадлежность. Кто числился промотчиком в Горношории, все осталось похороненным в архивах, как и лицевой счет, если он у кого был. Большинство жильцов в бараке престарелые – это совсем не те «контрики», которые сотнями гибли в горношорских лагерях. Большинство старые лагерники, еще из-под «ежовой рукавицы». У них и статьи какие-то странные (КРА) Контрреволюционная агитация, (КРД) Контрреволюционные действия, (СОЭ) Социально-опасный элемент, (ПШ) Подозрение в шпионаже. (АСА) Антисоветская агитация – и много таких статей, что и в уголовном кодексе не сыщешь. Все образованные, не чета нашему горношорскому малограмотному «контрику». Большинство работает поварами, каптерами, мастерами, механиками, и лишь небольшой процент простых рабочих. Освоившись в бараке, Павлик ушел глазеть в женской зоне.

******

В зоне девчата, как кобылицы, пристают с разговорчиками. Но Павлик высматривает, где столовая с черного хода, хлеборезка, пекарня – где можно достать съедобного, как можно подработать. Слоняясь от барака к бараку, Павлик увидел потасовку лагерниц, которые не поделили Андрея-уголовника. Он нашел себе уже другую «землячку» красивую, белокурую, с толстыми русыми косами по пояс. Ходят себе спокойно по зоне, разводят тары-бары и не заметили, как появилась старая знакомая. Коршуном набросилась на новую «землячку», вцепилась в длинные косы, свалила на деревянный тротуарчик и завязалась дикая женская потасовка. Первая, одолевая вторую, приговаривает: «Я тебе «Сука» покажу, я тебя научу – как старых знакомых отбивать! Разлучница ты эдакая! Аль не ведаешь, что я его темной ночью захватила! Вот тебе, потаскуха! Вот тебе, «Сучка!». Избитая поднялась и шустро убежала под улюлюканье собравшихся лагерниц. Андрей тоже быстро ретировался, чтобы ему «землячка» не напомнила о калорийной сметанке «фонарем» под глаз. Ни надзорслужба, ни староста из барака такие мелочи стараются не замечать.

******

Утром вместе с сорока восьмью специалистами явился и Павлик в Слесарно-механическую мастерскую.

– Будешь работать токарем?.. – спросил похожий на «Кощея бессмертного» мастер-зиновьевец.

– Я шлифовщик, я не токарь!

– При желании научим! Токаря не рождаются! Вот тебе станок! Освоишь его, великим специалистом будешь!

Револьверный станок, к которому прикрепил мастер новичка, старый, разболтанный, как скрипучая телега.

– …Будешь делать шпульные колпачки для швейных машинок, фабрика простаивает из-за них, – объясняет он новичку.

Работа не ладится, и опыта и навыка нет, и станок старая «дрезина типа «Завода 60»« давным-давно просится на свалку. Ремни из-за плохой смазки вращающихся частей непрерывно рвутся и рвутся. Мастер молча сшил один раз и пробормотал себе под нос: «Видал, как шьют?.. Будешь сам всегда сшивать! Здесь тебе няньки нет!» Отпустит на день два-три зенкера черновых и чистовых, а они, будучи из некачественной инструментальной стали, трескаются, как семечки на сковородке. Пройдет два-три часа, горе токарь успеет два-три раза ремень перешить, успеет и зенкера поломать, а годных колпачков пять-шесть штук, которые немедленно забирают на дальнейшую обработку, и плетется уныло горе-токарь, низко повесив голову к жестокосердечному мастеру.

– У меня зенкеров нет!

– А я что тебе инструментальная кладовая, что ли? У меня тоже нет зенкеров!

– Как же мне паечку выработать? Я ведь жрать хочу!

Оглянется мастер-зиновьевец воровато вокруг, потом наклонится к уху и шепчет:

– Захочешь в туалетную, обязательно штаны спустишь!

– Переведи меня на иной станок, я хочу работать! Я не могу на маленькой паечке сидеть! Дайте возможность мне заработать нормальную паечку!

– Обращайся к начальнику СММ, я таких вопросов не решаю!

Знал бы новичок, чего это зиновьевец так грубо ведет себя: он ведь бывший директор завода, а здесь такое унижение – мастером работать, ремни сшивать, таких неучей, как Павлик, токарному делу обучать.

Доколенко Вадим Васильевич – бессменный начальник Слесарно-механической мастерской. Будучи на свободе какой-то великой «шишкой», в тридцать седьмом году попал под «ежовую рукавицу», получил десять лет Исправительно-трудовых лагерей. Начальник лагеря ценит его как большого специалиста и организатора производства. У Вадима Васильевича имеется лагерная подруга жизни, с которой он нажил двоих детей, которые находятся в детских яслях за женской зоной, около стационара. В этом огромном лагере отведен целый барак под ясли с отцом и без отца нажитых детей (свободных граждан СССР за колючей проволокой). Как только малюток отлучают мамаши от груди, их направляют в детдом. Подумайте, мой уважаемый читатель, как эти мамаши переживают расставание навсегда со своим ребеночком, ведь не все же здесь прокаженные за колючей проволокой, есть и люди. Но Вадиму Васильевичу всегда делают исключение при очередной отправке – его детей оставляют до следующей комиссии.

Слесарно-механическая мастерская расположена у самой фабрики на окраине женской зоны. А более просторная строится на территории швейной фабрики. Зашел токарь-револьверщик в маленький фанерный кабинет начальника и принялся просить:

– Вадим Васильевич, убедительно прошу вас, переведите меня на иной станок, у меня на этой «дрезине» ничего не получается!

Посмотрел он на подчиненного безразличными стариковскими усталыми глазами и ответил:

– Мне нужны шпульные колпачки, швейные машинки из-за них простаивают на фабрике… Обмундирование красной Армии нужно, а ты мне голову морочишь о переводе… Иди, работай… Старайся… На этом станке твоя «горбушка» зарыта.

Ушел Павлик не солоно хлебавши. Выданные на сегодняшний день зенкера уже давно поломаны. Подошел к Орехову с горношорского этапа, там в слабосиловке был «доходный», совсем незаметный парень, а здесь ожил. Стружка у него из-под резца змейкой вьется, словно чубчик кучерявый на ветру. Получает он семисоточку и дополнительный талончик на омлетик с американского яичного порошка, так называемого «второго фронта». С завистью наблюдает токарь-револьверщик за этой работой, а он счастливо улыбается, шутит: «Даем стране металла, а страна нам хлеба «птушечку» и ни кусочка сала!» Разве сравнить его «ДИП-200» с разбитой телегой, револьверным станком. Обшарил горе-токарь все уголки в мастерской, взял тонкой жести, «смастырил» котелок в обмен на талончик на «хитром базаре» и ушел бродить по лагерной зоне, где лежит уже снежок, режущий глаза.

******

В бараке «контрики» очерствелые, грубые, ехидные, прошедшие лагерную жизнь, приспособились жить по теории: «Только для себя, а там трава не расти» А токарь-револьверщик придет с работы, залезет на свою верхотуру и наблюдает, как кругом несут в свое гнездо кто что может, с разных уголков лагеря-городка. А новоиспеченный токарь по-прежнему голодный, тощий как былинка, глотает только свои слюнки, раздражая еще сильнее жажду мучительного голода. И гонимый пустым желудком уходит заглядывать по зоне, в который раз мечтает где-нибудь подработать лишний черпак «баланды» и каждый раз уныло возвращается с пустым котелком в барак.

Однажды, только занес ногу залазить на свою верхотуру, вдруг услышал голос соседа с нижних нар:

– Смотрю я на тебя, земляк, я ведь тоже из Харькова, на Клочковской проживал…

Это бывший белогвардеец сидит в заключении с тридцать седьмого года за скрытие прошлого.

– …Так вот, смотрю я на тебя и думаю: «Молодой парень, а «дошел», еле-еле ноги на нары заносишь! Ты же парень, что надо! Закрутил бы с богатой лагерницей, с такой, которая и кормила бы, и поила! Например, с сестрами маршала Тухачевского. Они в конторе работают и тебя поддержат… Хочешь – я вас познакомлю? Я рядом с ними работаю. Они же живые женщины.

Молча залез Павлик на верхотуру с отекшими ногами. Только после этого ответил:

– Мне, дорогой дяденька, не до амуров сейчас!

– Ерунда! Поддержат чуть-чуть, запрыгаешь, как молоденький жеребенок. Вон бери пример как Поликарпов живет: она ему и мясца и молочка, а он ей улыбочку, кнопочку и квиты. Ха-ха-ха!!!

– Это, дядя, не по мне! Я не могу своим телом торговать, не такой у меня характер!

– Ты скажи, у него характер… тело! Смотри со своим характером, не обмочи меня ночью с верхотуры!

– Пошел бы ты «гидра» ко всем чертям! Беляк! И не похлопали вас в гражданскую?.. Кусты вероятно спасли?..

Даже ночами не спит Павлик, все думает и думает, где приспособиться подрабатывать добавочку к паечке.

Удивился, когда получил с лицевого счета пятьдесят рублей. В Горношории все шло в фонд обороны. На «хитром базаре» сразу подорожали паечки, то были по пять рублей, а теперь за семь нигде не возьмешь… А на следующий день в слесарной мастерской все взбудоражились, побросали работу, здесь в мастерской выдают ларек, по ведру выдают примороженной картошки, по килограмму хлеба и по паечке махорки.

В бараке у печки все варят свободно. Поставил и Павлик свой котелок, но подходят с работы и его котелок двигают и двигают – и отодвинули на самый краешек плиты.

– Куда же ты отодвигаешь?.. – возмущается горе-токарь. Посмотрел нахал, как пятак подарил прилипшему к печке Павлику, и показал на соседа.

– Вот спросил у Ивана Кузьмича, я занимал очередь!

– Да-да… Петр Иванович занимал! – подтвердил Иван Кузьмич.

Пыша гневом и презрением к этим упитанным «Боровам», стоит Павлик у печки, поджидает пока все переварят свою стряпню. Он оказывается еще на работе занял очередь, у всех них здесь круговая порука. Что может сделать обессиленный против упитанных наглецов? А они… поставит котелок и спокойно уходит в свой цветной «шалаш» – и еще сообщи ему, когда закипит и сварится эта стряпня. Кузьмичу некогда следить, он со своей «отрадой» там в цветнике любуется. Их таких сидит притаившись в марлевых цветниках больше десятка. «Напустить бы на вас горношорскую «Индию», – с ненавистью смотрит Павлик на блестящие котелки, сделанные из консервных банок из-под американской тушенки. – Они бы вас проучили, сытых «Кабанов». – печально рассуждает токарь-револьверщик. А картофель примороженный очень плохо поддается варке и какой-та сладкий делается на вкус. С нежностью вспоминает он «Индию», – там были все равны, а здесь каждый с десятого этажа на тебя смотрит! О-о-о!.. Подняться бы только на ноги… Я бы вам припомнил, «Боровы!»

*****

Уже горе-токарь соображает, что многое при обработке металла зависит от свойства и структуры его. Иной прут попадет – и стружка как и у иных токарей вьется змейкой из-под резца, и зенкера не ломаются. Начал различать по стружке, где фосфорический металл, а где сталистый. Теперь часто бродит он по всей зоне швейной фабрики, разыскивает покрытые коррозией прутья. Но в каком бы уголке он его не искал, под конец поисков оказывается у пекарни, запах печеного хлеба влечет к себе, как магнит. Однажды вышел из черного хода пекарни коренастый мужичек лет под сорок, среднего роста, которого Павлик часто видит в своем бараке, и позвал:

– Эй, ты, парень! Иди сюда! – Павлик покорно подошел. – Помоги нарубить дров! Вон бери колун и руби! – показал он большой топор.

Горе-дровосек позабыл о пруте, который нашел, подошел к огромной куче напиленных дров, рубит и рубит чурки, изнемогая от слабости. Токарь-револьверщик уже выполняет норму, получает семисоточку и ларек раз в месяц, то котелочек сделает, то замочек выточит в обмен на талончик на «шулюмку» и хотя немного поправился против горношорского веса. Но это слабая поддержка здоровому организму в расцвете лет и он всегда ощущает голод.

******

Афоня, дровосек при пекарне, деревенский мужчина, получил он срок по статье (КРА) семь лет, когда-то он был честным, вспыльчивым и справедливым. В тридцать седьмом году работал в колхозе бригадиром и с вспыльчивым азартом защищал своего бригадника, к которому применили : «Указ от 7-08-32 года» за колосья, собранные бригадником для своих домашних птиц на колхозной стерне, после уборки урожая. Афоня своего бригадника не защитил, его судили за расхищение государственной собственности. А Афоне, как активному защитнику расхитителя, преподнесли статью за «антисоветскую агитацию». Ему осталось отбывать один годик лишения свободы и он с жадностью скупого крестьянина копит деньги.

Наблюдая, что случайного дровосека ветром качает, его сердце смягчилось и он вынес килограмма полтора, что-то смахивающее на запеченую «горбушку». Во время посадки в печь, пекаря опрокинули форму с тестом и получилась изуродованная на угольках и вымаранная в пепле жаркой печи неуклюжая коврига.

– На подкрепись!.. – сверкая добрыми глазами, протянул он дровосеку эту пригорелую, припудренную пеплом, зажаренную с древесными угольками ковригу.

Дровосек с жадностью принялся грызть со всех сторон эту ковригу, поглядывая с недоумением на дверь, не выйдет ли он снова, не раздумает ли, а может он ошибся или может я не так его понял? – и чуть-чуть прожевывая глотает и глотает. Когда справился с этой ковригой, во всем теле появилась вялость и невыносимая жажда пить. Но где возьмешь воды? Кругом дрова, да снег почерневший от копоти и дыма из трубы пекарни, а бросать колоть дрова нельзя: «Что он скажет этот добрый человек? Наелся и ушел?» Превозмогая усталость и жажду пить, Павлик глотнул грязного снегу и продолжал колоть дрова, а они, словно слабость нащупали, плохо колются. Вдруг дровосек почувствовал невыносимую резь внутри. Мигом весь обмяк, последние силы покинули его и он прилег, и покатились по щекам слезы обиды за себя. Попался момент пристроиться подработать и так не вовремя заболел живот. «Зачем я ел эту корку, – казнит он себя. – Ничего, ничего, держаться надо, только немножечко отдохнуть, покуда не видать этого доброго человека». И принялся глотать уплотненный грязный снег, утоляя невыносимую жажду.

– Что «фитиль» лежишь?.. За работу получил, а колоть дрова дядя будет?..

– Афоничка… я только отдохну немного, ну-у, самую малость, у меня живот схватило. Я буду колоть, вот только отдышусь чуточку.

– Катись отсюда колбасой! «Доходяга!» Сдохнешь здесь еще, потом «Кум» за тебя тягать будет?..

– Я сейчас!.. Я буду колоть! – еле встал горе-дровосек.

– Валяй, валяй! В гробу я видел таких дровосеков!..

Павлик старался угодить и не раздражать разъяренного благодетеля, уныло поплелся от пекарни. Он прекрасно знает этого психа по бараку.

В бараке выпил с литровку воды, еще часа два сильно корежило горе-дровосека на постели – порой такие рези появлялись в животе, что он громко стонал, потом постепенно легче стало и к утру боль и резь в животе прекратилась. И когда почувствовал себя легче, принялся казнить себя за то, что сплоховал: «Теперь он и на пушечный выстрел не подпустит к дровам. А сколько хлеба дал?.. Трехдневную паечку, не меньше». Пришел утром на работу, а мысль все там у пекарни. Проточил десяток шпульных колпачков, попрятал годные зенкера, мол нечем работать, вместо них положил на виду поломанные. Никому ничего не говоря, как воришка оглядываясь по сторонам, помчался аллюрным шагом к заветной пекарне. У пекарни ни души. Холодный зимний ветерок, порывами гонит сухой снежок, перегонят с места на место. Подошел токарь-дровосек к куче дров, нашел спрятанный под чуркой колун и принялся по мере возможности колоть дрова. «Наколю и уйду, пусть знает этот добрый человек, что я не зря съел ту корявую «горбушку». Два часа прошло, уже изрядная куча лежит дровишек, только теперь выскочил со своей конуры, как разъяренный бугай, Афоня.

– Ты снова «фитиль» пришел?.. – накинулся он на дровосека. – Вон отсюда!.. Смойся с глаз, чтоб я тебя не видел!..

– Афоничка, прошу тебя!.. Умоляю тебя, не гони меня, пожалуйста. Я за вчерашнее рассчитаюсь и уйду! Только за вчерашнее, сегодня мне ничего не надо за работу. Совесть меня мучает. Ты такой был добрый ко мне, позволь мне отплатить трудом за твою доброту.

Афоня звериным взглядом метнул на большую кучу нарубленных дров и обмяк, ушел в пристройку пекарни, сколоченную из досок и прикрытую толью, где аккуратно сложены порубленные дрова. Сел там и сидит как хорек, сурово наблюдает из-подо лба за работой тощего дровосека. А токарь-дровосек рубит и рубит дрова, только щепки летят, старается, из последних сил выбиваясь. И не выдержало доброе сердце Афони, подошел, протянул граммов шестьсот хлеба и три талончика на ужин.

– Хватит парень, молодец! Бери вот!..

– Не надо, Афоничка! – замахал руками дровосек. – Я ведь за вчерашнее!

– Бери дурачина!.. Не жаль!.. Дают, бери – а бьют, беги! Как тебя звать?..

– Павлик.

– Ну вот и хорошо, Павлик, приходи и завтра помогать!

– Хорошо Афоничка, спасибо тебе! – и побежал, ликуя, в столовую.

******

Большущая столовая в Яйском лагере: огромный барак отведен под зал, а пристройка буквой «Г» пристроена для кухни и раздачи «баланды». Беспрерывная очередь девчат в несколько окошек раздаточной. Под маркой мужчин и девчата в штанах с короткой прической – это «Он», «ОНА», «ОНО», а выражаясь медицинским термином, это гермафродиты, – так они тоже нагло лезут без очереди: «Пропустите мальчика!.. Нас так мало!» – бессовестно заявляют они.

В столовой стоят рядом длинные-длинные столы со сплошными скамейками. Но большинство девчат получают «баланду» в собственный котелок и несут в барак свою «шулюмку», кто сухариками, а кто и жирком приправляет, у входа в столовую толпятся ребята и девчата. Это «хитрый базар». Здесь все продается и меняется из-под полы: котелочки, замочки, талончики, паечки… Здесь же шастают надзиратели и отбирают все.

В этот день токарь-револьверщик не явился в мастерскую убрать станок и мастер выписал четырехсоточку, но что ему четырехсоточка, если он наладил связь с пекарем. Афоне нравится трудолюбивый дровосек. А Павлик из шкуры лезет, старается угодить Афоне, все свободное время отирается у пекарни: поколет, переносит, аккуратно сложит в пристройке, а когда у Афони плохое настроение, или дрожжей сверхнормы хлебнет, то Павлик даже к печке подносит чурки дров.

******

Чуть приподнявшись на ноги и друзья завелись в бараке, стали примечать его. Новый партнер по шахматам Кучеренко Алексей повел коротать время на высадку в шахматишки к доктору Петрову. Он осужден на двадцать пять лет по «Делу» сына Горького, Пешкова. В этом лагере отбывает наказание часть его однодельцев, а остальные разбросаны по всей Сибири, это одноделец той Шапиро, которая спасла Павлику жизнь в Горношории при воспалении легких. Живет Петров в отдельной пристройке-лачужке к одному из бараков женской зоны. В комнатушке стоит односпальная кровать, на кровати набитый соломой матрас, аккуратно застеленный байковым одеялом, на стене вместо ковра висит обыкновенное одеяло. У кровати стоит тумбочка, чуть выше ковра-одеяла прикреплен громкоговоритель. Это единственный заключенный в лагере, кому разрешили такую роскошь – слушать радиопередачи. С искренней радостью встретил их пожилой тучный мужчина.

– А-а-а… Какая радость!.. Заходите!.. Заходите коллеги!.. Не стесняйтесь!.. Садитесь, пожалуйста, в моем «комфортабельном» купе! Не стесняйтесь!.. – обратился он к Павлику на ВЫ.

Попав к такому интеллигентному человеку из Кремля, Павлик растерялся и не соображает, куда же его приглашает сесть этот добрый человек. Да еще этим ВЫ, доктор совсем огорошил Павлика, табурет уже успел занять шустрый Кучеренко, а больше некуда и садиться. Петров, наблюдая замешательство и растерянность новенького шахматиста, силой усадил на кровать.

– Ну-у.. коллеги, чем же вас угостить? Чай будете пить?..

– Не откажемся! – смело басит Кучеренко.

-Хотя угощение не важнецкое… – поставил он на тумбочку блестящий котелок с крышкой, полный холодного чая, принесенного их кухни. А вот кружка у меня одна, но ничего по очереди будете пить! – достал из тумбочки две ржаных зачерствелых пайки. – Извините меня – но чем богат, тем и рад!..

– Ни-че-го!.. – как со старым знакомым ведет беседу Кучеренко. – По гусю и вилка!

– Ха-ха-ха-ха!!! – чуть не уронив пайку залился неудержимым смехом доктор Петров. – Охо-хо-хо-хо!!! Да вы не представляете себе, дорогой коллега… Ха-ха-ха-ха!!! Вы не только опорочили мое угощение, но и сами себя оконфузили! «По гусю вилка!» Ха-ха-ха!!! – заливается до слез добродушным смехом Петров.

Друзья ничуть не обижаются, даже довольны, что доставили хотя минуточку радости этому знаменитому врачу, а что они себя оконфузили, это к друзьям не доходит. Начальство лагерное ценит и уважает Петрова, кто где в области заболеет, его отправляют в командировку, конечно под охраной.

В шахматы игра проходит мирно, с азартом и на высадку. Петров играет сильнее своих горе-коллег. Он не любит зевков и часто возвращает зевнувшую фигуру: «Запомните коллеги, шахматы благородная игра, как искусство, и никому не позволено эту игру опошлять». Бывают у Петрова деньки, когда он бесконечно крутится вокруг тумбочки, он объясняет это неспортивной формой. Но «коллеги» примечают что это за неспортивная форма… Как только зазвучит на радио оперная музыка, он весь устремляется туда в динамик. В такт музыке поминутно меняется его облик, словно его влечет туда в эфир невидимая волшебная сила, он воображает, что он на сцене вместе с исполнителями ролей. Называет каждого исполнителя ролей по фамилии. Порой точно прорвется в нем что-то, и он рассказывает «коллегам» об искусстве, в котором «коллеги» ни «БЭ» ни «МЭ». А он декламирует, изливая душу, о музыке, кто ее написал и рассказывает об артистах, как будто он видит их в динамике. Особенно он любит повторять, да еще не как-нибудь, а с напевом: «О дайте, дайте мне свободу! Я искуплю свой грех!..». В этот миг «коллегам», никогда не видевшим оперы, кажется, что они видят перед собой настоящего живого Русского богатыря князя Игоря. О-о-о… сколько в этом голосе боли и страдания? Как больно и тяжело смотреть на Петрова. Но кончили транслировать оперу и снова Петров вошел в форму и беспощадно гоняет своих «коллег», повторяя: «В спорте друзей нет, надо, милейший, умом, да умением побеждать!». Покидают друзья доктора Петрова поздно, даже бывает часа в два, но довольны, словно на воле побывали. В этом лагере надзиратели редко напоминают о себе – и только в том случае, если зек нарушил режим и ему положено спать в изоляторе. В лагере поверка бывает два раза в неделю: выстроят в одну шеренгу присутствующих в бараке, дадут команду: «По порядку номеров рассчитайся!..» Потом зачитывают перед строем приказ или распоряжение в таком духе: « За сожительство Ивановой и Загуменной, водворить в изолятор на десять суток каждую с выводом на работу. Предупредить всех женщин, что спать под одним одеялом категорически запрещается, и впредь будет рассматриваться, как сожительство женщины с женщиной!»

На досуге в бараке Афоня спрашивает Павлика:

– Ты чего никогда не пишешь писем? Все пишут, а ты сидишь, скучаешь? Что некому писать?..

– Были родные в Харькове, да он два раза с рук в руки переходил. Завод наш ХТЗ эвакуировали сюда в Сибирь, так, что вероятно некому писать! Да и вообще, у нас была большая семья, так что писать и просить помощи не буду.

– На, возьми листок бумаги, накатай «треугольничок», хотя весточку о себе дай! Бессовестный!.. Сколько времени прошло, уже сорок пятый год пошел, они думают тебя и в живых давно нет. Эх, ты… сынок, сынок!..

Зная Афонии нрав, стоит ему психануть и прощай пекарня. Невольно взял бумагу и написал: «Жив. Здоров! Нахожусь в заключении!»

******

Прошло месяц знакомства с Афоней. Павлик, словно на дрожжах набухает, поправляется. И работа со шпульным колпачком наладилась. Был голодный, все валилось из рук, а теперь приспособился на своей задрипанной «дрезине» выполнять норму на самую большую пайку. Уже ему мало шпульных колпачков, приступил точить шатуны, кривошипы для швейных машинок. А тут посылочку получил от родной мамаши. Принес в барак сияя, кажется, что в эту минуту счастливее нет никого на свете, в глазах даже зарябило, пока он добрался к своим нарам. Разложил посылку на постели, он успел перебраться поближе к Афоне, а он волком смотрит, копается рядом в собственной постели, словно он там что-то потерял, метая на Павлика убийственные взгляды. Его крестьянская душонка не скрывает зависти к бесконечно счастливому Павлику. «Неужели не угостит?.. – мучается он. – Я его на ноги поставил, и письмецо заставил написать, и бумаги дал?.. Неужели он как и другие зазнается?» А Павлик рассматривает присланное, рассуждает про себя: «Сальцо это да!.. Колбаса – ерунда, можно за один приемчик «хлопнуть» ее в концы! Лучше я Афоне половину отдам, больше пользы будет! Я может мало ему этого?.. Смотри, как он мечется? Какие косяки подает, как рублями одаривает? Пшено тоже – да, кашу буду варить, да сальцом заправлять, о-о-о… это да, мечта!». Только выделил Афоне маленький кусочек сала и изрядное кольцо домашней колбасы, Афоня моментально преобразился, перестал искать клопов в постели и терзаться душенкой, чуть не плача взял он угощение. Павлик тоже торжествует, что мигом переменил настроение своему благодетелю. И оба не скрывают своего торжества: Афоня, что не ошибся в Павлике, а дровосек, что поднял дух этому безгранично доброму человеку. Афоня не остался в долгу и на этот раз, вечером принес целую буханку хлеба. Павлик молодой, организм здоровый, после продолжительного истощения желудок с удвоенной ненасытностью требует пищи. И вскоре перевалил за свой нормальный вес. Афоня после первой буханки принес ночью две четырехкилограммовые и зашептал: «Одну разрежешь на пайки и продашь, а вторая тебе для поддержки штанов!» Завелись у Павлика деньги в кармане и два деревянных чемодана под нарами лежит с замочками собственного производства… Теперь он заглядывает к уголовникам в барак играть в карты. Заимел, как и все лагерники, себе «бабу». Гале семнадцать лет. Заходит в барак, все таращат глаза на нее, а она, сознавая свою привлекательность, гордо проходит в обвешанный розовый марлей уголок: в гражданском черном плисовом жакете, который обтягивает ее тонкую талию и высокую грудь.

******

Слесарно-механическая мастерская с Нового 1945 года перешла в новое выстроенное здание на территории швейной фабрики.

Нормировщица в СММ Анна Ивановна отбывает срок с 1937 года, статья у нее (СОЭ), упрямая, но добродушная. Частенько Павлик обманывает ее, пользуясь слабостью:

– Вы мне не правильно расценили вот эту деталь! – с гонором бросает горе-токарь фиктивный наряд.

– Нет правильно! – не взглянув на наряд отвечает Анна Ивановна.

– А я говорю неправильно! – шумит Павлик. – Оденьте очки, посмотрите!..

– Мне нечего смотреть, грубиян такой! Я с тобой разговаривать не желаю!..

А Павлику этого и надо, вывести ее из терпения.

– Ну, и черт с тобой «Черепаха!» – резко поворачивается и уходит, ожидая завтра навара от этого скандала.

На второй день нормировщица приходит и крутится около станка, а Павлик, углубившись в работу, которую он обрабатывает тупым резцом, на малых оборотах и, чтоб резец не сломался, подает малую подачу. Тупой резец крошит стружку, словно кожуру семечек подсолнечника, а токарь-револьверщик согнулся над станком в три погибели, как-нибудь он старается выжать с этой «дрезины» все, что только можно.

Через некоторое время распред приносит наряд, и сразу же начала стружка нормально виться спиралью из под резца. Начальник мастерской Доколенко понимает, что у горе-токаря липовые проценты, на этой дрезине нельзя выработать двести процентов, но ничего не в силах поделать, он не может понять, где здесь собака зарыта. Он не допускает мысли, что из-за слабости нормировщицы у Павлика дутые проценты выработки.

******

Подходит весна 1945 года. Отдыхая за своей цветной ширмой, Павлик услышал разговор у плиты старых лагерников:

– Наконец-то Гитлеру капут! – начал дядя Сережа, бывший обкомовский работник Сталинграда.

– Да-а… уже ясно!.. Крах неизбежен гадам! – Поддерживает разговор кто-то другой.

– Скоро дождемся амнистии! – говорит серьезный и пунктуальный пекарь, бывший флотский старшина второй статьи Стравинский.

– Нет, дорогой!.. – подчеркнуто картавит каждое слово республиканский работник Армении Саркисян. – Нэ буде нам амныстыя, попомнытэ моэ Слово.

Сердце у Павлика замерло. Он всегда с великим уважением прислушивается к этому бывшему. Павлику кажется, что он и здесь в заключении носит на груди билет настоящего коммуниста. А Саркисян спокойно с армянским акцентом разит сердце Павлику.

–… Когда страна истэкала кровью, она вынуждэна была эщо и отрывать полноцэнных лудей для охраны вот таких как мы «чуждых элемэнтов». Лучшие сыны нашей Родины жизни свои отдали, защищая Отэчэство. А кончится война, и нам, «чуждым элэмэнтам» откроют широко ворота? Будэтэ товарищ Старвынский пожинайтэ послевоенные плоды? Поймытэ мэня правыльно, нэ будэ нам амныстыи. В настоящий мынута даже отбывших срок наказания по нашей статье нэ отпускают на свободу, а оставляют до особого распоряжения… Прокурор СССР Вышинский требует, чтобы нэ только «врагов народа» судили, но и их родителей, соседей, знакомых. Вот вам рэзултат моых убэждэний и выводов бессонными ночами. Нэ-э-э-т!.. Нэ будэ нам амныстыя! Попомныте мое слово!..

– Да, товарищ Саркисян, я с вами абсолютно согласен! – выступил в разговор хромой, седой Кныш, которому следователь при допросе сломал ногу, добиваясь «чистосердечного признания». – Не будет политическим амнистии!..

Слова Саркисяна врезались в голову непоправимой правдой: «Нэ будэ нам амныстыя!» Нэ будэ нам амныстыя!..» – Вся надежда на амнистию, которую он ждал долгие, тяжелые годы, рухнула в один миг, как мыльный пузырь. Что-то на подобие этого ему самому иногда закрадывалось в голову, но он эти мысли беспощадно гнал от себя, не хотел и не желал здраво думать об амнистии, а теперь так убедительно заявил этот кумир: «Нэ будэ вам амныстыя!»

– Но мы всегда должны даже в этих временно тяжелых условиях помнить, что мы совэтские люди и всегда должны ориентируватся на наших гениальных вождэй и учитэлэй: Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ленина, в ином случае и жить незачем на свэте!..

– И Сталина! – добавил Стравинский.

– И Сталина, – торопливо и виновато проговорил Саркисян.

– Сталин тиран и монарх! – вставил свое словечко Марков из горношорского этапа.

Как ошпаренные кипятком, словно от гремучей змеи кинулись от печки по своим местам все присутствующие и Марков остался один у плиты.

Следующего дня, после беседы у печки старых «битых», «тертых» лагерников Марковы забрали в «белый домик», «пришпандюрили» 59-14 и с новым сроком отправили в изолированный режимный лагерь. Кто донес на Маркова, осталось тайной, потому что в бараке «контриков» «стукачей» больше, чем клопов.

С этого злополучного дня размышления об амнистии преследуют Павлика и днем, и ночью, и на работе в часы досуга. И токаря – револьверщика как подменили, на работе липу за липой подстраивает, в зоне отвратительнее уголовников откалывает номера. В бараке преследует и мстит Ивану Кузьмичу и Петру Ивановичу, которые отодвигали ему «доходному» котелок с мерзлой картофелью на край плиты.

*****

В бараке уголовников живут скромнее, чем «контрики», большинство нар открыты напролет. Павлик ходит к ним, как «свой». Как только пришло пополнение из тюрьмы, он прихватил с собой лишнюю телогрейку для «раскрутки», зашел попытать счастье в «Стос». Только выиграл у слабачка американскую новую рубашку, которая очень модная не только в лагере, но и на воле: спереди короткая чирвой, а сзади длинный хвост тоже полукругом болтается. Вдруг услышал за спиной знакомый голос:

– «По-лун-дра!..» Я тебя не узнаю!.. Что?.. «Лудишь» всех подряд?..

Павлик оглянулся. Сзади стоит, улыбаясь, как всегда прилично одетый Жорка, тот самый, который обучал тонкостям картежного мотовства и шулерства в хабаровской тюрьме.

– Здорово, Жора!.. – радостно шумит Павлик. – Какими судьбами нас судьбина злодейка свела?.. Вот так встреча?

– По новой подзалетел!..

«Да, – размышляет Павлик, – тебе тюрьма, что дом родной, ты вероятно умышленно зарабатываешь 162-ю статью, чтоб избежать мобилизации на фронт, а тут полжизни готов отдать, за то чтоб попасть на передовую…». А сам ответил.

– Я, Жора, уже прошел Рим, Берлин и медные трубы! Был там, откуда мало кто возвращается живым. Правда, Андрюха?

– Ну-у и что, чеснягой был? Вкалывал?..

– Говоря на шахматном языке, разные варианты были! Ну такого «простофилю», какого ты уговаривал на кирпичном в изоляторе, я похоронил навсегда!

– Где же ты отбывал?

– Горношория Жора, Горношория!..

– Знаю, слыхал я об этих лагерях. Почище режимных и штрафных! Век мне свободы не видать! Прокурору своему не желаю туда попадать! Ну, так что «Полундра», может «потретим» что-нибудь на что-нибудь? Проверим картишки, как они шумят? – и взял из рук Павлика колоду карт, которая в руках Жорки мелодийно запела и зашумела: «Проиграеш-ш-шь, проиграеш-ш-ш-шь, проиграеш-ш-ш-шь». Потом внимательно осмотрел и ощупал почти каждую карту отдельно и лукаво улыбаясь произнес: «А все же моя школа не прошла даром, «молоток» ты, хорошая у тебя память!

– Жора, я там еще в хабаровской тюрьме дал себе слово никогда с тобой не играть!

– О, я вижу ты не пропадешь в лагерях!

– А как твои дела?..

– Ты знаешь… Крах «босякам» подходит! «Законников» по лагерю развелось больше чем «мусоров!» «Бугром» работает «законник!», «придурком» работает «законник!» До войны между нами «ворами» такого не было. Мы их, как клопо, давили! А сейчас «сук» уйма по лагерям развелось, потому, что «законником» очень легко заделаться. Вот ты тоже здесь смотрю «хлябаешь» за «законника».

– Слушай, Жора, и не говори, что ты не слушал. Это я твои слова повторяю, как видишь твоя школа. Так вот! Я не лезу ни в какие «законники». Я живу, как мне погода позволяет. Советских законов меня лишили по суду, а ваших я не достоин! А чем я хуже других?.. Что твои «законники» в пеленках родились? А-а-а?.. Как дворяне по наследству?.. Чего же ты молчишь?..

– Да, я вижу ты стал говнистый? Ни с того, ни с этого полез в пузырь! Не поднимай шибко хвост! Не о тебе речь, на иного посмотришь, вчера лаптем щи хлебал, а сегодня корчит из себя «цветного», особенно по таким лагерям, где нет «людей в законе!».

– Игры больше не будет сегодня! – сказал Павлик своему сопернику. – Имею с тебя рубашку! Скажи «бобочку», так вон «законник» Жора скажет: «В «цветные» свои лапти прешь?» Ха-ха-ха-ха!!!

– Чего ты «вывошиваешься», как гида в кожухе?..

– Ладно, ладно, не буду Жора!Ребята, что нового в бараке? – переменил пластинку Павлик, пряча в карман колоду собственных карт и винимая махорочку.

– Дай мне «Полундра» своих «стир», ты же знаешь, в чужие я не играю, – объясняет Жорка.

Павлик без лишнего разговора с удовольствие отдал своему кумиру карты.

– Бери Жора, они по твоему рецепту «кованы!»

– Да вижу, моя школа!

– А новости у нас такие, оставишь «сорок», расскажу». Слыхал, как Андрею парашу миленькие девчонки на голову одели?

– Андрюха, что это правда?..

– Да пошел ты к армяшке шашлык на вертеле ворочать!

– Ну, покурим, покурим, давай «тискай».

– Закрутил он любовные романы или романсы, я братцы, не очень сильно разбираюсь в этих любовных отношениях или сношениях, как там у них в шестнадцатом называется? Да не простые… В бараке много ненаглядных цыпочек, у Андрюхи глазенки и разбежались от такого ассортимента – и стал он братцы, вы мои, темными ночами блудить по нарам, в бараке-то темно, как поскользнулся, так куда-то и наткнулся… Правда, Андрюха?..

– Ну, ты поаккуратней «трекай!..» – «Свистишь», тварь позорная и предела не знаешь! – меняясь в лице от неприятного разговора, шипит Андрей.

– Сегодня на те нары попадет, завтра на соседние, после заватра еще через нары – и все в том же шестнадцатом бараке. Сговорились между собой ненаглядные «цыпочки» или «лапочки», не знаю братцы, как он их величает! Вон спросите у Андрюхи, он точно знает!

– Да пошел ты…

– …Так вот стали они его поджидать, своего пригожего, незаменимого Дон-Жуана. И что вы думали? Только он в коридор вошел, после отбоя по лагерю…

– Ты!.. «Прокаженная» твоя душонка, ты перестанешь «свисткть?.. Что по «сопатке» хочешь «схлопотать?..» Юхой хочешь умыться?..

– Давай, давай, «тискай!» – хохочут ребята.

Хотя некоторые уже по нескольку раз слыхали эту историю, но рассказчик каждый раз что-то новое добавляет.

– Вот это покоритель дамских сердец! Поискать таких надо!

– …Только он в коридор во…

– Кому говорят, перестань губами «квасить?» Тварь неумытая! – шумит Андрей.

– …Ну, вот, говорит, что я неумытый! Да я братцы, с мылом сегодня умывался, а он запрещает выводить чистую правду на чистую воду.

– Давай, давай, не обращай на него внимания! А ты Андрюха, если не желаешь слушать, закрой «солнышко» глазки! Поверь, мне не так будет стыдно! – говорит «Ваня «чумовой».

– …Как только зашел он в коридор, а ему на голову ведро туалетных отходов шарах вместо шляпы, так и обкатили с ног до головы! Представляете, братцы, такой момент?.. Я, например, не могу представить, это надо на себе почувствовать, потом легко представится! Правда, Андрюха?..

– Силы небесные!.. – притворно подпускает шпильки Гриша-»Весельчак». Какой аромат?..

– Какая ель, какая ель…

Ваня-»чумовой» пошел приплясывать по бараку, припевая: «Уморила, уморила, уморилася!.. Ах, ты, Филюшка, простофилюшка!..»

– Ну, а сейчас Андрюха, не разочаровался в любимых ненаглядных «цыпочках?» – спрашивает Жорка.

– Теперь он перебросил свои дон-жуансие силы на поварих и раздатчиц «баланды» в столовой! – говорит Ваня-»чумовой».

– Ну, что ж правильно, Андрюха, вполне питательные бабенки, это все равно, что молошница в колхозе.

Нравится Павлику у «бытовиков» – всегда выходит оттуда веселым, насыщенным жизненным эликсиром, не то что в бараках «контриков», не слышно ни шуму, ни смеху – все покрыто тайной за цветными ширмами, все угрюмы, деловитые и серьезные. И самое страшное, почти ни с кем нельзя говорит на щекотливые темы, кругом «стукачи». А Павлик еще молод, ему хочется и пошалить мало-мальски.

******

В обеденный перерыв Павлик сел у входа в барак за продольный старенький стол писать письмецо. Лагерники раз за разом торопливо снуют с котелками за обедом и назад. Крадучись как воришка, на цыпочках, незаметно вошел в барак молоденький сержантик из надзорслужбы. Подкрался по-кошачьи к ширмам нар и принялся заглядывать за цветники. Приоткрыл четвертую марлю и отскочил, как перепуганный зайчик, налившись кровью. Прийдя чуть-чуть в себя, захлопал в ладошки, напоминая подростка, играющего в жмурки или шалуна, который повторяет: «А ладушки, ладушки, где были, у бабушки…» Но он напевает свою мелодию: «Лы-сый, лы-сый, лы-сый!!!» Снова подбежал к этим нарам и опять отскочил на несколько шагов, как кузнечик. И обратился к пишущему письмо Павлику, продолжая нелепо хлопать в ладошки, подыскивая у Павлика моральной поддержки: «Да они там вдвоем с ней…» – и вновь налившись юношеским румянцем, захлопал в ладошки.

Павлик давно сообразил в чем дело: «Какой ты глупый ребенок? – думает Павлик. – А где же им встречаться? Ведь холодно на улице, а они-то живые люди, даже муха с мухой ищет встречи». – и грубо оборвал сержантика.

– Отойди, «Пионер», дай людям придти в себя! Тоже мне Шерлок Холмс объявился! Подвиги совершают там, на фронте, а здесь в цветниках, как ни старайся шпиона не поймаешь! Так-то, многоуважаемый юноша.

Пристыженный старший сержантик отошел на несколько шагов, краска покинула лицо, но боясь упустить свою добычу, снова подошел к ширме и, не открывая, сказал:

– Вставайте!.. Одевайтесь!.. Идемте а комендатуру.

Это попался каптер, лет сорока и красивая лет двадцати блондинка. В комендатуре им дали по трое суток изолятора с выводом на работу.

******

Надзиратели в мужской зоне мужчины, а в женской женщины – ходят всегда согласно инструкции парами. Мужчины так еще в сопровождении дневального надзорслужбы Гука. Дневального обязанность в комендатуре мыть полы, отапливать печки, подать, убрать, позвать. Но он приспособился к более легкой работе – подглядывать за мужскими бараками, куда девка зашла, где в карты играют, кто из мужчин в женский барак потянулся – все высматривает и доносит надзорслужбе, лагерники ему присвоили кличку «бульдог». Даже некоторые рядовые надзиратели бояться этого «Бульдога», он ведь самому «Куму» докладывает о нарушении режима в лагерной зоне , а стрелочникам потом попадает. Зайдут два надзирателя в барак, чинно проходят по пролету, заложив руки назад. Восемнадцатилетний Гук, в чистой гражданской одежде, отобранной у картежников при помощи этого же «Бульдога», в барашковой кубанке набекрень, хромовых до блеска начищенных сапогах, в белой рубашке, симпатичный, как девица-красавица из сказки. Рыщет в бараке впереди надзирателей, как охотничья ищейка все вынюхивает и высматривает. Не один лагерник и лагерница ночевали в изоляторе по доносу этой «ищейки». В бараке уголовников поговаривают, что по «Бульдогу» колун плачет.

Зазноба Илюши-механика принесла обед, чтоб семейно покушать. Вдруг сигнал «Васыр!». Что делать? Заметался Илюша. Положил он ненаглядную в постель, прикрыл быстренько одеялом, а сам метеором под нарами очутился. Подбежал Гук, приоткрыл цветную ширму, смотрит, из-под одеяла торчит русая коса. Нагло схватил он за косу обеими руками и поднял тарарам на весь барак.

– Тпру-у-у-у!.. Иго-го-го!.. Кобылка молоденькая попалась!.. Ты чего забралась в чужую постель?.. Красавица южная!.. А где Илюша?.. Чего же тебя бросил твой ненаглядный соколик – лет под семьдесят дитятко! – голосует на весь барак «Бульдог».

Лиза поднялась и села. Подошли на шум надзиратели.

– Где твой милый-ненаглядный?..

– Почему молчишь, дорогая?..

– Не знаю, – тихо прошептала Лиза. – Вероятно на работе.

– О-о-о!.. А фуражка здесь? Значит и он недалеко!

– Отвечай, «шалашовка!» – вопит Гук. – Молчишь? Сейчас найдем! – и кинулся искать за ширмами соседних нар. Потом встал по-псиному на четвереньки и принялся высматривать под нарами. Илюша лежит, даже дыхание затаил вблизи своих нар.

– Ты что там делаешь?.. – спрашивает Гук.

– Газетку читаю! – растерянно пробормотал Илюша.

«Ха-ха-ха-!!!», «Хи-хи-хи!!!» – заливаются надзиратели смехом, а Гук на восемнадцатом этаже после успешного розыска.

– Ну и комик!

– Ну, что там пишут? Как там на фронтах? Бьют немчуру?..

– Ну и выбрал место для просвещения!.. Ха-ха-ха!!! Слишком много будешь знать, если под нарами будешь диссертацию сдавать.

И повели обоих на исповедь. В комендатуре Илюшу отпустили, а Лизу заставили мыть полы в кабинетах комендатуры. Это была специальная облава, чтоб найти поломойку.

******

С той поры, как у Павлика был разговор о сестрах Тухачевского, прошло не так-то много времени. Но Павлик уже не «слабак». «Беляк» торжественно улыбаясь, вновь обратился с ехидной подковыркой, глаза так и светятся коварством:

– Как дела, «свояк?..»

Посмотрел Павлик недоуменно на неприятную физиономию собеседника и спрашивает:

– Какой я тебе «свояк»? Все твои свояки уничтожены настоящими героями Гражданской войны, давно тлеют в гробу.

– А по Гале!.. А по Гале!.. – как ребенок ликует «беляк».

– Что ты, дед, буровишь?.. «Гидра» недобитая!.. Да я тебя!.. – и врезает ему в неистовом порыве открытой ладонью в лицо.

У «беляка» хлынула кровь одновременно со рта и носа.

– Смотри на него!.. Смотри!.. Взбесился!.. – отступая, завопил «свояк». – Сумасшедший!.. Ты… того…рукам воли не давай!.. Не веришь? У нее самой спроси! Она не дорого за удовольствие берет! Лично сам за два талончика в пустой барак водил. Тебе говорят, тебе говорят, а ты, «Бугай» этакой, дерешься! – удаляясь на солидное расстояние, продолжает он бормотать. – А, что нам делать старикам? Приходится платить симпатичным кралечкам! Она голодная, ее кормить надо, а не соловьиные песни напевать, от них сыт не будешь!

– Замолчи, дедуган!.. Задавлю, как клопа!

«Беляк» трусливо скрылся в свое гнездо, беспрерывно вытирая кровь. Возбужденный «Мавр» мигом очутился у первого барака, где живет его «отрада». Время обеденного перерыва и «Отелло» обратился к девчатам, которые несут в барак похлебку в котелках.

– Нюся, вызови Галю!

– Да заходи сам, что тебе впервой?

– Нет, нет, позови!..

Галя вышла спокойная – и прилив гнева и переживания покинул ревнивую голову «Мавра».

– То правда, что ты с «беляком» ходила в пустой барак за два талончика?

– А ты что мной распоряжаешься что ли?..

– Так значит «гидра» не врет?..

– Собственно говоря, кто ты мне такой? Что запрещать собрался? Муж, что ли?.. «Боров» ты, толстый!

Павлик в приливе гнева ударил Галю и она как подкошенный стебель упала, потеряв сознание, заливаясь кровью, а ревнивец обернулся и ушел, горько переживая измену коварной любимой. «Ну, что я наделал дуралей? – шагая к себе в барак думает «рогатик». – Может вернуться, извиниться? Я же ее чертяку люблю! Ах ты, зазнобушка моя! Нет… она не простит, а ну, как врезал? Мигом с «копыт» брыкнулась! Ой, Галочка, ты моя дорогая, солнышко мое ясное.. что я наделал? – уже лежа на нарах думает, ворочаясь с боку на бок. – А может талончиков поносить ей?.. Может, простит?.. Вдруг открывает цветник соседка по нарам Гали, Оля. Еще когда Павлик ходил к Гале в барак, она пожирала его жгучими взглядами. Родители Оли живут поблизости от этого лагеря, систематически носят богатые передачи, срок она проводит сытно. Только одного ей в двадцатилетии не хватает. Она ведь давно уже поспела, и как ягодка на вишне, и просится и манит к себе, чтоб ею пользовались, так и Оля полна желания использовать момент раздора.

– Ты свободен, соколик? Пойдем, погуляем, проветримся на свежем воздухе.

Еще не опомнился, переживая измену коварной подруги, Павлик ищет поддержки в постороннем человеке. Думает, что Оля пришла и принесла утешительную весточку от Гали, он с радостью согласился. И они вышли в женскую зону. Снег еще лежит не тронутым, но уже напитанный влагой, поджидает лучезарного солнышка. Первую зиму в заключении Павлик не заметил как она прошла: морозной и вьюжной; первую зиму в заключении он не истощал, а наоборот по весне в состоянии проводить время вот так, шагая рядом с Олей, как настоящий мужчина на двадцать шестом году своей жизни, вернее своего существования. У Оли волосы, брови, черные, черные, лицо румяное, глаза агатовые, стан, словно выточенный – девка первый сорт. Но «Мавра» что-то отталкивает от нее. То ли потому что сама пришла навязываться, то ли, что она жадно хватает за рукав и тянет к пустому бараку, без лишнего разговора – даже не дождавшись темноты. А когда речь зашла о Гале, она с нескрываемой злостью склоняет ее по всем падежам. А Павлик ведь по-настоящему любит Галочку и эта любовь еще не угасла в нем, она бурлит и жжет внутри. И это плохо замаскированная женская подлость отталкивает ревнивого «Мавра» от Оли. Ему стало скучно с ней и они расстались. «Отелло» угрюмо поплелся в барак, переживая измену любимой со стариком.

******

Весеннее время незаметно пролетает, земля напитавшись досыта влагой, больше не в силах принимать ее и вода по капельке собирается в ручейки и настойчиво под сверкающим солнышком игриво журчит, прокладывая себе путь к рекам.

В теплую весеннюю пору печка еще протапливается в Слесарно-мастерской, которая расположена рядом с револьверным станком, на котором трудится Павлик. Частенько он стал примечать девчонку, прижимающуюся к печке в одной розовой кофточке и удивляется, почему она так легко одета. Она изредка бросает свои лукавые взгляды голубыми, как небо, глазами в сторону токаря–револьверщика.

– Что «рыбочка», замерла?.. – улыбаясь спрашивает ее Павлик.

– Да нет! Гляжу как ты работаешь! У тебя как у артиста получается с фокусами.

– Ловкость рук и никакого мошенства! Раз и готово! – и повернул голову револьверного станка на следующую операцию. – Тебя, голубоглазая, как звать?..

– Нюра!

– А меня Павлик.

– Да знаю!

– Откуда ты знаешь?..

– Все знают, вот и я знаю!

– Да не может быть , что все знают?..

– Да-а-а.. Все-е-е…

– Ты скажи какая знаменитость! – Улыбнулся Павлик. – А где ты работаешь? Что-то я тебя не видел в слесарной мастерской?..

– А я механик по швейным машинкам.

– Ты скажи!.. Начальство!.. Голой рукой не трогай! Где же перчатки достать?.. и усмехнулись друг другу. Пойдем, Нюрочка, сегодня в кино?..

– Пойдем!

**********************************

У лагерного клуба Павлик купил два билета, один отдал Нюрочке у всех на виду. В этом лагере диковина, что парень купил девушке билет. Большинство «Кобылиц», поджидают своих ненаглядных «Самцов» с билетами – и некоторые с завистью, иные с презрением смотрят на счастливую парочку, третьи шепчутся между собой, мол это не модно, что парень покупает билет. Лагерный клуб расположен против комендатуры. В единственные двери этого клуба-барака стараются попасть все зажиточные лагерники. Общими силами оттеснили от дверей навал толпы и Павлик одним из первых ворвался в зал и занял два приличных места.

Киномеханик прокручивает на своей «шарманке» потрясающий сборник. Первым появился на экране Максим из фильма «Юность Максима». В кожанке при нагане на боку, как он ласково всем улыбается, как хорошо поет, начал он о Гражданской войне:

«В рваных шинелях,

В дырявых лаптях,

Били мы немцев,

На разных путях!..»

Потом запел о Великой Отечественной войне:

«Крутится, вертится Гитлер – бандит,

Зная, что скоро он будет разбит.

Кинулся было в атаку он вновь –

Зря пролилася арийская кровь.

Тысячам немцев березовый крест

Киев готовит, Полтава и Брест.

Враг от расплаты не может уйти,

Немцам спасения нет и не найти.

Только в могилу свободен им путь –

Фрицам придется туда повернуть.

Знаем силен, но не страшен нам враг,

Мы наступаем – уверенный шаг!»

А Забузов.

И продолжается киносборник о Геринге, Геббельсе, как эти матерых волков будут судить и вешать. Все с ликованием смотрят и воспринимают, как должное, падение супостатов и вурдалаков, уже все сознают, что близок крах гитлеровской своры. Зал раз за разом взрывается бурным ликующим хохотом и неудержимыми аплодисментами. Павлик и Нюрочка и киносборник смотрят, и друг другу сердечное внимание уделяют. Словно на седьмом небе они, друг к дружке жмутся в этой кромешной тьме, беспрерывно шутят и хохочут. Посмотреть со стороны можно подумать, что эти сердца не первый день встречаются, а давным-давно спаяны великой пламенной любовью.

После кино Павлик уверенно, как и с Галей направился в пустой барак, но Нюрочка заупрямилась, как упрямая козочка.

– Да ты что, шутить со мной вздумала?..

– Павличок!.. Родненький!.. Нельзя вот так с первого дня знакомства!..

– Да, что ты мне Америку открываешь? Смотри, сколько их кругом ходит! К любой пойду сейчас, приглашу, и она будет счастливой себя считать, поиметь с таким соколиком удовольствие, а ты ломаешься, как ржаной пряник!

– Хоть убей, не пойду! – упрямится Нюрочка.

Так ни с чем и ушел Павлик, печально обдумывая непонятное поведение своей подружки.

******

Заведующая пекарни в лагере – вольнонаемная тридцатилетняя стройная симпатичная женщина. Частенько в свободное время подседает к Павлику и подолгу болтает с ним о всякой всячине.

– Ты, Павлик, бросай свою мастерскую, переходи к нам пекарем работать!

– Да я прошусь у начальника мастерской, но он пока не отпускает, говорит: «Что я буду без тебя делать?»

В самом деле Вадим Васильевич и Павлик ежедневно грызутся, как бешеные собаки. Заходит токарь-револьверщик в кабинет начальника и просит, чтоб он его отпустил из мастерской. Начальник отвечает: «Не могу я тебя отпустить, только наладилось нормально со шпульным колпачком, из-за которого я не знал покоя ни ночью ни днем! Ночами не спал! Знаешь, какое сейчас время? Пришьют вредительство и загорай здесь в лагере всю жизнь! А теперь, когда тебя выучили, отпустить?.. Н-е-т, до-ро-гой, извини, ни за что на свете!.. И чем тебе плохо у нас? И послушай, что ты вытворяешь? Ежедневно двести двадцать, двести двадцать процентов выработки у тебя, липовый ты рекордист, вот кто ты такой! Создается впечатление что на твоем станке необходимо нормы резать, где твой сменщик и сто процентов не вырабатывает!»

– Завтра будет триста! – обернулся проситель и хлопнул дверью.

После смены в бараке Митя Дрокин говорит:

– Что ты вытворяешь, дружище?.. Доколенко сегодня собрал всю «свиту», накинулся на нас, как пантера: «Ищите, – говорит, – «липу» у этого «хлюста»! Иначе я вас всех в стройчасть позагоняю! Что он нас всех дурачит?».

– Павлик, дружище, разве этим ты докажешь что-нибудь? Проси лучше и он отпустит!

– Да я к нему ежедневно хожу, как на молебен, а он, как пень дубовый, на своем стоит: «Не отпущу! Не отпущу! Мне нужны шпульные колпачки!» А я бы их век не видал!

******

Работая на второй смене с Нюрочкой, Павлик после того как выспался, направился к своей подружке. Между бараков женской зоны к нему пристал сержантик, которого он зимой назвал «Пионером».

– Чего ты бродишь по женской зоне? Идем в комендатуру!..

Павлик подошел к нему и припечатал пощечину.

– Вот тебе комендатура! Свидетелей нет и не докажешь, что я тебя ударил!

Сержантик отскочил метров на десяток и заскулил:

– Тебе попадет за это! Идем в комендатуру!

«Идем!» – говорит Павлик. И приближается к сержантику. А сержантик драпает, Павлик от него, а он за Павликом. И начали играть в кошки-мышки. Часа два ходили плетя по зоне кружева, пока не наскочили на начальника лагеря, капитана госбезопасности, который отмочил Павлику десять суток изолятора без вывода на работу.

Начальник надзорслужбы, старший лейтенант Цыганков встретил Павлика ласковым взглядом, он почему-то уважает Павлика и снисходительно относится к его непутевым шалостям.

– Что влип?..

– Да влип в скверную историю, да еще как по-дурному!

– Вот что? Топай в барак, подготовься, и через час чтоб был в изоляторе!

– Ясно гражданин начальник! Можно идти?..

Прибежал штрафник в барак, сдал старосте на хранение постельную принадлежность, два чемодана и побежал на работу к Нюрочке.

– Милая Нюрочка, я заработал десять суток изолятора без вывода на работу. Вот тебе ключи от чемоданов, они у старосты барака, я ему велел пускать тебя к ним.

– За что же тебя, миленький, наказали?

– С начальником лагеря покусался!

– Ох и отчаянный ты, дуралей!

– Сам знаю, Нюрочка!

******

Заведующий изолятором тридцатипятилетний тучный Борис определил Павлика в угловую камеру-одиночку, в которой можно разместить двадцать человек. Рядом в такой же одиночке сидит дневальный комендатуры Гук. Есть поговорка: «Кто не был молод, тот не был глуп». Он ударил носком сапога заместителя начальника лагеря, капитана госбезопасности… А еще дальше сидит в одиночке Юрок по кличке «Петух», он распорол лагернику лопатой живот. Не успел как следует познакомиться перекличкой из камеры в камеру, как прибежала Нюрочка с котелком горячей каши.

– Когда же ты успела, сизокрылая моя ласточка?

– А я отпросилась на работе.

Проводив Нюрочку, наевшись досыта пшенной каши, штрафник принялся горланить вульгарные песни:

«Дрын дубовый я достану,

Всех чертей глушить я стану…»

Но что-то внутри противоречит, возражает, подсказывает, что не в свои сани ты, милок, садишься: «Ты же «контрик», а не уголовник, и запел:

«Так перебиты, поломаны крылья,

Дикой болью мне душу свело.

Кокаином серебряной пылью,

Все дорожки мои занесло…»

Неизвестного автора.

Первый день посетили штрафника и Нюрочка, и староста с двенадцатого барака, земляк Нюрочки. А на второй день никто не пришел. Апрельский холод донимает скозь не застекленное окно. Клопы беспрерывно щекочут неприятно тело. Под ритм погоды и мысли копошатся в голове: «Так вот какие вы, лагерные подружки?.. А я и деньги ей доверил все!» И снова зябкий рассвет заглянул мутными глазами в маленькое окошко. И полилась из глубины души печальная песенка – и понеслось эхо этой песенки за забор изолятора:

«Холодный зимний ветерочек,

Зачем ты так дуешь холодно?

Гуляй, моя детка на свободе,

А мне за решеткой все равно…»

«Павлик!.. Павличок!.. Это я… Нюра!..» – «Послышалось, – думает Павлик, – Ух, изменщица!.. Все они такие! Отсижу, ты у меня попляшешь!.. Душу вытряхну!..»

«Павличок!.. Отзовись, родненький!» – плачущим голосом шепчет за забором Нюра.

– Что такое?.. – зло, но с какой-то надеждой ответил штрафник.

– Родненький!.. Борис передач не принимает! Говорит, если буду крутиться около изолятора, то и меня посадит!

– Нюрочка!.. Ангел ты мой, радость ты моя! – воспрянул духом штрафник – Подожди немножко, солнышко ты мое ненаглядное! Я сейчас организую!..

О-о-о… женщина!.. Сколько вы силы придаете мужчине? Они ради вас на смерть и на подвиг идут, не оглядываясь назад, ради вас преступления совершают не задумываясь о последствии – и не каются потом, потому что все было сделано во имя любви. Вот и штрафник, как на крыльях, ястребом слетел с верхних нар и принялся громко стучать в дверь.

Встревоженный неожиданным тарараром зав. изолятором мигом открыл дверь. Павлик в припадке безумия выскочил на коридор, схватил Бориса за горло, одним рывком свалил его на пол и принялся душить, стуча его затылком о пол.

– Не будешь Нюрочку с передачами пускать, удавлю, как клопа и не пикнешь!..

– Пу-с-т-и… пу-с-т-и… я бу-ду при-ни-мать пе-ре-да-чи!..

Павлик отпустил, Борис мигом приподнялся и стремглав кинулся из изолятора, но быстро вернулся:

– Только пусть одна она носит, а то и староста приносил, а то народ такой, здесь принесет, такой добренький, такой миленький, а там в комендатуре с потрохами заложит, знаем этого брата!

– Вот так бы и давно! Договорились! Только без финтов у меня! Сам должен соображать, что такое побыть десять суток на трехсоточке? Хочешь «довести?» Да еще где?.. В женской зоне?.. Где меня все знают?.. Девчата засмеют! Да я уже имею такой горький опыт: Не-е-ет, до-ро-гой!.. Да скорее я тебя удавлю, получу по-новой срок «на полную катушку», чем «дойду». А пожалуешься – сам Цыганков тебе не поможет! Беги тогда без оглядки отсюда!

– Да я понимаю, у тебя с ним «Вась-Вась!» Он звонил, что ты сам придешь в изолятор. Я сейчас… Я быстро… И выскочил из изолятора, как с цепи сорвался.

Еще не было в лагере побудки, но в камерах-одиночках штрафники взбудоражились, прильнули к волчкам и с интересом наблюдают небывалый поединок лагерного «придурка» со штрафником.

– Павлик!!! Павлик!!! – слышно голос Гука.

– Кто-то, что-то промычал, кажись?..

– Это я, Гук! У меня закурить есть, передать тебе?..

– Сиди там «Псина», или как там тебя в лагере величают, «Бульдогом?» Что ли?.. Я и к тебе доберусь, «садист» неотесанный. Дайте время, дайте срок, доберусь и к тебе милок! Пока цел, просись задрипанный «Гусь» на этап, в этом лагере тебя, паскудина, «кранты» поджидают!

«Дай ему Павлик и от моего имени!» – «И от моего!»

– А я лично сам с ним разделаюсь! Я здесь из-за него не раз клопов развлекал, он уже сто лет лишних живет! Да где там сто, больше! – шумит «Петух». – Ах, братцы, как я ошибся! Вот по ком лопата плачет, а я, дурак, не то брюхо пропорол!..

Вошел Борис и все утихли, с интересом наблюдают, что же дальше будет? За ним Нюрочка шагает легкой поступью с золотистым котелком в руке.

– Ну вот твой Павлик, дурочка, – отсапываясь, говорит Борис. – А ты убегаешь, как лань… С полчасика можете посидеть в камере, поболтать, – заискивающе бормочет Борис, удаляясь во двор изолятора. – А я там постерегу, чтоб надзиратели не наскочили!

-Так ты что? Убегала, только пятки сверкали?..

– Да, тебе смешно?.. А я хожу, хожу около изолятора и слышу, как ты поешь, а сердце ёкает от переживания за тобой. Думаю себе, – он же, бедненький, голодный там! Тебе ведь тоже не до сна?.. Ночь, а поешь?

– Да я совсем иное дело, у меня двадцать четыре часа в сутки ночь, так что когда-то же надо же петь? А ты, ясное солнышко, что всю ночь ходила что ли?..

– Да я как услыхала песенку: «Гуляй на свободе, а мне за решеткой все равно!» Где и смелость взялась, сразу начала кричать тебе и чего ты раньше не запел эту песенку?..

******

Проходят дни за днями , штрафной срок убавляется. На восьмой день изоляции у входа в изолятор послышался шум голосов и топот ног. Штрафник насторожился. Начальник лагеря обещал, отсидит Павлик десять суток – еще добавят. Снял штрафник с себя телогрейку и прикрыл в этой просторной камере на верхних нарах в самом углу котелок с кашей. По голосам штрафник понял, что это большое начальство и между ними нет основного неприятеля – начальника лагеря. Штрафник шустро слез с нар и встал у средней стойки, где ступеньки на верхние нары. В камеру вошли заместитель начальника лагеря, которого Гук ударил носком сапога, начальник надзорслужбы Цыганков, главврач лагеря, одноделец доктора Петрова, а два надзирателя и Борис остались в коридоре.

– Ну-у, что делаешь?.. – обратился капитан к Павлику улыбаясь.

«Странный вопрос, – думает штрафник, – что можно делать в одиночке?» Вдруг пришло в голову ответить: «Газетку читаю!» – как когда-то ответил в бараке Илюша надзирателям из-за нар. Но воздержался от очередной неприятности.

– Отсиживаю! – весело ответил штрафник.

– А за что отсиживаешь?..

Соображая, что все идет нормально и капитан доволен, Павлик ответил.

– За непочтение родителей, гражданин капитан госбезопасности!

– Да ты я вижу юморист?..

Да здесь, гражданин начальник, как посидишь в одиночке, так не только юмористом, а и цирковым клоуном заделаешься!..

Цыганков добродушно засмеялся и по-кавалерийски спрыгнул на верхние нары: «Сейчас найдет кашу!» – пронеслась неприятная мысль в голове штрафника.

– Ну-у, как оно сидится на трехсоточке, хорошо?.. Или ты передачи получаешь? – допрашивает капитан. – Ну-у-у… Чего молчишь? Словно в рот воды набрал?

«Что ответить «Да или «Нет»… Ведь сейчас Цыганков разоблачит посудину с кашей, и по новой десять суток пахнет!» Цыганков спрыгнул с нар и похлопал рукой по животу штрафника, с напряжением ждущего его последнего слова.

-Здесь еще на месяц хватит накопленного жирку!

– Никто мне не носит передач! – облегчено вздохнул штрафник.

– Окно застеклить! – приказал Цыганков, дрожащему в коридоре Борису.

– Будешь еще обижать родителей?.. – смеется капитан.

Павлик понимает чем и как можно подзадорить капитана и ответил:

– Подкиньте мне Гука в камеру, я из него салат сделаю или говядину отбивную!

С самодовольной улыбкой повернулся капитан и двинулся с сопровождающими в соседнюю камеру.

– Ты чего расселся на нарах?.. – слышит Павлик из соседней камеры голос капитана. – Тебе трое суток изолятора за то, что не следишь за этим типом. – Это он Бориса наказывает изолятором. – А этого… как его… Павлика, немедленно освободить!..

Смешно Павлику: сколько зла капитан накопил на Гука в своей душонке, если даже такое нелепое приказание отдает: в одиночке отвести один угол, это же не Лубянка?

Что там творится в соседних камерах, Павлик не прислушивается, его это ничуть не интересует, он уже мечтает о встрече с любимой Нюрочкой.

Только ушла эта «свита», а Нюрочка тут как тут.

– Павличок, что нового? Я все наблюдала из-за соседнего барака. Я принесла подкрепление тебе!

– Нюрочка! Золотко ненаглядное! Беги в барак! – радостно лепечет Павлик. – Я сейчас приду! Получил амнистию от начальства, от самого заместителя начальника лагеря, красота!.. Один наказывает, второй милует – не жизнь, а малина! Ха-ха-ха-ха!!! Иди, солнышко, не мучай себя! Послушай, я тебе песенку спою, ту, которую ты слыхала на заре:

«Не плачьте глаза голубые,

Не плачьте, не мучайте меня!

Вы знали кого вы полюбили?

О чем же вы думали тогда?..»

Изрядная борода выросла за восемь дней. Только принялся наводить гигиену, а Нюрочка тут как тут.

– Нюрочка, подожди минуточку, я наведу порядок на фотографии и пойдем вместе.

*******

В бараке знают, что наши войска замкнули кольцо вокруг Берлина, а на Эльбе советские и американские воска вошли в соприкосновение. Но ведут себя, как кроты, молчат, даже эту радостную весточку бояться пересказать друг-другу.

Нюрочка по дороге к ней рассказала эту долгожданную весточку. Шагая с милой подружкой как-будто стало легче и воздух вдыхать, и тучи посветлели. Уже прошли и Нюрочкин барак, там дольше кончается женская зона.

– Ой, Павличок!.. – вскрикнула Нюрочка и побежала за барак.

Из-за угла барака, бодрой походкой с банной принадлежностью под мышкой – вышел старший лейтенант Цыганков. Павлик встретил его ласковой улыбкой.

– А-а-а… супчики-голубчики… попались?.. – смеется Цыганков. – Что, это твоя «баба?»

– Да гражданин старший лейтенант!

– Это она приносит тебе кашу?

– Да, она!..

– Молодец «бабенка!» И не боялась попасть за это?

Как же она передавала тебе, небось в разбитое окно?..

– Э-э-э… ну, что вы гражданин начальник спрашиваете? Это же секрет!.. Похлеще военной тайны! – смеется Павлик.

– Ну будь здоров! Я спешу в баньку.

– Спасибо вам за все гражданин начальник! Желаю приятного парку! – шумит вдогонку Павлик.

Из-за барака вышла Нюрочка.

– О чем он тебя спрашивал?..

– Спрашивает: «Это твоя «ба-ба!» – А я говорю: «Да!» – а он говорит: «Вы обвенчаны или нет?» – разыгрывает Павлик свою подружку, – А я говорю «нет!» он записал мою и твою фамилии и пообещал устроить венчание.

– Обманщик ты такой! Я знаю, что заключенных не венчают и не расписывают!

– Шучу, моя зоренька, шучу! А вообще – ты что не слыхала, как в комендатуре венчают?.. В комендатуре и дежурке как раз посередине расположена печка «сибирячка». Заводят туда парочку молодят и командуют: «Новобрачным взяться за руки!» – они буриться и раздается команда дежурного надзирателя: «Кругом печки шагом марш!» – и песенку заставляют петь.

«Кругом, кругом, кругом,

Ходим друг за другом,

Мы здесь весело живем,

Громко песенки поем!..»

– Я не буду такой позор терпеть, детские песни распевать!

– А кто не подчиняется, трое суток изолятора дают, с выводом на работу.

– Ну и пусть! Я лучше отсижу!

-То-то, дорогая! Любовь требует жертв! Ну, не переживай, моя дорогая зоренька ясная, авось прорвемся, – и пригорнул ее к своей груди. – А вообще, моя лапочка ненаглядная, в комендатуре серьезно так венчают, так что учти, попадем, или… или… Я своими глазами видел такую комедию.

– Я знаю, ты меня в обиду не дашь! Тебя все уважают и боятся!

– Ты такое, Нюрочка, скажешь – все!..

– Ты думаешь я ничего не понимаю? Вон в изоляторе сам Борис тебя боялся и вилял перед тобой, как пес хвостом. А этот? Какое начальство? Я бы боялась и слово ему сказать, а ты с ним, как ровня, разговаривал. Я же все видела из-за барака.

– Эх, ты, Нюра, Нюрочка!.. Золотко ты ненаглядное… я уже отбоялся!.. Ох, трудное это дело, Нюрочка, держать свою марку так, чтоб заставлять одних уважать, а перед иными поставить себя так, чтоб тебя боялись. Я никогда не забуду как был «доходным», да мне отставляли на плите с горячего места котелок, не давали сварить мою жалкую мерзлую картошку! И ждал, пока все Иваны Ивановичи, да Сидоры Поликарповичи переварят свою стряпню. Да каждый тебя толкает, пинает… А теперь я в силе – пусть меня боятся и трепещут, как «фитили», так и «Боровы!»

– Ой, Павличок, я тебя не видела еще таким злым!..

– Не видела, так посмотри, а ты думала, что я ангел небесный , что ли?

В этот же день, не теряя времени, распрощавшись с Нюрочкой синеокой, Павлик побежал в контору к нарядчику.

-Дружище!.. Меня выписали досрочно из изолятора. Амнистию получил! Меня на пекарню берут работать – и сунул ему пятьсот рублей, а сам продолжает парить ему мозги. – Я первоклассный пекарь, на воле не такие баранки гнул…

– Лады! Выходи завтра на пекарню. Я тоже пойду. Поговорю по поводу тебя!

– Да можешь не беспокоиться, там все на мази!

– Э-э-э… дудки!.. Есть предлог лишний раз дрожжей хлебнуть!

На пекарне все работы производятся вручную. Новичку показалось, что он не выдержит этой адской работы, но страх за завтрашний день заставляет выбиваться из последних сил. Первая и вторая смены работают по десять часов. Кроме этого первая смена через день в три часа ночи ставит опару. Поставили, вздремнули часок на большущей горячей печке – и начинается трудовой день с замеса и топки печей. Пот градом льет со всех четырех пекарей, капли его скатываются в замес, руки по локти в тесте и нет возможности вытереть пот с лица, а он заливает глаза и мешает нормально смотреть. Замес готов, смазывая формы солидолом пекаря чуть-чуть отдыхают и просыхают. И вновь нужно быстро заполнить формы ровными порциями ржаного липучего теста и без передышки – посадка в адски жаркую печь и спецодежда становиться такой мокрой, что можно выжимать влагу с нее. Хлеб посажен, печется. Пекаря – тот муку подносит на опару и новый замес, тот воду, тот над дрожжами колдует. За это время хлеб выпекся. При выемки еще жарче становится у печки, она пышет жаром, вынутый хлеб, разложенный кругом печки, тоже очень горячий – и так все десять часов.

******

Как на крыльях по лагерю разнеслась долгожданная весточка: Советские войска под командованием Маршалов Жукова и Конева, после упорных уличных боев завершили разгром берлинской группировки немецких войск и сегодня, второго мая 1945 года, полностью овладели столицей Германии городом Берлином – центром немецкого империализма и очагом немецкой агрессии.

Радости нет придела. Наконец-то Гитлеру капут – ликуют заключенные.

Вышел токарь-пекарь на крыльцо пекарни в свободную минутку, сел на ступеньки и впервые за свой срок не от горя, а от бурной радости горько, горько зарыдал, в висках застучало, он, как безумец, повторяет одно единственное слово: «Дожил!.. Дожил!.. Дожил!..». Немного успокоившись размечтался снова об амнистии, о далекой, далекой свободе, как они с Нюрочкой замечательно заживут семейной жизнью. Но Катя прервала сладкие мечты:

– Идем, Павлик, месить тесто! – и стала у корыта лоб в лоб.

*******

Амнистия не заставила себя долго ждать, но большую половину заключенных она разочаровала: «контриков», пятьдесят девятую (бандитизм), Указников от 7-08-32 года (расхититель государственной собственности), тех кто осужден по два-три раза, амнистия не коснулась – мимо обошла. За преступления против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности – снимается только половина оставшегося срока. Указники за уход с работы в военное время, хулиганы, карманные воры и воинские преступления за исключением политического пункта – освобождаются полностью из-под стражи. Счастливчики безгранично торжествуют. А кто не подлежит амнистии заговорили, что это совсем не та амнистия: настоящая еще будет – когда кончится война с Японией.

******

Из лагеря хорошо видно, как состав за составом, груженые пушками, танками, самолетами и длинные эшелоны теплушек с воинскими частями, движутся непрерывным потоком на Восток. Снова закопошились в голове слова Саркисяна: ««Контрикам» нэ будэ амныстыя!» И все это проклятый Берия виноват. Превратиться бы в комара, как в сказке «Князь Гвидон». Прилететь бы в Кремль, в самую приемную товарища Сталина и снова превратиться в человека – и сказать: « Не бойтесь меня, товарищ Сталин, наш учитель, вождь и отец. Около вас пригрелась и ютится коварная, ядовитая, очкастая змея, затаившая свое ядовитое жало, способная не моргнув глазом, без совести и стыда подписывать документы о злодейском уничтожении и содержании в тюрьмах и режимных лагерях ни в чем не повинных людей, как видных деятелей коммунистической партии, так и беспартийных, честных, преданных Родине простых людей.» И повыпускал бы товарищ Сталин, наш мудрый отец в первую очередь всех «болтунов», ну какие они «контрики», какие они «враги народа?» Большинство даже не понимает, что это за слово! Потом по большевитски пересмотрел бы все остальные дела». Не знал малограмотный Павлик, что даже более образованные попадали в лапы этим извергам Сталину-Берии – одна это шайка. По их воле творилась в стране дикость, варварство в эти зловещие тридцатые-сороковые и в начале пятидесятых годов.

Откуда было знать малограмотному Павлику, что виноваты в этом вопиющем произволе не только Сталин да Берия, но и все за кремлевской стеной, да и не только за кремлевской стеной, но и низы топили себя и друг друга. «Хозяин» подбирал свое окружение по принципу безграничной преданности и угодничества, держал это окружение в постоянном страхе физического уничтожения. Как правило, у каждого из приближенных Сталина кто-нибудь из самых близких держался в тюрьме или режимном лагере как заложник. Тяжелое это было время на Руси. Вот пример: Маршал Советского Союза Блюхер в 1937 году допрашивал участников «Заговора в Красной Армии», а через год сам очутился в застенках Лубянки. На всех видных деятелей страны в НКВД было заведено дело о вражеских действиях и спасла некоторых только смерть «деспота» в 1953 году. Не успел он всех уничтожить, а его палача Берию арестовали и поспешно расстреляли, не допросив как следует, и о чем успели допросить держится в величайшей тайне от народа.

******

Тяжело Павлик переживает прощание в Нюрочкой в последний день. А она, как маковка, в выданной красной косыночке. В лагерь швейной фабрики видно, как на Запад, в рыжих телячьих вагонах везут амнистированных девушек со всех лагерей Сибири.

– Что ты, родненький, опечалился, радоваться надо, мой голубчик ненаглядный, я ведь близко здесь живу, буду на свидание к тебе приезжать, так незаметно и срок пролетит.

– Скажи честно, зоренька ненаглядная, будешь меня ждать или нет? Знаешь какая моя участь:

«По морям, по волнам,

Нынче здесь, а завтра там…»

– …Подумай хорошенько, не спеши с ответом, Нюрочка! Как мне тяжело с тобой расставаться! Ты одна мне была поддержкой в тяжелые минуты. Без тебя и солнышко будет по-иному светить и проклятущий срок на волах будет двигаться!

– Родненький мой, Павличок, буду, буду, буду ждать! Только ты не зарабатывай больше сроку! Ты ведь такой! А ты ведь не забудешь меня? Ты ведь не утерпишь!

-Ну, что ты меня мучишь? Никого мне не надо! Ты лучше всех на свете, зоренька ты моя ненаглядная!

До поздней ноченьки воркотали в зеленой травушке-муравушке. А ранним утром, когда по линии горизонта начала пылать заря, Павлик ушел на пекарню опару ставить, а Нюрочка чуть позже ушла за зону навсегда. Но влюбленные назло чародейке судьбе не желают здраво мыслить об этом – им кажется, что они принадлежат друг другу на веки – вечные.

******

Лагерь заметно поредел. Несколько швейных корпусов закрыли. Во время работы пришла повидаться Надя, двоюродная сестра Нюрочки.

-Ой, Павлик, как ты похудал?

– А ты тоже похудала и похорошела! Что нового от Нюрочки?

– Она дорвалась до воли и забыла о нас с тобой!

– А-а-а!.. Уже любовь в сердечке загорелась? – шаловливо шепчет с порога заведующая. – Одобряю твой выбор!

– Да нет… Что Вы?.. Что Вы?.. Нет, София Павловна!.. – краснея, оправдывается Павлик. – Это Нюрочкина сестрица Надя!

– Ох, знаем этих сестричек!.. – лукавит заведующая, подойдя вплотную. Ей нравится , что Павлик краснеет, а Надя налилась кровью, как роза, распустившая свои лепестки

-Ну-у… София Павловна! Поверьте, я серьезно говорю!

– Я пойду, Павлик! – поднялась со ступенек Надя.

– Не спеши, Надя! Ты вероятно голодная, дома изо дня в день ждут тебя и передач не везут, а на казенной «баланде» далеко не уедешь! Можно я отрежу хлеба Наде? – обратился Павлик к заведующей пекарни.

– Сиди, сиди Надя, я пошутила, можно, можно, отрезай котик!

Павлик быстро вскочил с места и проворно направился в пекарню.

– Хотя, подожди минуточку! – Павлик в недоумении остановился. – Я сама принесу.

Вынесла она большой кусок белого хлеба и завела Надю в пристройку дровосека.

– Кушай здесь, у нас даже пекаря не носят этот хлеб отсюда, вдруг попадешь по дороге надзирателям, большая неприятность ждет и тебя и нас. Всех судить будут. Вот такой этот хлебушек!

– Пока, Надюша! Я побежал, работа ждет, надо уже выкатку делать! Вон смотри, как Катька косяки подает! Вишь какая у меня работа? Потей да потей!

Катя пекарь, красивая, стройная, но из-за того, что безбожно таскается с мужчинами в свои двадцать пять лет, краса ее поблекла, губочки посинели и появились синие отеки под глазами. Она изо дня в день настойчиво добивается сношения с новым пекарем, но он изменять не намерен Нюрочке, и нахальных не переносит, и думает, что она старуха для него. Он почему-то считает, что его девушка должна быть моложе годиков на три-пять. И всячески отнекивается от нее, как от надоедливой горношорской мухи.

-Давай сегодня опару поставим на пару, – раскрасневшись, как переспелая слива угорка, лоб в лоб меся уже не в первый раз тягучее тесто, настырно бубнит она.

Если б она знала, как это противно слушать Павлику ее шептание. А рядом Петрович и Данилович лет по пятьдесят мужчины, ехидно перемаргиваются между собой

– Да ты же с Денисовичем ставишь!.. – а сам думает: «Лезешь «Сова» лоб в лоб месить, тут и так жарко, а она липнет, сеансу набирается что ли?..»

– Да, ну его к черту! Он ни рыба, ни мясо! Ха-ха-ха!!! – раздался на всю пекарню не по годам хриплый голос, смахивающий на смех. Пекаря поговаривают между собой, как будто Катька после работы исподтишка ворует дрожжи и скрытно лакает, как наркоман.

– У тебя же Николай есть, попадет мне от него! – тихо шепчет Павлик.

– У-у-у!!! Испу-га-лся!.. Ха-ха-ха!!! Я не боюсь, а тебе чего дрейфить?.. Да ты же не из таких, я тебя знаю. Да пусть твой Николай молит господа-бога бородатого, что я его кормлю, а то он давно бы «фитилем» был! Поставим опару, а потом до утра на тёпленькой печки будем «кантоваться», красота, простору там хоть отбавляй, ух-х-х… и проведем же времечко на славу!

Токарь-пекарь ничего ей не ответил, ему не до Кати. Он получил наконец-то долгожданное письмецо от Нюрочки и ним поглощен. Он горит желанием дать почитать Софии Павловне, но стесняется. И раз за разом повторяет про себя: «Павличок миленький… дорогой… я тебя как любила, так и люблю! Боюсь, что ты найдешь себе другую. Как долго тебя ждать? А мне уже двадцать годиков! А что, если разлюбишь меня в конце срока?.. Знаешь, после двадцати лет говорят про девушек: «Старая дева». Это вам ребятам – и в тридцать лет все парень. Привет тебе и Наде от моей мамы, я ей все рассказала, она не одобряет нашу с тобой связь, говорит: «Все это, девочка, временное увлечение!» Я скоро устроюсь работать, заработаю собственную копеечку и привезу тебе передачу». Павлик чувствует всем своим существом, что не суждено им соединить свои судьбы, но все же на что-то надеется. Он Нюрочку по-настоящему любит – и эта любовь заглушает и отодвигает на задний план здравый рассудок – и ответил ей: «Век тебя буду любить. Приезжай на свидание, я очень по тебе тоскую, моя чайка сизокрылая, и жду тебя, как соловей лета ждет, а передачи не надо, ты не беспокойся, я живу по-прежнему хорошо, работаю на пекарне, так что не голодаю. Живу только одной мечтой – увидеть тебя, голубка моя ненаглядная, синичка ты моя желанная, зоренька моя ясная, целую тебя бессчетно раз, раз, еще и еще раз.

******

Глубокой звездной ночью, когда молодому организму крепко спится, разбудил его сторож пекарни.

– Вставай, Дон Жуан, тебя Катя зовет опару ставить!

– Зачем? – спросонья пробормотал Павлик, ничего не соображая. –А-а-а!.. Пошли ее к грузину на этот, как его «шашлык». Не моя смена! Я вчера ставил! – и бухнулся головой на ватную подушку.

Сторож подсел у ног.

– Эх, Павлик, и заведующая не равнодушна к тебе, и Катя по ночам гоняет меня… Берегись… эти бабы до хорошего не доведут… Пойду Даниловича будить!

******

Спустя два дня после ночной истории, Павлика вызвал лагерный оперуполномоченный. Когда он зашел к нему в кабинет, несмотря на поздний час, там кроме оперативника присутствует вечно улыбающийся своей доброй улыбкой старший лейтенант Цыганков.

– Садись! – приказал оперативник.

Павлик сел и подумал: «На сколько же лет садиться?»

– Как твои дела пекарь?..

– Спасибо, начальник , нормально!

– Так вот, чтобы они и дальше были нормальными, ты будешь нам помогать! – Павлик насторожился. – Ты живешь в бараке «контрреволюционных элементов», я знаю, ты случайно попал между этих отбросков общества, тебя тянет к уголовникам, ты там их обдираешь, как «Сидор козу». Ну, это тебе считается. – «О, собака, – подумал Павлик, – и об этом знает, не даром хлеб жрет!» Ты имеешь возможность доказать, что ты, не как эти «контрики», ты будешь сообщать лично мне, как услышишь неблагоприятные разговоры или что-либо подозрительное наподобие антисоветской агитации, особенно за этими старыми хрычами следи, которые из-под «ежовой рукавицы», это особый сорт контрреволюционеров!

Если бы не Цыганков, то у Павлика получился бы грубый разговор с оперуполномоченным, в виде такого: «За кого вы меня принимаете, я не «сука», и не «пес», и тем более не «стукач!» Но в присутствие этого доброго ровесника, Павлик тоже старается казаться таким же добрым, спокойным и самостоятельным, как и Цыганков. Поэтому он ответил по его убеждению очень вежливо и деликатно.

– Я понял, гражданин начальник, вы мне кляузником предлагаете заделаться?

– Ну к чему такие громкие слова, просто будешь информировать нас, помогать нам честно и добросовестно, как настоящий патриот.

– Ог-г-го-о! Пат-риот?.. Ха-ха-ха!!! Зек-патриот! Это звучит сильно! Нет уж извините… в джунглях свой закон: «В волчью стаю попал – по-волчьи и вой!». Иначе тебя волки разорвут!

Цыганков сидит, слушает и ни на минутку не перестает лукаво улыбаться, как-будто он хочет сказать: «Молодчина, так держать!» А оперативнику: « Ага съел? Я же тебе говорил?»

– Придется тебе с тепленьким местечком распорощаться! – угрожающе повысил голос оперативник. – Так что, будем работать на пекарне или нет?..

– На пекарне будем работать, а «стукачем» – повременим. Не подходит мне такая арифметика.

– Можешь идти! Подумай, надумаешь – приходи!..

«Это работа Катьки, – плетясь в барак, обмозговывает токарь-пекарь. – Не напрасно в ту ночь сторож колдовал: «Бабы тебя погубят!» – Они, эти черти-старики, все знают!»

Утром прибежал нарядчик и сообщил, что Иванова переводят в стройчасть. Заведующая азартно начала защищать молодого специалиста: «Почему такого хорошего пекаря забираете, я буду жаловаться!» Но нарядчик что-то шепнул ей на ухо, и она тихо присела в своем уголке, словно кем-то избитая.

******

На новом рабочем месте сговорился с бригадиром-уголовником, что он не будет тревожить его строительной работой, за что будет ежедневно получать липового строителя пайку и «баланду». И принялся пекарь-строитель за старое ремесло, сторож и Федя-пекарь воруют хлеб, а Павлик сбывает споловины. В свободное время зашел к уголовникам.

– Где ты пропадал?

– Ты смотри, животик спал!

– Что это тебя не видно было? – спрашивает Жорка. – Что в «кандее» пыхтел, что ли?..

– Нет, Жора! В «душегубке» работал! Пекарем заделался. Работа адски тяжелая. Отработаю десять часов, доберусь к нарам и сплю до следующей смены.

– И что, с твоей силой не выдержал?.. Убежал?.. – смеется Жорка.

– Нет, не ушел бы я, хотя и каторжная работа. Ведь работенка с наваром! «Кум» вызвал меня и предложил «стукачем» заделаться. Я вежливо отказался и меня культурно попросили с горячего местечка и сказал на прощание: «Если передумаешь, прейдешь!» Вот теперь-то я убежден, что везде на тепленьких местечках исключительно все «стукачами» работают.

– А ты только узнал? Ха-ха!.. Так говоришь: «Наваристое местечко?» Подкопил «тугриков»? Может «потратим»? Токарь-пекарь?..

– Жора, ищи себе жертву в другом месте, мы же с тобой хорошие друзья, а друзья разве «лудят» друг-друга?..

– Вот, учи на свою голову! Значит жим-жим?

– Выучил ты меня Жора не плохо! За школу спасибо. Но твоим кроликом я не желаю быть. У меня лишних «тугриков» нет. А на твою карту ставить, это все равно, что из моего кармана в твой переложить! Правильно я говорю?

– Не прибедняйся… Я наблюдал, как ты «заметываешь», «спускаешь» и «передергиваешь» картишки. Просто экстра-класс, не каждый и «законник» так чисто работает!

– Но у тебя же это не пройдет? Поэтому давай лучше перевернем пластинку.

******

После пекаря отвратительно заниматься грязным делом, продавать ворованный хлеб. Но появилась ненасытная жадность, хочется запас иметь на ближайшее грядущее время. А дрова пойдет рубить – там Катька нагло издевается, глумится и колет глаза, а тронуть ее нельзя, она ведь «стукачка», под защитой самого «Кума». Все унижения переносит токарь-пекарь, все терпит, помнит один старый закон Горношорского друга Петра Свистулы: «Волка ноги кормят!» Бригадир стройбригады так увлекся лишним порционом, что ежедневно выводит Иванову рекордные проценты и получает самую большую «горбушку». У конторы стройчасти, на доске почета появилась новая фамилия «рекордиста» Иванова. Но не долго продолжалась «липа», недовольные бригадники донесли десятнику о «рекордисте», которого они не видели никогда в лицо. Бригадир очутился в режимной бригаде, а «рекордиста» привлекли работать. В бригаде он избил активных доносчиков, склоняя их «стукачами», любому заключенному не нравится такая кличка, даже «штатные стукачи» только ночью тайно бегают к «Куму». А с новым неуступчивым бригадиром пришлось изрядно повозиться в темном уголке без свидетелей. Он боится брать себе пайку, а Павлику по-прежнему хочется иметь свободу действий. В душе нового строителя бурлит что-то непонятное. Ему не дали возможности трудится лошадиной дозой в аду и он бесится. Иногда он накидывается на работу, как голодный на пайку, месит вязкий густой раствор для кладки кирпича, набирает по два полных ведра и в напряженном усилии бегом тащит на место кладки стены, да еще с юмором обращается к рабочему мастеру: «Кушайте, второе подано! Вы, маэстро, любите с гарнирчиком или с подливочкой?» – и дарит мастеру дружескую улыбку. Кто месит раствор или иную какую тяжелую работу, «рекордист» как фанатик, вырывает у тощего лопату из рук и, как заводная машина, сам продолжает готовить этот замес, а «доходный» бригадник с благодарностью посмеивается над безумцем. То внезапно бросает лопату из рук, какая-то печаль тучей находит на него: «За что?.. За что... такое наказание мне выпало?.. Я же не туточки, ни граммочки не виноват перед тобой, Родина!.. Почему я должен быть врагом народа?..» То, как взбесившийся, мчится на пекарню на ходу проклиная себя за опоздание. Там вероятно Федя приготовил уже буханочку в условленном месте, ее нужно с пекарни унести, разрезать на паечки и продать. И на «хитром базаре» надо быть юлой, надзиратели повышенное внимание уделяют «рекордисту», уж больно он часто продает хлебушек, подозревают в нем спекулянта или вора, но поймать не могут.

На пекарне заведующая спрашивает:

– Как у тебя идут дела на новой работе?

– О-о-о… я там рекордист! – нагло врет «липовый» строитель. – Вот уже полторы нормы выполнил. Бригадир мне и говорит: «Можешь быть свободным! – пережевывая хлебушек, «заливает» Павлик. Но я под конец смены еще подскачу, процентиков на пятьдесят поднажму, пусть бригадир отстающим слабочкам запишет, мне не жать, они ведь тощие, им тяжело норму выполнять.

******

Поел на пекарне строитель и ушел бродить по зоне. В парикмахерской его заметил десятник, а парикмахерская здесь, как для вольнонаемных – стригут и бреют только за деньги. Пока «рекордист» дал круга за бараками, десятник ему отрезал дорогу на объект работы в ремонтируемый барак и накинулся на бригадира. «Рекордист» залез в окно с тыльной стороны, выхватил у «фитиля» лопату, набрал раствору и спешит показаться на глаза десятнику, прорабатывающему бригадира:

– Так ты говоришь он здесь?.. Сейчас проверим!.. Я его только что видел, он выскочил из парикмахерской. А что мне, моим глазам свидетеля искать?.. А-а-а?..

– Да вот же он!..

Десятник спрашивает у бригадников, откуда он появился. Все хором зашумели, что он никуда не отлучался, работает и даже помогает другим. Затаив смертельную обиду на бригадников, он ушел. На этот объект работы он стал редко заглядывать, бригада стала отстающей. «Рекордист» прекрасно понимает, что это его вина. Но изменить он не может ничего.

Знал бы «рекордист», как эта бравада дорого ему обойдется, пора бы ему в двадцать шесть лет, да и перенесшему столько тяжелого за время заключения – позабросить эту теорию: «Хотя день – да мой!»

Проходит лето в заботах и тревоге, в неопределенном ожидании чего-то неотвратимо-печального и злого. Он прекрасно понимает, что скоро этой свободе и разгулу по зоне конец. Да еще Нюрочка, словно горячими угольками подогревает – с каждым новым письмецом от нее веет прохладой: она в каждом письме напоминает, что долго ждать не будет, что он Павлик ее разлюбит. И он начал с болью в сердце отвечать, что она свободна, никто ее не обязывает так долго ждать. Значит не судьба нам вместе жить.

******

Восьмого августа Советское Правительство опубликовало заявление о вступлении СССР в войну с Японией. А второго сентября 1945 года положен конец жестокой кровопролитной войне. Заключенные ждут новой амнистии.

Пришел новый этап девчат из тюрьмы. Жорка с Андреем-горношорцем зашли в барак, выбрали самых красивых малолеток и повели якобы в столовую с работой знакомиться. Завели в пустой барак, опомнились девчата, но было уже поздно.

Днем прибежал малолетка к Павлику в барак и позвал его к Жорке. По дороге «оголец» рассказал, что Жорка лежит избитый надзирателями.

– Что с тобой, Жора?.. – кинулся Павлик к своему кумиру.

– Какая-то «псина», «стукнула» в комендатуру о нашем ночном номере с девчатами. Ой, болит!.. У-у-у!.. «Псы!..» Андрею не очень попало. Он там кричал, как «Чушка», когда её чеканят. А я «опричниками» их назвал. Все болит и палит внутри. Вероятно печенки или селезенки поотбили гады… Я позвал тебя предупредить. Они собираются и тебя перепустить, говорят: «Чтоб не гулял по зоне, и надзирателей чтоб не бил.»

– Черта два!.. Через мой труп перешагнут… потом перепустят! Спасибо, что предупредил!.. Ну-у-у, гады!

– Слушай милок, не говори гоп… не таким буйволам сворачивали рога на сторону! Лучше кричи, как вон Андрей! Андрюха, потренируй его… Ой-й, болит… Что ты можешь поделать?.. Их пять-шесть отъевшихся «рыл», а ты один в глубокую ночь, они ведь свет выключают и тасуют на темную по чем попало… Да у них припасены и мешочки с песочком на такой случай… Ох-х-х… га-ды-ы!.. Болит и палит внутри невыносимо.

Павлик смотрит на своего тюремного друга, на его болевые страдания и дает сам себе слово: «Подлец буду, хотя одного гада, но удавлю, за себя и за Жорку».

– Так говоришь сильно перепустили?..

– Страшно сказать «Полундра», не жилец я на этом свете! Вот ослы, мало того, что по зоне девки сами вешаются, чуть ли не насилуют, так нам подавай свежатинку…, молоденьких!.. Тьфу ты!.. И куда мы влезли? Они молоденькие, да ранние, там и пробы негде ставить!

– Я схожу, организую, чтоб в стационар тебя положили!

– Напрасные хлопоты! Здесь ведь лагерь особого назначения. Не старайся, не возьмут! Уже ходили! Боятся, что надзорслужба недовольна будет.

– Я сейчас пойду к «шишке» из Кремля, к доктору Петрову.

– Что случилось, мой коллега?.. На тебе лица нет? Словно десять партий подряд проиграл в шахматишки в азартном темпераменте! – острить Петров.

– Здравствуйте!.. – еле выговорил, задыхаясь, Павлик. – Еще хуже, чем проигрался! Там в девятом бараке лежит избитый товарищ! Я к Вам никогда не обращался ни с какой просьбой… А теперь убедительно прошу Вас… Определите его в стационар!

– Это и все? Похвально, похвально, что ты так азартно просишь за своего товарища, такое в лагере я еще не встречал. А кто его избил?..

– Ночью надзиратели в комендатуре!

– Да-а-а?.. И что же?..

Павлик рассказал доктору, как два друга использовали девушек с нового этапа.

– …Вот шельмецы!.. И ты с ним дружишь? С такими «шарлатанами?»

– Он хороший парень! Очень хороший!

Знал бы Павлик, что пройдут годы, и он будет такого же мнения как и Петров, но пока у него еще не высохло молоко на губах.

– Да уж, вижу, какой хороший! Ладно… не переживай! Уладим! Приходи вечером, поиграем в шахматишки!

Но Павлику не до шахматишек сегодня, и он не моргнув глазом соврал: «Да сегодня я во второй смене работаю!» «Может завтра, дорогой коллега, за мной придется носилки посылать?» – копошится в голове мысль у шахматиста. – «Нет, ни за что на свете!.. Пусть лучше убьют, но отбивать себе потроха не дам». Ночью разбудил его огромный надзиратель.

– Идем в комендатуру, тебя вызывают расписаться! – нагло врет «Верзило».

– Павлик не спеша встал, подумал: «Час расплаты настал!». Одел телогрейку, хотя на улице тепло, и поплелся на ходу обдумывая, как оно все получится? Он целый день мозговал, пропуская в голове разные варианты встречи с «Укротителями». А ноченька стоит теплая, иногда шаловливо прошепчет что-то ветерок, в черно-голубом небе высыпали бронзовые стихи маленькими горошинками. Нигде ни души. Только надзиратели не спят, ожидают, словно «Вампиры», насладиться избиением беззащитного заключенного. Уверены в себе, в своей победе. «Может драпануть сейчас, спрятаться в женской зоне, а утром явиться: «Здравствуйте!.. Это я, «Кырыло!». Не будут же они в день «дубасить»? Или к Петрову в шахматы сходить поиграть, мол со второй смены иду». Но я же никогда в жизни не убегал! Я же не трус! Пойду навстречу злодейке судьбе! Чему быть, того не миновать! Как говорил князь Игорь: «Иду на ВЫ!..» Что ж каждому свое». Перешагнул он порог коридора комендатуры в напряженном ожидании, а коридор кажется бесконечным. Осторожно ступая каждый шаг, ожидая с минуты на минуту, с секунды на секунду внезапного нападения из любой двери: вот из этой двери выскочат, нет вот из этой; нападут шумной толпой, свалят и приступят безжалостно, жестоко избивать И все время вызванный остерегается, чтобы задний надзиратель не врезал внезапно между лопаток, и напрягает до предела свой слух. Так дошли к дежурке. В кабинете дежурки приоткрыв дверцу фанерной перегородки, которая чуть выше пояса, стоит, поджидает низенький коренастый, вероятно главный заводила в этих «пиршествах». Он резким ударом шарахнул в лицо кулаком приведенного подопытного «кролика». Кровь у вошедшего хлынула мгновенно изо рта и носа: «Ого-о!.. Освоенный приемчик!» – прошила мысль Павлика. И в этот же миг стукнул в ответ рыжему тоже своим любимым приемчиком, кистью ладони правой руки. От мощного неожиданного удара обидчик влип в противоположную стенку дежурки, он ведь совсем не ожидал сопротивления, даже фуражка слетела с молодецкой шевелюры. А Павлик не напрасно провел тревожную ночь. Избегая удара сзади конвоирующего тяжеловеса дикой кошкой отпрыгнул в угол прихожего коридорчика и занял оборонительную позицию для защиты. За перегородкой стоят остальные три боксера, агрессивно настроенные. Только дежурный сидит за свои столом, ожидая дикого представления. В тот миг, как упал рыжий нокаутированный ударом заключенного, надзиратели еще будучи за перегородкой, все как по команде, чуть полунагнувшись вперед, сжали кулаки, приняли нападающее положение боксеров, а тот который привел Павлика, стал в дверях как истукан и стоит спокойно наблюдает, что же дальше будет. Но и остальные так и застыли в том положении, как в финале гоголевского «Ревизора». Услышав дикий рык загнанного в угол полузверя:

– Нападайте!!! «Дино-зав-ры!!!» Первому попавшемуся глотку перегрызу!!!

Взглянули они в угол, занятый приведенным, и замерли – перед ними стоит не человек, а наежившийся загнанный в угол хищный зверь, со страшно сверкающими злыми глазами, растопыренными пальцами, словно хищными когтями, в любую секунду готовый броситься в смертельную схватку, защищая свою неприкосновенность. У надзирателей воинский порыв мигом иссяк и они опустили руки. Первым подал голос пришедший в себя дежурный надзорслужбы:

– Так что?.. Вольнонаемным глотки надумал грызть? Так я тебя понял?..

– Я вас не трогаю! И не вызываю вас ночью к себе, а вы меня вызывали, чтобы устроить самосуд и полжизни отобрать! Так вот!.. Для защиты своей жизни я готов ни на жизнь, а на смерть сражаться!.. Вы думаете, я не знаю, как вы избили прошлой ночью Жорку-уголовника? Так вот!.. Через мой труп!..

– Пиши на него акт, пусть он узнает, как на вольных граждан набрасываться! – вопит надзиратель с рыжей шевелюрой, вытирая кровь из-под носа и разбитой губы.

Павлик тоже стоит весь в крови, только ему некогда вытереть свою физиономию, он стоит в напряженном ожидании нападения своих «укротителей», с готовыми растопыренными пальцами, которые кажется превратились в металлические, и звериной напряженной вымазанной кровью мордой.

– Пиши акт, пусть в «белом домике» покажет свое ухарство «Куму!»

Три листа исписал дежурный и обратился к всё еще стоящему в углу Павлику. И что самое интересное: великан, который привел Павлика, стоит в дверях и не шелохнется, словно он там замер навечно.

– Подпиши!..

– Ха-ха! А что там подписывать, почитайте?.. Может там смертный приговор ваша Коллегия вынесла? А я буду подписывать?

Дежурный прочитал.

– На, подписывай!..

-Мне мать не велела такие фальшивки подписывать!

– У-у-у… «Духарь!» Давай, мы подпишемся, пусть «довесочек» ему подбросят!

– И без тебя обойдемся! – протянул второй третьему ручку.

– Вот так!.. – с усердием промокнул дежурный накатной промокашкой акт. – Был бы человек, а статья найдется! – Утешает он своих соучастников дикого несостоявшегося банкета. – Можешь быть свободен! – распорядился дежурный.

Утром, ликуя побежал Павлик в стационар. Принес Жорке сахарку, кусочек сала, пайку хлеба, табачку. Но его уже ничего не радует. Рассказал о своей «Пирровой победе».

– Ну, и «Полундра!» Ну и «Молоток!..». Я в тебя еще в тюрьме поверил, когда ты пограничника под нары в момент затащил! И еще нравилось, что ты не унижался, не просил покурить у каждого «фраерка».

– Да, Жора, то случайно с пограничником получилось!

– Да в тебе много я таких случайностей замечал! Но, когда Жорку-»законника», которого знает весь преступный мир: « От Москвы до самых северных окраин», пропускают «Вампиры», а тебя «дрейфлят» – то в моем кумполе не укладывается! Но все же я радуюсь за тебя, что не ошибся в тебе, «Полундра».

– Это спасибо, Жора, тебе, что предупредил! Я ведь почти не спал, все думал, как избежать побоев? И решил «усмерть» сражаться за свои ребра. А так знаешь, внезапно вызвали б, да встретили б так, как меня рыжий ошарашил, конечно б растерялся, я не верю, что железные или бесчувственные люди есть на белом свете. И вот ошарашили б меня так внезапно, пока б я опомнился, они бы начали меня «месить», и били б, и тешились бы, как только вздумалось бы. А ты, как себя чувствуешь?..

– Вероятно, концы отдам!

– Что ты Жора?.. Что ты, мой друг хороший?.. Крепись Жорочка?.. Жить надо! Карабкайся, у тебя ведь срок детский! Жора… а какой у тебя срок по счету?..

– Шестой «конаю».

Умер Жора спустя три дня, не спасли его и кремлевские доктора. А Павлика, эту неугомонную хмельную буйную голову, а точнее дурную – впереди ждут новые нелепые тяжелые невзгоды, приключения, на которые он сам частично напрашивается, как Вася из-за реки.

С десятником играл в кошки-мышки до тех пор, пока он всунул его на очередной этап на лесоповал. Промотчиков, режимников и прочих штрафников – отбросов яйского лагеря одели в новую ватную одежду, завели в столовую перед отправкой, выдали пайки, покормили на дорогу жиденькими щами из зеленой капусты – и десятник объявил:

– Всем этапникам собраться с вещами у вахты!..

******

Павлик ушел из столовой не в барак за вещами, а в направлении Слесарно-механической мастерской, на ходу оглядываясь, не шпионят ли за ним. В конце Слесарной мастерской, в пятидесяти метрах от пропускбудки, где коридор в «арифметику», из кабинета электросварщика выходит окно прямо на вахту. Здесь и расположился новый этапник. Собрали этап, а одного не достает. Проверили по картотеке, вывели этап за ворота вахты, а одного нет и нет. И направились надзиратели во все концы лагеря на поиски исчезнувшего. Проверили в бараке – постель, вещи на месте, а этапника нет. А скрывшийся рядом с улыбкой наблюдает за безалаберной панической беготней надзирателей. Забежали двое в Слесарно-механическую мастерскую, спросили электросварщика: «Нет ли кого в мастерской?» Но ведь это же заключенные, парень совершает дерзкий поступок, не добиться надзирателям, чтоб зек зека продал. И электросварщик ответил: «Никого здесь нет!!! – и принялся беспечно жечь двухмиллиметровые электроды, которых так не хватает в мастерской, создавая адские лучи для незащищенного глаза у входа в мастерскую, и надзиратели ушли.

Прошло полчаса безуспешной беготни и поисков беглеца и этап двинулся от зоны лагеря. Не медля, Павлик явился в комендатуру, чего доброго еще припишут побег из лагеря, это контингент такой. Надзирателей мужчин и женщин собралось в этом коридоре комендатуры десятков пять-шесть, здесь накурили, хоть топор вешай, царит шум, гам, галдеж, теснота. Павлик в этом дыму проскочил между надзирателей незаметно в дежурку, ведь его здесь меньше всего ожидали, а где его искать в таком огромном городке неизвестно.

– Здравствуйте!.. – насмешливо улыбается виновник вынужденного «аврала». – Говорят, что меня ищут, что ли?.. И кому я понадобился?..

– Чего ты дурака корчишь?.. Где ты был?.. – накинулся дежурный.

– Да понимаете!.. Вы же знаете, назначили меня на этап на лесоповал, ну на лесоповале, как известно, девах-то нет? Вот и прощался с ними! А их здесь много, пока обошел всех старых знакомых «Марух», а этап ушел. Ах, какая жалость, не успел…

– Клоуна из себя корчишь?..

– Даю слово джентльмена, с ненаглядными прощался! Вот, чудаки, не верят! А я спешил, спешил к вам, а вы не верите…

– Иди, прощальник, и собирайся в режимную бригаду, – велит дежурный. – Это распоряжение начальника лагеря!

– Я не против! Всегда готов! – и ушел в сопровождении надзирателя собирать свои вещи в бараке «контриков»

*****

РЕЖИМНАЯ БРИГАДА

«Там петухи с зарей не пели

Но по утрам в любые дни

Ворота громкие скрипели,

На весь поселок тот-один…»

А Жигулин.

В режимной бригаде остались только девчата. Ребят подчистили на этап. Но прошло несколько дней и бригада начала набухать и пополняться нарушителями порядка в лагере. Это те, кто любит поставить на карту свою кровную паечку и «баландочку». Режимная пайка пятьсот граммов и один раз в сутки горячая «шулюмка». На работу водят километра за три от лагеря. Нормы нет.

Пролетело теплое лето, морозы с каждым днем все крепче и крепче, небо серой пеленой окутали мериносные тучи. Снег уже спрятал землю. Кончается ноябрь. В тупике железнодорожной ветки лежат большие штабеля леса. Если улизнул Павлик с этапа, где валят этот лес, то здесь приходится с режимниками подносить этот же лес к самому железнодорожному полотну, а когда подают платформы, то и погружают этот лес.

******

Страна после военной разрухи восстанавливается, залечивает раны, нанесенные этой проклятой бойней. Лес нужен повсюду. Девчата в режимной бригаде работают наравне с ребятами. Павлик не унывает и в режимной, по сравнению с другими, он живет намного лучше. Друг Митя ежедневно приносит табачку и пайку хлеба пятисоточку. Денег у штрафника спрятано от «шмонов» около трех тысяч, здесь, как и в зоне, редко проводят обыски и штрафник крепче чувствует в кармане поддержку. Хотя и голодные, но килограмм хлеба ежедневно съедают, а «шулюмка» такая жидкая, что ее за чаек считают штрафники, но все же Павлик держится в жилистом состоянии, имеет два полушубка, выигранных у уголовника еще летом и ему зима не так то и страшна: бывает пригонят с работы мокрых, сушилки здесь нет, а у Павлика сухая сменка есть.

******

Здесь же работают пленные немцы и японцы из Квантунской армии. Если русские и американцы соединились на Эльбе, то немцы и японцы в Сибире на Яе. Немцы работают и ведут себя как самостоятельные люди, а японцы не по-русски работают, с хитрецой, они несут одну лесину, облепив ее как муравьи, стараются друг на друга свалить тяжесть ноши, каждый нагибается все ниже и ниже, создавая самим себе неудобство в работе. А над русскими насмехаются, скандируя обидные слова: «Тур-р-рма-а-а!!! Тур-ма-а-а!!!» Но русского Ивана только расшевели, и сам не будешь рад, что тронул, каждый старается вставить свою «шпильку»:

– Что замурзанные самураи, завоевали Сибирскую тайгу до самого Урала?..

– Нравится вам строевой лесок?..

– А вкусный русский плов?.. Ха-ха-ха-ха!!!

– О-о-о… риса нэта!.. Нэ холосо!.. Еста иго-го!..

– У нас и овсяночка вкуснее вашего рису!

– Что завоевали, то и получайте, не ждите, льгот не будет!..

– Ты смотри, какие сдобные? Их на диетпитание перевели, а они не довольны, «букашки» ползучие!

– Овсяночка калорийная, а вас поросят, что-то ветром качает!

– Что вас манной кашей кормить, что ли?

– Смотрите, платками позавязывались, хуже наших матрешек да кацапушек!

– Верно, Зинуха! Дай им понюхать!..

– Дая их и на пушечный выстрел не подпущу!

– Осваивают Сибирь до самого Урала, гниды паршивые!

Режимник Володя Гвоздев убежал из-под охраны поза штабелями разбросанного понад железнодорожной веткой леса. Обнаружили охранники побег, подняли тревогу, построили по пятеркам, после долгой и нудной проверки на шквальном ветру. И хотя здесь один «контрик» между уголовниками, но все равно конвоиры склоняют режимников «троцкистами», «фашистами», бандюгами. В этот же день беглеца поймали на станции Яя и при «попытке» к побегу застрелили. В это время на станции был какой-то великий чин и охранника арестовали и увезли в кемеровскую тюрьму. Понеслась по лпгерю весть: «Кончилось время произвола!» В этот же день принесли в лагерь умершего истощенного режимника.

******

Утром режимников выгоняют в коридор «в арифметику». Мороз заставляет всех плясать в ожидании охраны. Зина-режимница тоже сидит по пятьдесят восьмой статье, стройная, красивая двадцатилетняя девица. Все в ней дышит Русью. Она не «доходит», в норме держится. Зина напоминает казачку, о которой как-то в слабосиловке в Горношории рассказывал Алексейчик. У которой муж ушел летней порой на учебный сбор, а ей казачке предстоит все лето пахать, сеять, молотить. За что в режимную угодила Зина, это овеяно тайной: кто говорит за распутсво, а иные говорят за расхищение в цехе государственного имущества. Танцуя с Павликом, она говорит: «Давай «закрутим» мы с тобой!» – Павлик высокомерно ответил: «Этого мне только не хватало в режимной бригаде!». Продолжая танцевать, Павлик дружески спросил её: «Чего ты так низко опустилась, что с режимной бригады не вылазишь?» – Она ответила: «По той же причине, что и ты, – помолчав добавила. – Все равно жизнь дала трещину!» – «Зинуля, твое еще все впереди!» – Она возразила: «Эх Павличок!.. Впереди никакого просвета, я ведь человек грамотный, я ведь понимаю, что это за пятьдесят восьмая, нас на каждом шагу подстерегает голод, холод и вечная «доходиловка»«, – и запела:

«Все равно наша жизнь теперь пропащая,

А тело женское так проклято судьбой…»

– Построиться по пятеркам!.. – раздался голос конвоира, шагающего от пропускбудки.

– Вот это наше, Павличок! Пушкин сказал так:

«Так до могилы, терном увиты,

Цепи влачи!»

За этим конвоиром показались еще три, окружили, сосчитали и повели заниматься трелевками рядышком с «букашками».

******************************

Кончается декабрь 1945 года, а Павлика не выпускают из режимной бригады. Снова он испытывает на себе сибирскую холодную зимушку. Похудел. Запасные деньги экономно расходует, хотя чертовски охота есть, но он продолжает прикупать по особой пайке в день. Иногда Митя приносит ведро картофеля за двадцать пять рублей, и тогда у штрафника праздник, но чтоб сварить у Бориса, тоже надо долю дать, а тут соседи Юра, Петя, Женя – которые все время отраются около Павлика на счет покурить, смотрят голодными глазами.

– Женя, будешь есть сырую картофелину?..

– Давай, с удовольствие сожру!

– И я! – говорит Юра.

– Я тоже съел бы! – подает голос Петя.

«Держись Павлик! – подбадривает он себя. – Не позволяй душе расслабляться, изморозь и ветер пролетят, не оставив следа, а что сердце обдает холодом – не беда, не ты первый, не ты последний. Веселей вьюге назло. Ну – улыбнись!.. Не такое видел! Да посмотри же на своих собратьев: он только в одной телогреечке гнется, возможно до конца смены не дотянет, а ты надел еще и шубу, так чего же тебе унывать?.. Шевелись! Грейся! Прорвемся!»

В режимной бригаде окончательно померкла надежда на амнистию. Да какая тут амнистия, когда даже отбывших срок наказания по пятьдесят восьмой статье вызывают в управление рабочей части (УРЧ), предлагают расписаться, что в связи с напряженной международной обстановкой задерживают в лагере до особого распоряжения… Только «болтунов» 58-10 отпускают на волю. А пятьдесят восьмая статья имеет четырнадцать пунктов да еще подпункты:

Первый пункт: Измена Родине и подпункты: а,б,в,г.

Второй: Вооруженное восстание…

Третий: Сношение в контрреволюционных целях с иностранным государством.

Четрертый: Оказание помощи международной буржуазии.

Пятый: Склонение иностранного государства к объявлению войны.

Шестой: Шпионаж

Седьмой: Подрыв государственной промышленности

Восьмой: Террор.

Девятый: Экономический террор.

Десятый: Антисоветская агитация.

Одиннадцатый: Групповая контрреволюционная агитация.

Двенадцатый: Недонесение о контрреволюционном выступлении.

Тринадцатый: Активная борьба против революционного движения.

Четырнадцатый: Саботаж, т.е. сознательное неисполнение кем-либо определенных обязанностей или умышленное небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти ПРАВИТЕЛЬСТВА и деятельности ГОСУДАРСТВЕННОГО АППАРАТА. Это самая страшная статья в уголовном кодексе, лагерная статья.

И это еще не вся контрреволюция, давали ещё:

КРА. Контрреволюционная агитация.

КРД. Контрреволюционные действия.

СОЭ. Социально-опасный элемент.

АСА. Антисоветская агитация.

ПШ. Подозрение в шпионаже.

НШ. Недоказанный шпионаж.

Эти статьи, как правило, тоже отправлялись в режимные лагеря.

Павлик, ты же отлично знаешь все эти статьи и пункты, опомнись, голова ты два уха, еще не поздно, в этом лагере можно жить и срок отбывать, – подсказывает ему здравй смысл, а гордость твердит свое, – держи свою марку. Что тебя, буйная голова, заставило дойти до режимной бригады, ведь ты же не дурак! Еще есть выход, еще не поздно! Скажи только Мите, своему другу, что ты согласен работать на старом месте токарем-револьверщиком. Тебя начальник Слесарно-механической мастерской с радостью возьмет, там ведь со шпульным колпачком снова дефицит. Опомнись и конец твоим мукам и режимной бригаде. – А гордость твердт свое. – Не желаю, не проживу без пекарни. Попасть в мастерскую, значит потерять всякую надежду на свободу действий. Там, дорогой, уже нет ни сторожа, ни Феди-пекаря и заведующая рассчиталась. Чего ты боишься? Истощать в женской зоне? Или боишься, что хвост длинный? Притаись, как медведь, в своей берлоге – и дрыхни потихоньку. Что?.. Это не по тебе?.. Что ж, уже Новый сорок шестой годик пошел, довольно клопов забавлять, собирайся в очередной этап, в путь-дорожку. Во глубину Сибири на лесоповал.

**********************

 

ЯЙСКИЙ ЛЕСОПОВАЛ

Вы снитесь нам, когда в партийной кепке

И в кителе идете на парад,

Мы рубим лес по-сталински, а щепки,

А щепки во все сторорны летят…

Мы наш нелегкий крест несем задаром

Морозом дымным и в тоске дождей

И как деревья, валимся на нары,

Не ведая бессонницы своей.

Юз Алешковский.

ЛЕСОПОВАЛ ОТ ШВЕЙНОЙ ФАБРИКИ ЯЯ

Январь 1946 г.-март 1946г.)

(план)

Теперь собирают этап в изоляторе. Во время вывода этапа за зону подошли самостоятельно со своими вещами добровольцы-бригадиры. Среди них Кучеренко.

– О-о-о… будет с кем время коротать в шахматишки.

– Ты, что «бугром» заделался?.. Порядок в наших частях! – подтрунивает Павлик. – Начальство свое! «Горбушка» будет! Можно и дурака повалять!

– Где ты пропадал? О тебе Петров спарвшивал, а я ответил, что ты на этап ушел.

– Дорогой друг, я в режимной бригаде клопов развлекал.

– Тебя я вижу и режимная не берет?

– Да там тоже был свой бригадир, по блату паечку выписывал. – заливает своему другу Павлик.

******

Девяносто новоиспеченных лесорубов двинулись в трудный и далекий путь. Их окружили лыжные конвоиры. В конце хвоста этапа на двух санях везут лошади вещи. Из матрасов заставили выпотрошить солому. С постелью набралось человек тридцать, а остальные как в той песне:

«Пропил, пробуцал,

Последние «шкары»,

А потом пошел на «бан»,

К своей «шмаре».

Вышли на простор снежной равнины, морозец прощупывает кто во что одет, как у кого кровь циркулирует. Ветерок порывами подхватывает еще не спрессовавшийся снег после прошедшей накануне метели и игриво гонит зигзагообразными веерами. Одна волна не кончилась, за ней гонится вторая, третья – метет, метет, словно цепи солдат движутся в наступление и конца и края этим цепям не видать. Километров десяток этап прошел сносно, а морозик все крепче и крепче поджимает. Появились слабосильные. Этап все замедляет и замедляет движение. Конвоиры подбадривают:

– Веселей братва, веселей!.. Осталось недалеко!..

– Давай, давай «шики-брики!» Скоро «дойдем» при таком медленном движении! – бубнит конвоир лет под шестьдесят.

Солнышко, спрятанное целый день за пеленой рваных туч, на закате показало свое красное, красное лицо и скрылось за горизонтом. Впереди показались ровные столбы сизого дыму, потом, как грибы, заваленные снегом крыши, почернелые под дождями избушки. Хотя и слабо мерцают красные огоньки в маленьких замерзлых окошках лачуг, но они вселяют надежду и поднимают бодрость духа идущим невольникам к ним. Крепче и крепче поскрипывает снежок под выданными серми валенками.

«Бодрись, «фитили!» Ножками, ножками!.. Левой – правой! Ать-два!.. Ать-два!..» – подбадривают отстающих более выносливые ребята.

-Из-за вас «трупов» здесь «дуба врежешь!..» – орет Минин на обессиленных. – Веселей передвигайте свои «ходули», «доходяги!» – толкает в спину ослабевшего соседа так, что тот пропахал лицом снег.

– Помоги братишка, не дойду! – умоляет Минина Васёк, вытерая лицо рукавом холодного бушлата, который еще не успел проиграть.

– Вот еще, тварь позорная!.. – шумит Минин. – А пайку проигранную кто за тебя будет платить?.. – и потопал пробиваясь вперед к «полуцветной капелле».

В небольшой разбросанной деревушке, вдали от железнодорожной линии, в одну из просторных изб загнали дрожащих от холода этапников. Это колхозная изба-читальня. В ней натоплено. Вероятно, предварительно договорено с яйским начальством. Председатель колхоза разрешил кладовщице продать заключенным картофеля по двадцать рублей ведро. Кладовщица здесь же достает картофель из погреба, который расположен под полом этой избы-читальни. Десятка два заключенных лагерников купили кто ведро, а кто и два, а остальным не за что покупать. А Минин заработал ведро у кладовщицы за то, что набирал в подвальчике, а когда она ушла, он еще высыпал из пазухи, из хитрых карманов бушлата, которые у него бесконечные, почти целое ведро.

Как только ушла кладовщица, «шкодники» тихо скрутили замок и принялись загружаться. Как выяснилось потом такой «банкет» бывает каждый год в этой избе-читальне,и каждый раз заключенные сворачивают замок. Председатель колхоза по какой-то таинственной причине сочувствует лишенным свободы и преднамеренно создает условия голодным отверженным хотя раз да наедаться досыта. Поговаривают, что у него погиб сын, как «враг народа» в 1937 году.

До утра не прекращался «банкет», особенно для тех, кто в проигрыше, это настоящий праздник. Беспрерывно варили в двух ведерках и недоваренным поедали, припекали чуть-чуть на плите, в поддувале и мало-мальски припеченную жадно хрупали, здесь некогда обращать внимание на невыносимо тяжелый смрад в этом культурном помещении. Даже конвоиров выкурили.

******

Утром конвой прервал этот жуткий «сабантуй» и погнали этапников дальше вглубь необъятных просторов сибирской глуши. Только за деревней показалась вековая тайга. Долгий и тяжелый путь к лагерю лесоповала. Не обошлось и без примороженных. А картофель, кто с голодухи не успел сварить, сырым погрызли. При подходе к лагерю в передние ряды подтянулись даже «доходные» «жу-жу». Ваня «Баламут» запел под свою неразлучную семиструнную гитару:

«А мы к лагерю подходим,

Телеграмму подаем!

Приготовь начальник карцер,

На работу не пойдем!..»

Этап подвели к заметенным снегом двум баракам. Напрасно «жу-жу» «рысовались», всех встретил холодный пустой барак с тремя отделениями: комнатушка на четыре человека для бригадиров, у самого входа помещение человек на тридцать, где Павлик и захватил себе место вопреки блатному закону, на низу. В этом отделении нары вагонной системы, около Павлика поселились режимные друзья Женя, Юра, Петя. А в огромном бараке сплошные нары. Посреди барака стоят две заржавленные печки «сибирячки». В пяти метрах от входа вмонтирован огромный ржавый котел, это кухня новоиспеченным лесорубам, а туда к заду барака стоит осиротело туалетная. Начальник лагеря заявил:

– Бригадирам записать себе в бригады по тридцать человек на лесоповал, на трелёвку остальные заключенные. Дрова лежат у пропускбудки, организуйте топку в бараке, сидите как в гостях, здесь вам няньки нет! И выделить из бригады трелёвщиков повара. Утром всем на работу! Повару и калькулятору получить продукты у нашего каптера, хранить продукты в комнате бригадиров. К утру чтоб «баланда» была готова лесорубам!

******

В двух-трех километрах от зоны лагеря, плотной стеной опускается лес в лощину, а там далеко-далеко кроны деревьев выбираются на сопку и сливаются с горизонтом.

Кучеренко струсил записать в свою бригаду друга шахматиста. Бывалому лесорубу работа не страшна, пекарни здесь нет, надеяться не на кого. Подобрал он себе помощнее напарника и окунулся в тяжелую работу.

Уважаемый читатель, возникает вопрос: зачем Павлик наговорил на себя белиберду, что даже друг шахматист, с которым ночи проводил, отказался записать в свою бригаду тунеядца, и все время ищет наш герой приключений на свои ребра, на свою дальнейшую и так горькую судьбу, усугубляя ее кочками и извилинами.

В погожие деньки к лагерю приходят женщины из ближайших сел, вероятно жены охранников, приносят и привозят даже на лошадке картофель, хлеб – и Павлик живет с запасом. Частенько к нему заглядывают в котелок «шкодники» и, если остается что съестное, то бессердечно очищают посудину. Павлик с юмором объявляет на весь барак:

– Господа «удавы» и «шкодники!» Сегодня произвели ревизию в моем котелке и паечку «кокнули!». Молодчики!.. Умеете воровать!.. Но учтите!.. Пре-ду-пре-ждаю!.. Кого поймаю, за все ответит!.. Так-то, «шики-брики!..»

Павлик посвежел после режимной бригады, в бараке его, «Борова», все боятся. Но голод не знает страха и тайная ревизия продолжается. Павлик обсыпал порошком химического карандаша паечку, положил на виду и ушел из бригады на повал. После работы вошел в барак и с порога видит, паечки нет. Когда проверил он всех подозрительных «шкодников», накануне проигравших свои паечки, его взяло сомнение, никакого следа от химического порошка и признаков нет. «Может меня завели в заблуждение о волшебстве химии?» Кругом все презрительно насмехаются, а истца зло берет.

– Что цингу проверяешь?

– Братцы, а говорили у нас «лепила» нет?..

– Сейчас я буду всех подряд проверять!..

И отправился вдоль нар заглядывать в открытые рты: «Открой «Соколик» ротик!..» – «Следующий!.. – Ты «фитиль!» – Покажи зубки, дружок!..» – «Не стесняйся, не стесняйся «золотко» ненаглядное!..» – «Ты «доходяга»! – так он проходит шаг за шагом вдоль нар.

Никто не знает, почему Павлик каждому в рот заглядывает, ведь съеденной паечку и след простыл, каждый думает, смешно и глупо он делает, а некоторые недруги стараются поострее подковырнуть этого «Борова».

– Братцы, да это же профессор медицинских наук появился в нашем бараке!.. Проверьте, доктор, у меня хрыпит внутри! Ха-ха-ха!!!

Павлик всей внутренностью чувствует, если он не найдет «шкодника», то он потеряет свой авторитет у своих недругов и настойчиво продолжает проверять рты с наигранной веселостью:

– А чего, дайте мне только эту… ну-у… как её фамилиё?.. А-а-а!.. Вспомнил!.. Трубка с резинками в уши, я мигом, кто там на кашель жаловался, занимай очередь! «Открой, миленький, ротик, ну-у, ве-се-ле-е… – обратился он на верхние нары к пожилому лагернику, смахивающего на забитого из глуши хлебороба, он приспособился работать пильщиком при зоне лагеря. – Ха-ха-ха-ха!!! – разразился неудержимым смехом проверяющий. Не жмись! Не жмись!.. Открывай!.. Открывай!.. Ха-ха-ха!!! Ах, милочок! – торжествует проверяющий. – Надо же было хорошенько прожевывать мою кровную паечку, он крошки в зубах застряли!

Раскрыл «хлебороб» рот, а у него… Губы, зубы, язык – все в чернилах.

– Так вот кто ко мне в гости зачастил?.. Пусть бы работяга, пусть бы проигравший паечку, но не лагерный «придурок». А все «шишки» сыпятся на «шики-брики»

Васютин и Сериков работают в зоне, распиливают доски по распоряжению начальника лагеря. Конвоиры, нанятые на лесоповал с окрестных сел, вслед забирают эти доски себе на хозяйство. «Преступление за счет преступников». Пильщиков подкармливают на ВОХровской кухне. Лесорубы завидуют и злятся на этих счастливчиков. Подошел Жаворонков, посмотрел и тоже залился неудержимым смехом, он ведь думал и в самом деле, что Павлик ищет крошки в зубах. А Васютин своим синим языком раз за разом облизывает воображаемые крошки, вызывая у собравшихся зеков бурный смех.

– Ну и артист!.. И придумает же?.. – говорит сосед Васютина. – Да он, братцы, не медик, а химик!

У нар все больше и больше собирается братвы, посмотреть, что там за диковина, с чего они все гогочут.

– У-у-у…, «лапоть!» Да знаешь ты, тварь позорная, что по тюрьмам за пайку бывает?.. Убивают и концы в воду! – сквозь зубы цедит Минин.

На Павлика, окруженного лесоповальским «цветом», нашло чувство снисходительности: «Пайка-то кровная, когда заключенный исключительно живет этой паечкой, – думает он, а если со стороны имеет поддержку, то это уже не кровная». И он с наигранным фарсом обратился к Васютину:

– Ну-у-у, до-ро-гой!.. Так что с тобой делать?.. А-а-а?.. Признайся при всех, как на исповеди в церкви, как ты подкрадывался, стащил и жадно давился чужой паечкой, по волчьи оглядываясь по сторонам? Поделись опытом с братвой и я тебя прощу.

– Ну, ты, деревенский лапоть! Открывай свою пасть! – шумит Юра.

– Я не брал никаких паек! – упрямится Васютин.

– Ты кому мозги паришь? – кричит Вовка.

– Кто тебе поверит! – шумит гитарист.

– Я не брал никаких паек! – твердит Васютин.

– Ну что ж, тварь позорная, подумай до поверки, – сказал Павлик и ушел на свое место.

А лесорубы до самой поверки подходили, заглядывали в рот, насмеявшись вдоволь отходили, балагуря о волшебстве химии.

После поверки в зону лагеря охранники не заходят. Не охота Павлику избивать Васютина, но лагерная мораль давит его: не побей, не будет уважения от лагерной братвы, мол «контрик», есть «контрик», его можно обворовывать. А тут Ваня «Баламут» выворачивает душу. Настроил гитару, прошелся по струнам своими волшебными пальцами и заиграл подпевая:

«Ах, расскажи, расскажи ты бродяга,

Откуда родом – и чей ты есть?..»

В это время Павлик вспомнил обидчика из Горношории, когда у него украли действительно кровную паечку , и после этого он долго-долго не мог подняться на ноги, вспомнил пережитую страшную ночь в доломитном огромном котле-склепе. И он решительно направился к вору.

Ну-у-у!.. Ты-ы-ы, кро-хо-бор!.. Признавайся, как ты давился чужой паечкой?..

– Не брал я твоей паечки! – кисло повторяет Васютин.

Павлик стянул виновника с нар. Взял березовое бревно у печки и бессердечно избил шкодника.

Утром начальник лагеря, хилый старикашка, узнав об избиении пальщика, заскулил:

– Ты бы мне сказал, «бугай» этакий! Я бы тебе отдал эту паечку! Теперь доски некому пилить!

– За пайку не то бывает! – поддерживает Петя.

– Это он еще легко отделался! – добавляет напарник Павлика по работе.

-Да я вижу как легко! Бандиты вы!..

Павлик ликует, весь «цвет» лагеря его поддерживает. Вот что такое сила? И вспомнил момент у печки в бараке «контриков», когда ему котелок отставляли на край плиты Фан Фановичи: « Нет больше не допущу себя до такого состояния, – думает он, – покончу с собой. Ведь заключенные есть заключенные, могли бы сказать совсем противоположное: «Самосудчик, мол» – но никто не желает с этим «Бугаем» ссориться, так как можно и по «мордам» «схлопотать».

В этот день доски пилить некому и Серикова, напарника Васютина, погнали вместе с бригадой пилить лес. Сериков – уроженец этого края, ему часто носят передачи и деревенские охранники наперебой его поддерживают харчами, как специалиста пильщика и он быстро поднялся на ноги и стал похожим на нормального человека. Чтоб показать на лесоповале, что он бывалый лесоруб, взял лучковую пилу и принялся самостоятельно валить деревья выбирая по зоне повала стройные как восковые свечи самые кряжистые и кубатуристые.

– Эй, звездочет или вернее звездохват! Это моя лесина! – закрычал Минин. – Занимай себе поляну и вали все подряд и кубатуристую, и молодняк, такой у нас порядок, дорогой новатор стахановского движения!

– Так как Сериков чувствует поддержку охранников – земляков – то он чихал на эти порядки. Он принялся сливки по зоне повала пожинать. (Хотя эти сливки я бы своему трибуналу пожелал бы: Председательствующему Фонарикову его помощникам Халымон и Сабанцеву, а если они сдохнут, то их детям пусть достанется мой привет. Но увы, ВАМ открыта дорога за кремлевские стены, а мне прозябать до могилы чернокожим в своей стране, хотя я бледнолицый, но это от того, что большинство своей жизни я провел в подземелье). Сериков, не обращая внимание на возмущение Минина, приспособился и свалил то дерево, которое облюбовал. Звено Павлика, Ваня и он, еще с утра предварительно рассчитали, сколько нужно свалить стоящих на корню деревьев на большую пайку. На глазок определили кубатуру до самой лыжной зоны и заняли себе участок с соседними звеньями. Никогда не ссорились за бесконечную тайгу ни с соседом Мининым, ни с соседом Юрочкиным, вали столько, сколько твоя душа желает, но знай порядок, вали все подряд. Конечно, мелочь валить никому не охота, работы много, а кубатуры ноль-три, но заставляют, иначе не примут работу. Сериков, после того как разделался с лесиной Минина, перешел на участок павликовского звена и принялся очищать снег от стоящей как свеча красавицы пихты, такую лесину свалить одно удовольствие для лесоруба, мало веток, а кубатуры подходяше.

– Сериков, уйди!.. Сериков, это моя лесина!.. В моей зоне! Ты что, хочешь без «горбушки» нас с Ванюхой оставить?

Сериков спокойно продолжает очищать снег кругом вечнозеленой красавицы пихты, словно это не ему говорят.

– …Уйди от моего дерева, «садист!» Гад я буду, голову оттяпаю! – охватил Павлик колун, утопая по пояс в снегу решительно покарабкался к захватчику.

Конвоир наблюдавший эту перебранку, паническим голосом закричал, когда Павлику до Серикова осталось метров десяток.

– Гриша, Гриша! Сериков!.. – а он спокойно себе копается, нагнувшись спиной к Павлику. – Быстро ко мне! Этот «Бандюга» зарубит!..

Разогнулся «звездохват» и увидел беду рядом с собой и что есть духу, как зайчик напуганный охотником, попрыгал под охрану конвоира, даже инструмент свой побросал у пихты. Несколько минут стоял в шоковом состоянии конвоир, соображая что же предпринять для своего авторитета. В конце-концов опомнился, когда «Бандюга» принялся работать на своем участке, как будто бы ничего не произошло.

– Это тебе не в бараке «гулять»! Я тебя шлепну и копыта задерешь!.. – и защелкал затвором винтовки.

Знал бы конвоир, сколько сроку этот бандит отбыл и сколько горя он перевидал. Еще на Яе прошел слух, что за режимника убитого на станции Яя, охраннику дали десять лет ИТЛ. Зная об этом, Павлик храбро по-матроски выпятил грудь взялся за петли воротника телогрейки руками и закричал громко, на весь повал:

– Стреляй гад!.. Стреляй в матросскую грудь!.. Мне безразлично в бараке или здесь учить «фраеров»!

Уважаемый читатель, обратите внимание: это не блатной, не «законник», а обыкновенный «контрик», почему он так уверенно заявляет: «Мне безразлично в бараке или здесь учить «фраеров». Да потому, что здесь он диктует, и он командует парадом: во вторых он и сам того не замечает, как злополучный «стос», преподанный «законником» Жоркой в тюрьме уже въелся в его эту печальную лагерную жизнь. И хотя он сейчас не играет, но эта игра его преследует. Он и борется, и отнекивается от этой игры, а она тут как тут, он же живет в этом окружении, она как зараза преследует его, одна мысль говорит «да», вторая «нет». Однажды при серьезной игре в «стос» один грузин заметил, что Павлик шулерничает и он вынул финку и сказал: «Смотри я не «законник. Но мой закон на карман!..» И Павлик понял, что кроме «Законников» есть превыше – булат. Так и Пушкин сказал:

«Все мое, сказало злато!

Все возьму, сказал булат!»

После того как по лесоповалу пронесся зловещий крик «Стреляй, гад! Стреляй в матросскую грудь» на лесоповале воцарилась зловещая тишина, кто пилил или рубил, прекратили работу.

Охранник всего-навсего деревенский мужик, он не испытывал на себе ни войны, ни голода, ни холода, и он обмяк, чувствуя свое бессилие. Зловещая тишина не долго продолжалась, после кого-то периода молчания, снова стало слышно постукивание топоров о мерзлые комья, да где-то слышно запоздалый певучий визг пилы. С остервенением накинулся Павлик на поскрипывающий лес, словно на нем можно согнать злость, а он рыпит: И меня вали!.. И меня вали!.. И меня вали!..

– Эх, братцы!.. – после нудного молчания подал голос Ваня «Баламут», жаль что по такому случаю нет гитары, а то я такую мелодию спел бы:

«С утра да темной ноченьки в лесу,

Мы пилим здесь кедру и пихту.

Пилим, колем и складываем,

Серикова Гришу проклинаем,

И со злостью держим за пилу…»

Автор неизвестен.

– Цыць!.. «сявота!..» – закричал не своим голосом конвоир, который может быть впервые слыхал такую песню.

– Не буду начальник! – и ударил себя рукой по ватной шапке, которая в нескольких местах прогорела и в нескольких местах лезет кусками вата. – Цыць дура!.. Сделай меня шапкой невидимкой!.. – и все кругом захохотали.

По окончании работы, как и всегда к конвоиру подошла подмога. Собрали лесорубов вместе, как водится в таких случаях, пересчитали несколько раз. Павлик уже «тертый» лагерник, чтобы не убили «при попытке к побегу», стал в середину бригады. Он со своим напарником всегда в конце смены валит сухостой и распиливают на посильные чурки дров, чтоб несли бригадники в лагерь. Подошли к развилке, где сходятся дороги трелевщиков и лесорубов, остановили бригады, пересчитали несколько раз – чувствуется что-то коварное затевает конвой. Вдруг заметили, что «Бандюга» идет в лагерь без дров.

– Возьми, «Морда», дров! Ишь какой «Бугай»?.. Доходяги несут в зону, а он боится подорваться.

Павлик сразу сообразил, что здесь готовиться что-то коварное. «Вероятно, они сговорились между собой, как только отделюсь от бригады за поленом, они и прикончат меня «согласно инструкции». Нет!.. Дураки поженились, а я еще холостой!»

– Не положено носить дровишки, в норму не входит! Надо лошадкой возить, отапливать нас и себя, а не надеяться на дармовую силу. Хитромудрые комбинаторы лошадкой себе доски развозят по домам, богатеете все за счет нас?

– Мы претензий к Павлику не имеем! – шумит Минин.

– Он заготовляет эти чурки, потому и не носит! – поддерживает Петя.

– Сесть!.. – командует конвоир. – Покуда он не возьмет вон ту чурку, – показал он на занесенный снегом пень метров за пятнадцать от бригады, – не пойдем в зону!

Павлику передали чурку дров.

– Вот смотрите, полено у меня в руках!

– Отдай назад «фитилю», а сам возьми вон ту!..

– Не ходи Павлик!.. Не ходи!.. Они тебя «шлепнуть» задумали!

– Не вчерашний, сам понимаю!..

– Так, что же, так и будем сидеть?..

А нам срок идет! Год, так мы и год просидим! – говорит Юра, сосед по нарам.

Подвели бригаду трелёвщиков.

– Стой передние!.. В чем тут дело у вас?.. – спрашивает автоматчик, который выделяется жестокостью среди охраны. Он кичится тем, что у всех японские винтовки с кинжальным штыком, а у него одного на весь лагерь автомат.

– Вот этот «боров» дров не хочет нести в зону!..

– Застрелю как дикого кабана! – навел он порывисто свой автомат на непокорного заключенного. – Сейчас же бери полено, «Бандюга!..»

– Ой … дя-де-чка!.. Да я больше не буду!.. Простите меня, грешного тунгуса!..

Лесорубы и трелевщики грянули бурным смехом, а Павлик подогретый общей поддержкой зэков еще азартнее входит в роль.

– …Дя-де-чка, а он у вас заряженный? Вам патрончики доверяют?..

Заключенные беспрерывно хохочут. И бравый автоматчик под ехидные насмешки опустил свой автомат. Знал бы Павлик, что ему будет стоить эта минута идиотской бравады, как он дорого заплатит за этот кошмарный пир, за это детское бахвальство.

– Попадешь ко мне в подотчет – «шлёпну!» Я найду причину! Смотри у меня «Ворюга!..».

«Вперед первая!.. – гневно скомандовал своей бригаде.

И запустил очередь из автомата, чтобы доказать этой «Сявке», что автомат заряженный и что ему доверяют патроны. А трассирующие пули каждая пятая оставляет после себя светящие следы. Вслед за трелевщиками подняли и повели лесорубов.

Белый пушистый снежок крупными хлопьями лениво опускался на заключенных, идущих к желанной долгожданной паечке. У лагеря на эхо автоматной очереди собрался весь личный состав охраны при полном боевом снаряжении во главе с начальником лагеря.

******

Тревожно в эту ночь спалось Павлику. Кошмарные сны вьюжили голову: то в глубокий шурф его сталкивают, направляя в грудь окровавленные японские штыки, то поезд мчится по синему небу, расталкивая на своем пути черные тучи и светящие звезды, но вот паровоз «Кукушка» вместе с чугунашскими зелеными вагонами проваливается и летит в бездну, и Павлика поджидает неминуемая смерть в черном одеянии.

Утром конвой отказался брать на работу «Бандюгу». Тяжело сидеть без дела, день годом длится: «Да это второй срок!». К вечеру густой снежок повалил. Пришедшие с повала расправились с паечкой – ждут поверки. В зону забежала ВОХровская собака. Минин со своим другом Толиком Жаворонковым приласкали её и удавили в углу. Затащили в барак, сняли шкуру, а проигравшимся не терпится, на ходу кромсают и грызут сырое мясо. В это время часовой на вышке ударил в чугунную рейку и мигом ворвалась в барак охрана. Выгнали всех из барака на территорию зоны лагеря и принялись тщательно «шмонать». Нашли под нарами останки собачатины. Начальник лагеря дал команду вытащить ее из барака. Боец брезгливо взял ее за кончик шкуры и потащил как санки, оставляя следы крови на грязном полу. Вытащил и бросил у двери барака, а сам ушел снова продолжать «шмон».

Накинулись голодные, кромсают кто чем может. Кузькин показал движением руки Жаворонкову на лежащий у дров около котла колун, потом провел пальцем около своей шее, показал на собачатину и котел. Толик схватил колун и мигом очутился у туши сабочатины и одним взмахом отделил туловище от головы и вбросил в общий котел.

Вышли ВОХровцы, а от собаки осталась голова, да и та обгрызенная, на кишках весь жир пообдирали – да еще шкура лежит, до неё очередь не дошла. Рассвирепел начальник лесоповала, в бешенстве даже пену изо рта пускает, это невиданная наглость: в его охраняемом объекте бесследно исчезли останки собачатины: «Искать и найти!» – приказал он. Обозленные охранники принялись загонять в барак озябших зеков, безжалостно избивая всех подряд, но останков собачатины не обнаружили, один только котелок с мясом нашли замаскированный в снегу. Обыскали крохотную зону, спросили часового на вышке, но и он за этой метелицей и огромной толпой зэков ничего не видел. Выгнали лесорубов снова на холодную снежную вьюгу и снова обыскали жилой барак, но безрезультатно, собачье мясо как в воду кануло, а котел снегом запорошило, поэтому никто и не додумался туда заглянуть. Да разве нормальному человеку придет в голову, что собачатину спрятали в котле для пищи.

– Что мы будем всю ночь здесь «шмонать!» А утром на дежурстве киснуть под моросящим снегом? – возмущается автоматчик. – Может эти «Монголы» сырое «потрескали» мясо! Это же не люди, а дикари!

– Вон смотрите, собакоед сырое лопает! – показывает второй охранник.

– И вон грызет!

– Отдайте хотя котелок! – выкрикивает Минин из толпы.

-Чей это котелок? Иди, забери! – приподымает его охранник над головами лесорубов.

– Выходи, возьми, отдаем! – шумит начальник.

– Поставьте и уходите! – слышен ответ из толпы девяти десятков заключенных.

– Дураки пьют чай с вареньем из самовара!

– Да я вижу, тут собрались все умные, поэтому и жрёте собак! – говорит начальник.

– А ты нас заморил, вот мы и хряскаем, что попало!

– Мы работаем, а ты нас не кормишь!

– Отправь нас в режимную бригаду, там на Яе хотя нормы нет!

– Что, бунтовать вздумали? Да я вас всех под саботаж подведу! – горланит начальник лагеря. – Старшина, установить усиленный надзор за объектом зоны лагеря.

На рассвете вышел повар готовить «баланду» для лесорубов, вьюга как на зло утихла, а вокруг усиленный надзор бдительно следит за действиями «стряпухи».Покрутился, покрутился у котла и, не вынимая собачатины, залил водой, а проигравшимся не спится, выглядывают, шепчут повару, как там можно отрезать хотя кусочек, но повар засыпал нечищеный картофель, зажег дрова и принялся кромсать на ходу мясо ножом, хотя там его уже мало осталось, а чуть попозже Минин и Жаворонков вытащили собачий недоваренный скелет и раскромсали, оставив тощим только кости.

Настроение в этот день у лесорубов превосходное, только и разговоров о вкусной собачатине, а некоторые и на работу прихватили кости, жгут у костра и грызут. И с работы пришли, о ней только и глаголят. «Баламут» даже «оду» под гитару посвятил собачке:

«Собачка лаяла,

На дядю «фраера».

Она кусаяла,

Ах, дядю «фраера»…»

– Миша, как у тебя собачка не скулит в «курсаке?»

– О-о-о… дорогой ты друг лубэзный! Побольше бы такой «баландочки», знаешь мне граммов двести мясца перепало.

– А Володе требуха попала, говорит, кишка никаких калорий не выделяет.

– Болтай, болтай, тебе идет! Требуху ВОХровцы на колбасы забрали! Это же дефицит – понимать надо! А если бы попалась, я бы не отказался, за милую души проглотил бы и требуху и кишки.

– Да кишки вкуснее, чем кедровые шишки! – говорит Мишанька.

Братцы, да мы теперь на сто лет застрахованы от туберкулеза и всяких там бронхитов. Жаль, что только одна заблудилась к нам. – говорит Миша «жуковатый».

– Ну ты, паря, может в медицине и силен, а в этих троекуровских бульдогах не разбираешься, не заблудилась, а пожаловала в гости к нам.

– Сейчас они на карцерном режиме, их теперь охраняют усиленнее чем нас. Ох, и попадет же дедугану начальнику за эту собаку.

– О-о-о… братцы, вы посмотрите на него, какое сочувствие? Ха-ха-ха!!! Сейчас Минька оденет цилиндр и пожалует на прием к их светлости господину начальнику лагеря и от имени ста тысяч «Рогатиков» принесет соболезнование по случаю кончины троекуровских собачек, на необъятном сибирском просторе.

– А может персонально собачкам принести соболезнование?..

– Там их всего две и осталось!

*******

В лагере ежедневно остается двадцать-тридцать отказчиков. Начальник лагеря ничего с ними не может поделать. На вопрос: «Почему не вышел на работу?» – все дружно отвечают: «Отправьте нас на Яю в режимную бригаду! Здесь нас заморили! Здесь произвол творится!» Утром после развода в тот день, когда утихли страсти о съеденной собачке, начальник лагеря позвал к себе Павлика.

– Слушай, Иванов!.. Ты здоровый, сильный парень, тебя в бараке все уважают и боятся… Я тебе скажу по секрету, даже наш человек боится на тебя доносить, говорит: «Доберется до меня и мокрого места не оставит, лучше от такого подальше держаться!» Вот такие дела! Почему я к тебе обратился? Впереди тебя ждет печальное будущее. Тебя ждет «довесочок» и режимные лагеря. Ты не смотри, что я старый «хрыч», я старый волк, я в НКВДе всю жизнь работал, а сейчас на пенсии, но попросили меня сезонно поработать. Так вот, помоги нам, а я тебя постараюсь защитить. Наведи порядок в бараке! Больше четверти повальщиков и трелевщиков не ходят на работу. Если бы ты мог представить, какой это убыток государству?.. Страна после колоссальной военной разрухи залечивает тяжелые раны, нанесенный неслыханно жестокой войной. Каждый кубометр леса или дров нужен стране, как воздух, который мы вдыхаем… А эта «шпана» устраивает здесь забастовки. Ты человек с понятием… Подумай!.. Я о тебе хорошего мнения, потому и обратился к тебе!

– Знаете!.. Это так неожиданно! Ведь стану старостой и авторитет, как мыльный пузырь, лопнет. Зэки это такой народ. В общем, я подумаю!

Целый день лежал на нарах, ворочаясь с боку на бок в кошмарном раздумье: «Не соглашусь старостой быть, на этих днях отправят на Яю за «довесочком» и лагерной статьёй. Так ведь не буду держать, конвой ведь наотрез отказался брать на работу «Бандюгу». А срок на вторую половину перевалил – и снова начинай все сначала. Ой, ты волюшка, ты воля!.. Голова ты моя, полна опилок, до чего ж ты меня довела? Сколько грехов накопилось? А Сериков… где ты взялся на мою вьюжную голову… Да-а… Иного выхода нет! Это может, спасет от второго срока! Я буду хорошим старостой, не таким, как Володя Буханов в горношорском аду.

На разводе начальник лагеря прочитал распоряжение по лагерю, о назначении в зоне лесорубов старосты. Как гром с ясного неба, ошеломил лагерников этот приказ. Кто мог подумать, вчера активно помогал собачку прятать, под пулю охранника храбро становился, считали уголовники его «своим в доску» – и вдруг – староста.

После развода начальник лагеря зашли в барак со старостой, в нем осталось двадцать три отказчика.

Начальник лагеря опросил выстроенных в ряд изможденных до предела трёхсоточкой «теней». Староста молча наблюдает бессилие начальника, в его распоряжении нет ни обувки, а где и как промотали или проиграли зэки эту обувку – к начальнику это не доходит. Поговорил он впустую, взывая к сознательности тощих, на том и кончилось. Новый староста сопровождая начальника из зоны говорит:

– Гражданин начальник, а они правильную претензию предъявляют. Не имеете вы право их держать как отказчиков, им надо выписать паечку по разутости-раздетости. У вас же нечем их обуть и одеть?

-У меня в запасе ничего нет кроме заактированных разбитых валенок, которые я держу для ремонта.

– Давайте так договоримся, вы выписываете четырёхсоточки, а кто выйдет завтра на работу, в первый день выпишите самую большую паечку, для поднятия духа, да и поддержка им нужна, уж очень они заморены. Договорились?

– Я-то согласен, – ответил начальник, – только с этого почина у тебя ничего не выйдет! Они привыкли уже лодырничать, их сейчас и пушкой не выкуришь из теплого барака.

– В общем я объявляю, что с сегодняшнего дня вы прибавляете по ста граммов хлеба к пайке.

Когда начальник ушел, староста по-своему начал принимать меры. Собрал отказчиков вместе и заявил:

– Так, братцы! Что проходило сегодня – больше не пройдет!

– У-у-у!.. «Сука» появилась! – зашипел Толик.

– Да и самим вам не интересно ежедневно получать трёхсоточку, как отказчикам.

– Трёкай, трёкай, знаем куда гнешь!

– «Молоток» ты Толя, много знаешь! Посмотрите братцы на кого вы похожи? «Фитили» разлюбезные! Каждого ветром качает. Так вот братцы, есть выход! Кто ходит на работу, все на ногах стоят, меньше семисоточки никто не получает! Братишки… от чистой души вам говорю. Я сам «доходил», ох, как братцы «доходил», ветром качало, через губу плюнуть не мог, знаю, как дорога крошка хлеба. Кстати, сегодня получите не трехсоточки, а четырехсоточки…

– «Ура – а!!!» – «Ура-а-а!!!» – закричали отказчики.

– А что вас ждет впереди, до чего вы можете досидеться?

«Ветер буйный там гуляет,

Мама родная не знает,

Где зарыт сыночек навсегда…»

– …Большинство не ходит на работу по разутости-раздетости, свои «шмутки» вы продули в картишки, а теперь «догораете». Я вам помогу найти выход… Вы прекрасно знаете воровской закон, что выигравший не имеет права оставить нагим и босым без сменки… Так поступают настоящие «законники». А с вами как поступили?.. Вы об этом подумали?.. Так вот братцы, я беру на себя ответственность: подбирайте себе одежонку и обувку по нарам! Я авторитетно заявляю, ничего вам не будет. А кто завтра пойдет на работу, получит самую большую «горбушку». Ну, а отказчикам остается в силе трехсоточка.

Большинство кинулось наперегонки копаться в обогащенных одеждой уголках, находят свое проигранное и с радостью надевают. Но «полуцветные» не желают возвращать назад свои проигрыш.

– Ты за это ответишь, «паскудина!» – вопит Толик.

– А завтра, соколики, за большой паечкой!

Пришли с работы «вантажисты» и подняли дикую кутерьму. Со злостью накинулись на нового «блюстителя порядка», требуя возврата вещей, но староста заявил:

– Всю выигранную одежду и обувку я возвратил обратно проигравшим…

– Да ты знаешь, что ты на себя берешь?.. «Пень!» неошкуренный!.. – рычит Вовка, у которого больше всех забрано вещей. – Да тебе «кранты» будут в порядочном лагере!

– Знаю дорогой, Вовочка, знаю, я не первый день замужем… Если у кого забрали лишние вещи или что числится, заявляйте – я прикажу немедленно возвратить! Они забрали свое! Ты же ходишь на работу и получаешь приличную паечку, а зачем же ты лишаешь своих братьев по несчастью такого удовольствия, пораздевал их. Карты то «кованные» у тебя, дай посмотрю!..

– Я каждой «Суке» не доверяю свои картишки!

– Мы с тобой поговорим в ином месте! – шумит Толик.

– И еще, милые «господа удавы»… Предупреждаю!.. В дальнейшем запрещаю играть в карты под интерес!

– Слишком много на себя берешь! – вскипятился Минин, который до сих пор молчал.

Володя подошел к Павлику вплотную и вызывающе похлопал по животу.

– У-у-у… «падло!» Наел пузцо… чикнуть бы отсюда килограммчиков два жирку.

– Топай отселе «замухрышка»! Если тяпну разок «между рог», за упокой твоей души панихиду будем справлять! А наел пузцо не за твой счет – и не на лагерной «баланде» отъелся, усек?..

Все те, кто корчит из себя «цвет» лагеря отошли в угол, шушукаясь между собой. Посоветовавшись, разошлись по местам. Вовка и его младший брат затеяли между собой игру в карты на верхотуре нар, демонстрируя свое неповиновение новому «блюстителю порядка». Старосте отступать некуда: попусти чуть-чуть и все предприятие списывай насмарку. Он подошел к братьям, в бараке воцарилась мертвая тишина, все ждут, что же получится из этого поединка между вожаком «блатных» лесоповала и новоиспеченным старостой.

– Вовка, отдай карты!.. – настойчиво протянул староста руку к старшему брату.

– Эх, ты «пес»… мы же от скуки!.. Что же я с родным братом под интерес буду играть?.. Лапоть ты ободранный!..

– Этот лапоть видел в своей жизни, как папа сыночка, а сыночек папу ложкой друг друга обыгрывали! Так вот!.. Не отдашь, будете оба бледный вид иметь! Обещаю карцерную пайку по трое суток за игру в карты в общественном месте, на первый случай. Поняли, лапти новые мои?..

– Ладно, – пряча карты отвечает Вовка, карты я не отдам, но играть больше не будем! Выть сейчас будем!

– Лады! Договорились!.. Только учти, я «хохол» и шуток не люблю и не признаю!

– Вижу настоящий «бульдог» с тебя получился! А мы-то считали тебя за «своего», а ты как был «контрой», так и остался «гидрой», в общем, «Сука» ты!

– Ну это, как кому! А кто завтра вместо трехсоточки получит большую паечку, и поймет, что это моя работа, совсем другого мнения будут обо мне. Вон сегодня получили отказчики не трехсоточку, а четырехсоточку, это моя работа. А ты за свои «тряпки» держишься, как вошь за кожух. Как бригадиры, верно я говорю на счет паек?..

– Да, да!.. – отвечает Кучеренко. – Есть распоряжение начальника лагеря: кто из отказчиков выйдет на работу, первый день выписать паечку кило сто, а там, кто сколько заработает!»

– Слыхал?.. А «тряпки» твои все с потрохами не стоят большой «горбушки», правильно я говорю? А-а-а? Ну кто тебе за них кило сто даст?..

– Я в гробу видел твою правду! Ты забыл, что в лагере каждый как может, борется за свое существование!

– Эй, ты праведник! – говорит Толик. – Слушай, однажды правда крепенько уснула, подкрался вор в «законе», раздел правду, а свои тряпки правде оставил, проснулась она, покрутилась, делать нечего надела тряпки, а законник ходит пижон-пижоном. А правда бегает по судам, ищет правды, но ее в тряпках никто не признает! Понял ты, что такое правда?..

– Я понял, что эта правда на тебя смахивает! Ха-ха-ха!!!

«Балагур» Ваня хотя и не играет в карты, но он тоже против резких изменений в бараке, да у уголовников не положено поддерживать всяких там «придурков», да еще «контрика». – и он протестует песней:

«Но если на работу мы пойдем,

От костра на шаг не отойдем!

Жгем и палим рукавицы,

Перебьем друг другу лица,

На кострах все катанки пожгем…»

– Иди, Павлик, в шахматишки поиграем! – первый раз на лесоповале предложил Кучеренко.

– Давай одну партийку сыграем, больше не могу, видишь, смотри да смотри за этими «полуцветными».

– Ты парень ого-го!.. Прижал этих «гоп со смыком». А наговорил ты на себя тогда на проходной Яи, что я подумал, ты тоже «жу-жу».

Во время игры бригадиры предложили перейти в их кабину: «А то чего доброго, по «сонникам» тебя сработают!» – говорит бригадир трелевщик, опытный, «битый», старый лагерный волк.

– Нет, дорогие «генералы!» Нельзя мне уходить из барака в вашу конуру, только уйди, сразу скажут: «У старосты поджилки затрепетали!» Пусть лучше меня боятся, поэтому я остаюсь на старом месте, пройдет десяток дней и все перемелется и переживется.

К великому удивлению начальника лагеря, на следующий день большинство отказчиков вышло на работу. То, что не в силах сделать он, сделал лагерный «придурок». Осталось в лагере трое обмороженных, избитый пильщик, да четверо «жучков» во главе с Толиком. Они не желают одевать проигранной одежды, так как это по их убеждению противоречит «воровскому закону». Ушли лесорубы на повал и староста принялся одевать непокорных отказчиков. Троих одел с горем пополам и отправил пилить дрова у вахты. Только Толик упрямо сопротивляется, то слишком рваная телогрейка, то валенки тесны и дырявы, то вообще ему не положено работать, то давай, я одену твою шубу, тогда на работу пойду, у тебя же их две и обе выигранные в карты! Староста ответил, что это гражданская одежда, а не лагерная. И когда вытолкнул его к пильщикам, он начал выступать:

«Про это знает только один лес,

Сколько там творилося чудес!

На пеньках нас становили,

Раздевали и лупили,

Ну, а больше вам не расскажу…»

Но понял, что его слушает только холодный зимний ветерочек с трескучим морозом, неумолимый часовой на вышке и еще такие же горемыки как он, которые покорно пилют, колют и складывают, и не прокурора, а свою судьбу да старосту проклинают – и присоединился к работающим ребятам.

*******

Староста подошел к избитому пильщику и протянул ему свою паечку хлеба.

– Я брат, тебя изрядно избил… извини меня! Я бил тебя, а имел в виду совсем иного обидчика из Горношории. Однажды меня смертельно обидел «шкодник», да так, что я еле-еле в «бушлат не сыграл», долго не мог тогда я на ноги подняться. Признался бы сразу и я бы тебя простил, я же тебе говорил.

– Растерялся я! Окружили меня… все смеются, а я же понимаю почему, на голове волосы шевелятся, ведь крошек на зубах не было это точно я знал, а о чернилах я не подозревал. А тут как будто против меня весь честной мир взбунтовался, шутка ли? Вот я и оробел, думал: чего они гогочут? В глазах даже зарябило. Ну ничего, заживет.

Вечером когда пришли с работы лесорубы, снова под руководством Толика собрались «жу-жу» на совещание.

– Ты что пятисоточкой сегодня не доволен?.. Так отдал бы ее вон Юре. И вот послушай: я видел таких «духарей» в Горношории!.. И вот что, милые «законнички», разойдитесь по своим местам! И усеки себе, дорогой Толик, мне даны огромные права. Если я их применю, тошно будет, так что давайте дружно жить!

– В брянском лесу тебе серый волк друг! – снова репетует Толик.

Ваня «Баламут» завел грустную песенку:

«Заболеешь, братишка цингою,

И посыпятся зубы твои!

И в больницу тебя не положут,

Потому, что больницы полны…»

На третий день старостования жульё организовало саботаж, никто не принес с объекта работы дров.

– «Господа удавы!» Вы не принесли дровишек!.. Сегодня я организую отопление барака, но если и завтра не принесете с объекта работы дров, то будете спать в холодном бараке, не буду штопать и латать вам заплатки,тогда посмотрим, чей козырь будет старше. А вы, бригадиры куда смотрели? А-а-а?.. Что я вам тоже как бельмо на глазу? Что вам плохо, когда сухими работяги идут на повал? Скажите!.. Я быстро сдам портфель!..

«Сдавай!..» «Катись!..» – «Не воняй здесь!..» – зашумели «жучки».

– Что ты? Что ты?.. Мы довольны тобой! И большинство бригадников так говорит.

– Ну, а раз правильно я вас понял, то прошу принести не только дровишек, но и трехметровых жердей с руку толщиной, желательно березовых. Я хочу устроить в бараке сушилку работягам, понад печками и нарами повесим и сушилка готова.

– А как ты подвесишь?

– Та дырки пробью или просверлю в потолке и крепление готово. Проволоки шестимиллиметровой вон достаточно у трелевщиков.

– Ну ты рационализатор, мы тоже калякали между собой на счет сушилки, а до жердей не могли додуматься! Ну ты голова!

– Да какая там голова, Америка давно уже открыта, просто житейский опыт братцы, так сушили у нас одежду на лесоповале в Горношории. Я же не вчерашний! Ну, а Вовочка что скажет, голова или хвост?.. – подначивает его Павлик.

-Да пошел бы ты, «Сука» в шашлычную!..

У котла при раздаче «баланды» был такой хаос, все лесорубы толпились вокруг котла, при раздаче «косили» «баланду», часто более слабые оставались без законной порции, а кто смел – тот два съел. Это нравилось тем, кто проиграл свой рацион, он умудрялся получать по два и три раза. Приходилось повару следующего дня пожиже разводить «баланду» и рассчитываться кому не хватало. Староста приказал повару раздавать побригадно и соблюдать строго цепочкой очередь, а повару по количеству бригады выдавать порции.

Калькулятор Ваня Козлов живет с бригадиром в отдельной комнатушке. Когда бригады ушли на повал, он позвал к себе в уютное гнездышко старосту и таинственно зашептал:

– Смотрю я на тебя и думаю: смелый ты парень… Колыхни вот эту калькуляцию, посмотри в отчетные ведомости, нам выдают только половину тех продуктов, что выписывают.

– А бригадиры об этом знают? Чего же они молчат?

– Да ты же не маленький, сам понимаешь, скажи и на общие загремишь, а кому охота «доходить»?.. – Так вы решили стрелочника найти? Так я вас понял? – психует Павлик.

– Да ты не кипятись! Ты смелый, правдивый, и тебя я вижу начальник уважает!

– Оказывается, много ты видишь и знаешь? Дорогой Ванечка, у этого смелого, у этого праведника, большой хвост прицеплен. Я не могу от него отделаться. Мне второй срок пахнет. А ты, колыхни! По секрету тебе признаюсь, только из-за этого и согласился старостовать. Понял?..

– Да что тут непонятного, все ясно!

– Вот и отлично, что ты парень сообразительный!

Текли деньки тихо, мирно, спокойно. Есть сушилка, две скамейки, стол между печек. Любители забивать «козла» сделали себе домино, шашки, только лагерное жулье косится на старосту, им не по нутру новые порядки. Но как не следит староста, а Вовке продолжает поступать дань: то пайку, то «баланду» несут – и здесь староста бессилен что-либо предпринять, ведь это же по обоюдному согласию, вмешаешься в дураках останешься.

Через месяц старостования приехал из Яи за Павликом старшина, похожий на гориллу. Начальник лагеря еще до назначения старостой подал рапорт: об избиении пильщика и о том, что охрана отказалась конвоировать неисправимого «Бандюгу». Но начальник лагеря уже передумал отдавать своего верного «Пса», и написал в третью часть объяснительную записку. С ней и уехал надзиратель-великан.

Ночью напролет не спит староста, все думает и передумывает: В нем живет и борется два Павлика. Один думает, как себя оправдать, что он изменил своему убеждению: «В волчью стаю попал – по волчьи и вой!». Он мучается, переживает, не так давно он сам презирал и ненавидел всех лагерных «придурков», а теперь? А другой Павлик говорит, что он делает только хорошее, выгоняя на работу изможденных. Он им жизни спасает: вместо ежедневной трехсоточки и один раз жиденькой «шулюмки», они получают систематически не менее семисотки и два раза в сутки «баланду». Староста чувствует, что его старостование в тягость, он чувствует свою вину перед жульем, которых он безбожно зажал. С другой стороны, он сам любитель поставить на карту. И какое-то упрямство в нем живет и торжествует: «Пайка – это кровь лагерника, – заявляет он, – и ее должен съедать только те, кому она выписана бригадиром».

– Подумаешь, теоретик нашелся! – злится Вовка. – Шел бы к себе в конуру к бригадирам – и не портил бы здесь воздух!

«Я не такой жестокий, как Володя Буханов из Горношории, – все думает и думает во мраке ночи староста. – Стараюсь высушить одежду, обувку. Надо встать, подкинуть дровишек в «сибирячку» и посмотреть, чтоб мокрой одежды не осталось, чтоб шли на повал сухими ребята. Потом надо разбудить помороженных, освобожденных от работы ВОХровским врачом, пусть починают рваную одежду: О горе, горе мне, опять заноют: «Мы освобожденные и не имеешь права, караул! Произвол!» А тем, кто не освобожден, им что легче, что ли?.. Работяги по объявлению старосты повешали на краю нар свое рванье и спокойно спят, надеются, что староста не подведет. По правилу начальник должен выделять людей на ремонт, но он жульничает, а лишенные свободы расплачиваются своими ребрами и журчанием желудка. Надо еще выпросить у этого мародера заактированных простыней или мешков для портянок братве, совсем полунагие ходят на работу. Если бы этот мародер не грабил продуктов у заключенных лесорубов, существование и здесь было бы сносное. Какой позор: вор у вора «баландочку» ворует. Вот это и я понимаю – вор в законе! Ворует, а на свободе, да еще командует тобой… «Стране нужен лес!..». Ах ты, гнида паршивая!.. О-о-о!.. Если б не большой хвост!.. Наплевал бы я на все с девятого этажа и спокойно валил лес. О-о-о… Па-ра-зи-ты!.. Даже этого удовольствия лишили меня! Да-а-а…, брось только старостовать – и новый срок, как из пушки преподнесуть! Что делать?.. – сидит у пылающей печки, рассуждая сам с собой. – Не с кем и посоветоваться… Где вы, мои друзья?.. Митя Дрокин, Нюрочка синеокая… А она тоже хороша, привезла передачу, а ее не приняли в режимную бригаду и даже в свидании отказали, и она крылышки опустила. А теперь за все время только два письмеца прислала. Что же она не знает, посылкой послала бы, назад не вернули бы. Все собирается приехать… Но как сюда в зимнюю пору доберешься? У нее до поезда, сюда от поезда, сюда от поезда больше суток надо топать на своих «вороных». Нет, я прав, что написал: «Не беспокойся дорогая, я живу не плохо по сравнению с другими заключенными». Если бы она знала, что я старостой заделался, презирала бы или нет?..То мелькнет в голове мысль, чтоб не «дойти» до такого состояния, как в Горношории «доходил». – О-о… это была бы настоящая «Хиросима». Но надо остаться жить, чтобы поведать мамаше, самому дорогому человеку на всем белом свете о перенесенных муках в каторжных лагерях. Пройдут годы, настанут дни такие, когда нас оправдают и назовут великомучениками двадцатого столетия. Что же не дают возможность трудом зарабатывать пайку… Проклятый Сериков, это он виноват в моем ухарстве… И не отлупишь, не к лицу старосте этим заниматься. О, проклятая уздечка, надели все же на строптивца, хотя бы уснуть, черт возьми! Не даром говорят: «Чтоб спокойно спать, поступай справедливо и честно днем». Но как?.. Как?.. А может так и надо с этими «шики-брики», за ними нужен надзор и надзор. Брось только староствовать и снова на вред себе будут от работы увиливать, проигрывать всю одежду с себя, к уголовникам не доходит, что только работая на сто процентов, сохранишь себе жизнь». Но это ночные мытарства, ночные муки и страдания, а утром староста становится твердым в своих поступках и распоряжениях как сланце-кварцевый гранит.

******

В марте 1946 года из Яи явилось два вооруженных конвоира за Павликом.

– Тебя вызывают в УРЧ, пришла какая-то бумажонка из Москвы, распишешься и вернешься назад.

«Что за бумага? – думает староста. – Я же никогда в жизни никаких жалоб, никаких кассаций не писал. А может из дому прошение подавали о помиловании? Может срок сократили?» Захватив с собой один чемодан, отправился под конвоем в далекий снежный путь. С Павликом на подводе едет и Ваня-калькулятор для отчета и за продуктами. Почерневший снег лежит еще не тронутый, но солнце дает о себе знать, что идет весна – это не свежий снег, а какой-то рыхлый, напитанный влагой, словно мокрое одеяло, хоть бери да выжимай – и потечет вода.

К той пересыльной деревушке, которая на пути между лесоповалом и Яей, пришли к заходу солнца и вновь пустили ночевать в избу-читальню.

– Давай руки назад, наручники оденем! – говорит конвоир.

– Что такое… – возмутился Павлик. – Я не позволю себе наручники одевать!.. Если вам угодно, можете так убивать! Мне жизнь, копейка! Странное дело, нас двое заключенных, а наручники одному, в честь чего это такое внимание мне?..

– Да калькулятор расконвоированный, мы за него не отвечаем! Никто тебя дурачок не собирается убивать. Но мы же тоже люди, должны же отдохнуть ночью? А от тебя «субчика» всего можно ожидать!.. Ты же такой, что побить нас запросто можешь! Вон на Яе пять «гавриков» не справилось с тобой!

– А как вы вдвоем хотите справиться?.. Там стоял вопрос для меня: «Жизнь или смерть!». Так вот, дорогие мои «укротители» или вернее надзиратели, никуда я не побегу, даже если гнать будете, у меня уже срок на вторую половину перевалил. Я мечтаю отбыть срок и хотя немножечко пожить на воле, я же еще ни граммочки не жил на загадочной свободе и не представляю, как там живут… Вот такие-то колюасы, охраннички мои дорогие! А вообще за мой срок у меня много было благоприятных моментов для побега, но я не дурак, я не побегу!

– А ты давно сидишь?..

– Ха-ха! Да вам вероятно больше моего известно сколько я просидел? Вы же отправляясь сюда от корочки до корочки проштудировали мое дело? Но я знаю, что далеко не убегишь, на каждого заключенного имеется НКВДист и в придачу по надзирателю, а на таких как я, два сразу, я конечно пальцем не буду тыкать! Ха-ха-ха-ха!!!

– Тогда вот что, дорогой, имей сознание, давай хотя бы на одну руку оденем наручники, а второе кольцо прикрепим вон к той гире. Тюрин, неси ее сюда!

– Ну ладно, черт с вами… спите спокойно… Вероятно, за меня дня по три отгулов заработаете. А вообще я не из тех, кто бегает!

– Ага!.. А на Яе с этапа?.. Не ты ли драпал?.. Шестьдесят надзирателей искали и не нашли! Где же ты прятался интересно?

– Так я вам скажу! А вообще, сравнили шило с мылом… Это же было дело в лагере! Какой же это побег?..

Наручники, видать, еще царского происхождения, кованные каким-то кузнецом-умельцем, возможно еще крепостным, замки внутренние, соединительные кольца с контрфорсами. «Да-а-а, – думает Павлик. – Может эти наручники на руках Кармелюка побывали? Их еще хватит на тысячу лет! Сколько же каторжан перевидели, пережили и угробили – эти наручники?.. А теперь мне достались! Достукался Павел Батькович?.. «Великий государственный преступник…»

– Наш начальник Цыганков на политзанятие в пример тебя ставил, говорил: «Не рассматривайте в нем только отрицательные стороны, у него есть и положительные. Ему предложил оперуполномоченный доносить на своих жильцов в бараке, а он ответил: «Я не стукач»! И держали его в стройчасти под усиленным наблюдением десятника, несколько месяцев в режимной бригаде на пол-литровой похлебке, которую и свиньи не будут хлебать, и пятьсот граммов хлеба на сутки – и мы специально наблюдали за ним, – говорит Цыганков, – и он не просился, хотя оперативник говорил ему: «Надумаешь, прийдешь!». Наш начальник Цыганков пари выиграл у опреуполномоченного. Так он нас предупредил: «Смотрите, – говорит, – в целости и сохранности доставьте его на Яю.

– Ну вот мы и нашли общий язык! Снимайте эти оковы капитализма к чертовой бабушке!

– Э-э-э… парень, дудки, переспишь, потом снимем, так будет спокойнее!

– Ну, давайте поспим! Завтра тяжелая дорога предстоит, снег невыносимо тягучий.

Так и проспал Павлик в паре с двухпудовой гирей. Это было в апреле 1946 года. А утром снова двинулись в путь-дорогу.

Павлику ужасно хочется, чтоб бесконечно длилась эта дорога свободы в сибирском просторе снегов.

В «Кобылий двор» прибыли часиков в семь. Конвоиры сдали дежурному пропускбудки подконвойного, а калькулятор свободно повел лошадку на конюшню. Дежурный пропускбудки велел Павлику переспать в своем старом бараке, а утром явиться в комендатуру и встать на учет.

******

ИЗОЛЯТОР ШВЕЙНОЙ ФАБРИКИ.

«За месяц доплывали на работе

Так, что не поднимались после с нар,

Кандея нам давали трое суток.

Потом чтоб не врезали, без шуток

Тащили на руках в стационар…»

Анатолий Клещенко

 

В барак Павлик представился старосте и занял место на ночлег. До отбоя еще порядочно времени и лесоруб по старой привычке побежал к уголовникам. Весело вошел он в барак бравой походкой и по старой памяти зашумел:

– Здорово, братцы, «кролики!..»

В бараке гробовая тишина. Кто взглянул в его сторону, отворачивается. У Павлика, что-то оборвалось внутри. Прошел в бараке, никто не обращает внимания: «Неужели знают о моем старостовании на лесоповале? Но как они узнали?.. Ни один лесоруб не попадал на Яю после моего старостования? – и вдруг голос:

– А-а-а!.. Это староста собственной персоной явился?.. Мое вам с кисточкой!.. – нарушил тишину «Мустафа». – Очень рад вас видеть!.. Братва, прячьтесь под нары, а то он «Куму» сейчас донесение пошлет, кто в карты играет! Сдайте ему карты!..

– А мы за тобой лапоть послали! – шумит кто-то, – Не встречал его по дороге сюда?..

-Не воняй здесь «Псина!» Уходи из барака!..

– Тебе здесь делать нечего, «контра» недобитая!..

– Подумаешь!.. «Законники» нашлись, – иронически говорит Павлик, соображая как отсюда ноги унести без приключений, он ведь убегать не привык. – Тоже мне «шики-брики!» Будут учить, как мне жить! Поутюжьте с моё в лагерях, потом учите!

А ропот усиливается и даже переходит в сумасбродное негодование.

– Корчил там из себя туза козырного!

– Позажимал все наших, «гидра» ползучая!..

– Топай отселе, пока «рога» целы!

Тоже мне «вшивота», вздумали «права качать!» Ну и до свидания!.. Я таких «духарей» видел под нарами в порядочных лагерях!..

Напустив на себя спокойствие, направился к выходу, ожидая с секунды на секунду догоняющего удара какого-то увесистого предмета. Расстояние к ветхим дверям показалось длиннее, чем с лесоповала к Яе. Уже открыл дверь, уже перешагнул порог – наконец закрыл и с огромным напряжением облегченно вздохнул – вытирая холодный пот с лица и лба. Только закрыл дверь, в бараке поднялась такая кутерьма, такой тарарам, что страшно оглянуться назад. «Дела… – соображает Павлик, возвращаясь в барак «болтунов». Ну и наплевать!.. А что, если «дойдут!» – лезет печальная мысль в голову. Тогда меня ждет тяжелая участь гонения, презрения, издевательства – почище чем «рассосётсё» из Горношории».

Вошел в барак «контриков», навстречу идет лучший друг Митя Дрокин.

– С приездом тебя, дружище! – весело улыбаясь протянул он руку. – Какими судьбами?..

– Здорово, парнище! – и крепко-накрепко пожали друг другу руки. – Говорят из Москвы что-то пришло в УРЧ. Пригнали расписываться. Но я удивляюсь, что может прийти? Я ведь никакой жалобы никогда не писал!

– Да-а-а… интересно?.. Ну, что давай по старой памяти на сон грядущий сразимся в шахматишки!

Когда партия перешла в миттельшпиль, повели задушевную беседу два друга.

– Рассказывай, как там на лесоповале, тяжело или нет, какая норма? Как ты там жил? Вообще, выглядишь не плохо. Говорят ты там старостой заделался?..

– О-о-о… И здесь уже знают? Эх, Митя, Митя, как часто я тебя и Нюрочку вспоминал! Где вы, мои задушевные друзья!..» Не с кем было и душу отвести, излить наболевшее, не с кем было и посоветоваться! Кругом уголовники, кругом жулье, так и смотри, чтоб паечку не потянули. Один был «контрик» Кучеренко, помнишь такой мощный, неуклюжий? А как стал бригадиром, нос задрал, там поначалу и про шахматы забыл. Лишь когда я старостой стал – то играли. А до этого боялся со мной «якшаться». Ну, ты знаешь Митя, опять же я сам виноват, наговорил я на себя, что я первым лодырем буду в бригаде, мол: «От работы кони дохнут!» Вот он и избегал меня, чтоб я не попросился к нему под крылышко. Ой, Митя, Митя, мало того, что я здесь натворил, еще и там добавил, голова ты моя два уха, а в голове-то мозгов нет. Доходит ко мне только тогда, когда наделаю сам себе шкоды. Возможно пригнали меня сюда за «довесочком». Там у «Кума» на меня уйма рапортов.

– Говорил я тебе, иди в Слесарную мастерскую, на старое место, не послушал, а у нас и сейчас плохо обстоит дело со шпульным колпачком. Миша, твой сменщик освободился, а новеньких никак не приучат их делать. А сколько ты так, по честному между нами говоря, делал в смену колпачков?

– Митя, это зависит от структуры металла, если хороший металл, то мог шестьдесят штук в смену сделать.

– Да-а… слушай, идет слух, что этап в изоляторе собирают на Дальний восток, строить новый город Жданов.

– Может меня туда и назначили. А в Слесарку мне нельзя, там надо по одной досточке ходить. Это не по мне! Да знаешь, сколько у меня завелось врагов в этом прекрасном лагере? Все уголовники, вся надзорслужба, всем я прилично насолил. А Цыганков, начальник надзорслужбы, как он меня поддержал, как он меня выручил, а теперь я уверен, он разочарован во мне и будет при каждом удобном случае за это мстить, что ошибся во мне. Нет, дорогой мой милый друг, мне край нужно уйти на этап из этого хорошего лагеря, если еще не поздно. Это единственный выход для меня. Да еще эти чудаки Цыганков и оперуполномоченный поспорили на меня, как на подопытного кролика, и оперативник проиграл Цыганкову какое-то крупное пари из-за меня. Ты представляешь, что это значит для меня. Это мне конвоиры по дороге из лесоповала рассказали. Митя, да он же из меня душу вытряхнет! Так-то,дорогой ты мой дружище, друг с большой буквы, спасибо тебе за все. Знаешь такую вот песенку:

«Пройдет весна, настанет лето,

В полях цветочки зацветут.

А мне несчастному бродяге,

Цепями ноги закуют.

Возьмет конвой меня жестокий,

И повезет в далекий край…»

– Ну ты не напускай на себя траур!.. Прорвешься! Ты знаешь, нашли твой склад шпульных колпачков после токарной обработки, в станке, в станине подполья у тебя было. Вот почему ты сдавал по триста процентов, когда хотел? Вот смеху было! Там была почти месячная норма спрятана. А Доколенко говорит: «Ну и артист!». Что-то плохо ты стал играть в шахматишки, дружище, никакого сопротивления с твоей стороны? Вторую партию продуваешь! Это на тебя что-то не похоже?..

– Настроение, Митя, печальное… Зашел я по старой памяти к уголовникам, так меня с треском и улюлюканьем проводили оттуда. А как уважали, я же у них свой был!

– Друг ты мой, милый! Ты с этим омерзительным сбродом не «якшайся!» Я тебе говорю, как лучшему другу. Твоя связь с ними, основная причина твоего ухарства и буянства. Оно тебе не к лицу такое бесшабашное поведение. Смотри как я тихо, спокойно работаю и срок потихоньку продвигается, подрабатываю: то зажигалочку сделаю, то портсигарчик смастерю – и прибавочка к паечке. Изредка посылочку получаю из дома от родителей. Так у меня ведь срок десять лет, не то что у тебя восемь. Получишь лагерную статью, забывай тогда о свободе, здесь и могила твоя! Давай спать ложиться, все равно, я вижу, ты сегодня не одной партии не выиграешь.

– Я с тобой, Митя, согласен, только что я могу с собой поделать? Натура у меня такая паршивая! В общем до завтра, Митя!

Среди ночи поднялся невероятный тарарам в бараке.

– Держи ее!.. Держи!.. – кричит кто-то спросонья.

– Улю-лю-ю-ю!..

– Что украли?..

– Ха-ха-ха!!!

Приоткрыл Павлик спросонья глаза и видит в одной грязной нательной рубашке, смахивающей на комбинацию, бегущую к выходу девку, а вдогонку ей летят один за другим сырые валенки.

– Что случилось Петя?.. Чего воюешь с девкой?..

Обворовала что ли?.. – спрашивает Кныш.

– Да ну ее, замучила! Ломается, ломается, как ржаной пряник! Я и так, я и сяк, а она ни в какую, говорит: «Раз побаловались и будя!» Чего же она приходила, клопов давить что ли?.. Или честной себя поставить после седьмого аборта!

Долго еще после этого не утихали шутки и прибаутки в адрес «ненаглядных цыпочек». Оказывается и в бараке «шептунов» иногда веселятся «сухари».

******

В комендатуре дежурит тот самый старшина-великан, который приезжал за Павликом на лесоповал.

– А староста, собственной персоной явился? Назначили тебя, дорогой, на этап. Отведи его Петров в изолятор, а то это такая птица, что может улететь и явится, когда этап отправим!

– Ни на какой этап я не пойду! Зачем меня обманули? Что в Управление рабочей частью вызывают расписаться? Мой чемодан с собственными вещами остался на лесоповале и полностью постельная принадлежность! Что вы хотите меня промотчиком сделать? Как это все называется?.. А-а-а? Я вас спрашиваю?.. Белая дубленая шуба и прочие «шмутки!..»

– А это что на тебе?..

– Одень, милый, очки – это черная дубленка гражданская, а то белая армейская… личная собственность! А личная собственность законом защищается!

– Да ты, как нэпман!

– Нэпман не нэпман, а все мое без отца нажитое! Да я через день кровную паечку не ел, все копил, а вы хотите обманом отобрать. Что ВОХРовцев нечем одевать?..

В этот миг начальник надзорслужбы приоткрыл дверь собственного кабинета.

– Иванов, зайди ко мне!..

Новый этапник зашел агрессивно настроенный, не ожидая ничего хорошего от предстоящего разговора. У старшего лейтенанта, как и всегда, светятся добротой глаза.

– Садись вон на свободный стул, – у вошедшего мигом гнев куда-то рассеялся. – Слушай меня внимательно! Вещи твои, я распоряжусь – привезут! Сегодня туда поедут за сабакоедами… –

У Павлика мигом пронеслась мысль. – «Калькулятор» – «стукач», больше некому. Это он и уголовникам раззвонил о моем старостовании. У, «гнида» двуличная! Подонок! Как же я выпустил из виду, он же расконвоированный, следовательно, обязательно «стукач», и каждый божий месяц ездил на Яю за продуктами. Как же передать на лесоповал? Да он же, «паскудина», все на меня свалит там на лесоповале. Вот уж верная поговорка: «На кого бог – на того и люди!»

– …Советую тебе не выбрасывай никаких коников! Пойми меня… У оперуполномоченного скопилось на тебя столько разнообразных дел, что на три срока хватит. Тебя спасло только одно то, что ты навел порядок на лесоповале. Иди!!! Собирайся в изолятор, там скучать не будешь, там уже сидят в ожидании этапа злостные рецидивисты. Короче говоря, постарайся свои последние дни на Яе вести тихо и незаметно, что ты существуешь. Особенно не избивай никого, не твори самосудов! Надеюсь на твою выдержку, самостоятельность и на твой разум! Через два часа, чтоб был на месте. Давай жми! Думаю с «Марухами» не будешь прощаться – это не в твоих интересах! Кстати как там твоя «бабка?..»

– Освободилась она, гражданин начальник.

– Ну-у, будь здоров и не кашляй!..

– Спасибо за совет начальник! И вообще за все большущее вам спасибо! Будьте здоровы!..

«Наконец-то я его раскусил, – шагая в барак, рассуждает этапник. – Доброта его – это тактика его работы, он воображает, что таким подходом к заключенным превосходит остальных своих сослуживцев по работе. Возможно оно и так… иной бы и поверил заключенному, да ещё такому, который дикие номера выкидывает – и отправил бы под усиленным надзором в изолятор, а он уверен, что сам пойду туда, да еще через два часа».

В изолятор уже собрано человек пятнадцать мужчин в одной огромной камере и десятка два девчат. Камеры смотрят друг на друга своими открытыми дверями. Девчата, собранные на этап за плохое поведение и воровство. Особенно строго за хищение государственной собственности на фабрике.

Среди этапниц старая знакомая, режимница Зина.

– Павличок, а тебя и лесоповал не берет, каким ты был, таким и остался, даже пополнел и посвежел… А этап то на север собирают, мой ненаглядный милочок… – восторженно лепечет Зина.

– Чему же ты, дуреха, радуешься?..

– А там нашего брата мало, не жизнь будет, а малина! Пока не отказываю, не теряйся! Пользуйся моей девичьей красотой, а там знаешь:

«Начальнику надо дать,

Помощнику тоже…

А ты бортиком пройдешь!..»

– Зинуха, ты тоже в режимной полгода, а в форме держишься, если не секрет, дай мне рецептик от «доходиловки!»

– Какой тебе еще рецептик? Ты и так, дай боже! Ну, какой здесь секрет? Я ежемесячно получаю от «милых сухариков своих родителей!» Ха-ха-ха!!! На фабрике я работала кладовщицей, я же технически грамотная, отпускала обмундирование на фронт. А там никакой ревизии, никакого контроля за мной не было. Из охраны кому не лень, тот только у меня не брал. А чего они берут, и я не терялась. Одному снабженцу-жулику майору НКВДисту за бесценок отпускала всегда лишний тюк-два обмундирования, вот и накопила несколько тысчонок и позашивала в нескольких местах от надзирателей и «шмонов». Во время свидания с мамашей, передала ей пять тысяч рублей, так, что там есть на что передачи носить. Даже на фабрике у склада есть зарыто пять тысяч рублей. Но все равно никому не признаюсь где они, пусть лучше сгниют.

– Майор – жулик, а ты жулька! – смеется Павлик со своей подружкой.

– Не мешай, Павличок врать, одному только тебе открываюсь, как на исповеди. Вот как я тебя люблю, мой ты ненаглядный соколик, а я же еще ни разу тебя не поцеловала, ну держись, я к тебе доберусь! К сожалению, меня разоблачили как расхитительницу – и вот я клопов угощаю своей кровью ужу несколько месяцев. Я же не человек, а заключенная, мне и бог велел воровать. Нормально кормили бы и грамма не тронула бы! Но запас не безграничен, сначала я ежедневно прикупала по две паечки, а сейчас уже «тити-мити! подходят к концу. Это благодаря такому лагерю, где не «шмонают» как следует, я продержалась полгода в режимке, вот тебе рецептик.

– Так вот почему тебя в режимке бессрочно маринуют, а я думал, за твои похождения в мужской барак?

– Какие похождения? Какие похождения? Тебе наговорят! «Кум» сказал: «Чтоб тебя не судить за «Расхищение государственной собственности», притом по военной статье, промаринуем мы тебя в режимной бригаде до первого этапа». Он был уверен, что я невинная овечка, я дурочкой прикинулась. Вот такие-то бублики, миленький Павличок. Здесь в этом проклятущем «Кобыльем дворе», мужчинам лафа, на какую показал, та и идет с ним, а нам каково? Полно «красючек», которые еще и сами кормят своих «утешителей», чтоб поиметь удовольствие… Павли-чок!.. Ми-лень-кий! Род-нень-кий!.. Может мы в последний раз встречаемся с тобой вот так… Пойдем в пустую камеру «побалуемся», ну чем я плохая?.. Посмотри на меня, соколик!..

– Да не плохая ты, Зинуха! Даже в жены взял бы тебя! Ух, каких бы ты богатырей мне нарожала, ты при здоровье, я тоже! Но о тебе плохая слава же по лагерю идет!

– Ой, соколик, как обидно от тебя такое слушать, любимый ты мой «Котик». Там в двенадцатом бараке, куда я ходила, один «Кашалот», ну чистый зеленый «Крокодил» всю «дорогу» приставал ко мне, ну я отказывала «Горилле», вот он и конфузил меня. Я к Грише, а он с доносом в комендатуру, я к Грише, а он к надзирателям. Я говорила Грише, чтоб он проучил этого «Кашалота», а он отвечал мне, нюня чертова: «Буду я из-за «бабы» бузу поднимать, да меня засмеют!» Это тот «Кашалот» и пустил по лагерю слух, что меня в очередь пропускают. Одному я была верна, но он освободился, так-то миленький, пригоженький, буза все это на постном масле! Я, Павличок, давно с мужчинами не была! Ты же знаешь, я же в режимной «всю дорогу», а здесь одни старики, да «фитили», не с кем здесь грешить, да разве это грех? Это жизненная необходимость! Павличок, я никогда в жизни никого не просила, а тебя прошу, идем в пустую камеру!.. Да ты мне по ночам снишься, милый соколик!

«Да, – думает Павлик, – вот скоро угонят за тридевятое царство снега и пурги и запевай, Павел Иванович, возможно там «Деревянный костюмчик» приоденут!»

– Пойдем, Зинуля, сообразим что-нибудь.

У каждого богатого этапника имеются по два чемодана или солидный вещевой мешок, набитый вещами и продуктами. В этот же день вбросили в камеры изрядное пополнение. Среди них Стравинский-пекарь и Андрей-горношорец, который кинулся в атаку на Павлика:

– А-а-а!.. И староста здесь?..

– Да, здесь! А что, плюх подбросить?.. Так я могу! Я за это дорого не беру! Мало тебе тогда в комендатуре перепало? Вспомнил?.. А меня-то не тронули! Так вот, усеки своим «кумпалом», какая между нами разница? – отпарировал староста наскок уголовника.

– Ну, ну-у!.. Потише на поворотах со своими «рогами», на этап идем! Учти это, милок!..

– А ты учти, что меня два надзирателя боялись конвоировать с лесоповала. Обманом меня пригнали сюда, говорили, что из Москвы что-то пришло в УРЧ и надо расписаться. Я оставил там большинство своих вещей и ушел с одним чемоданом…

– Когда я сидел по второму сроку в Новосибирской пересылке, у нас был такой случай, наподобие твоего, – говорит Гуров Игорь. – Собрали этап на Колыму. Один «законник», не помню его фамилию, чтоб не соврать, кличка у него «Тузик» была. Он дал слово «вора»: «Не пойду на этап!» – и что вы думали, он учудил?.. Начали вызывать из камеры по картотеке, и когда подошла очередь к нему, он закопался в своих «шмутках», «Не готов!..» – шумит он. Его карточку переложили под низ и продолжили вызывать следующих этапников. Когда же дошла очередь к нему последнему, он стал на верхних нарах во весь рост, в руках у него оказался колун: «Не подходи, «фараоны»!» – закричал он дерзким голосом. – Зарублю!.. Меня обманом сюда привезли, а «шмутки» мои в лагере остались!.. Это произвол!.. Не пойду на этап без своих собственных вещей!..» Принялись его пугать пистолетом, а он шумит: «Стреляйте, «Опричники!..» Направили собаку, не помогает, а отпустить с повода боятся, чтоб не зарубил! Для них собака дороже, чем какой-то задрыпанный «зэкашка». Уж больно хорошую позицию он занял, он на верху, а «укротители» снизу. И что вы думаете, они придумали?.. Вызвали пожарную машину, разбили стекло в маленьком решетчатом окошке, закрыли дверь в камере и направили внутрь струю холодной воды. Что там, братцы, творилось?.. Как открыли дверь – в душу, в кровь, мать честная!.. Стены мокрые, штукатурка по полу киснет, он весь с ног до головы мокрый. Мамочка родная… «Выходи!..» – командует начальник караула, а он свое: «Отдайте мои личные вещи, тогда пойду на этап!» Да и как ему было уже идти? Весь мокрый, а морозик на улице был подходящий – и до станции не дошел бы, в кочерыжку превратился бы. Так и ушли мы без него.

– Так ты что, мне предлагаешь повторить такой трюк? Нет, извини, подвинься, за мной давно срок плачет в этом лагере и я с радостью уйду на этап без оглядки и без «шмуток», не только на Север, но и к черту в зубы, спрятать свой хвост. А «шмутки», сколько я наживал за свой длинный срок и сколько их пропало? Ужас!..

– Да куда тебе выбрасовать такие номера – это ведь «Законник» прогастролировал, а «контрикам» это не доступно!

– Не заведешь меня, дорогой!

******

На лесоповале «жу-жу» уже успели разделить между собой вещи. С трудом собрали половину при помощи бригадиров и начальника лагеря: шуба, новенький костюм, три американские рубашки с хвостиками и «правилками» – исчезли.

С прибытием собаководов этап в количестве полсотни мужчин и женщин полностью в сборе и готов к отправке. Уже отобрали постельную принадлежность и валенки.

Мужчины по вечерам романы рассказывают. У девчат романы не в моде, им подавай живого Романа с поцелуями. Они раз зараз заглядывают в двери мужской камеры, напрашиваются на близкое сношение: «А вот тот, средний «симпопончик» неплохой, с ним можно и «шашлык» попарить!» – и удаляется, заливаясь смехом. За ней вторая подкрадывается и прелестным голосочком зовет: «Эй, мальчики, не теряйтесь пока есть возможность, на Колыме:

«Коль поспешишь,

То в результате ты получишь шиш!..»

– Закройте «Кобылицы гулящие» дверь! – возмущается суровый боцман Стравинский, которому жена изменила и со своим «хохарём» посадила его как «врага народа», вот он и злится на всех «Телок», как он их поносит.

-Разве же можно так, уважаемый боцман? – говорит уголовник Андрей, покоритель дамских сердец. – Женщина она хрупкая как хрусталь, нельзя с ними так обращаться! Ты возьми к примеру петуха, замечал, как он курочку обхаживает? – Стравинский молчит, а Андрей продолжает инструктировать. – Сначала позовет: «Кур-кур-кур-кур!!!» И клювом что-то для виду долбит около себя, она подойдет, а он ей что-то на ушко по-куриному шепчет: вероятно как в опере: «Я вас люблю и вы поверьте!..». А потом кругом нее на одной ноге: «Кр-р-кр-р-кр-р-р!!! Одно крыло прижмет, а второе веером распустит, тут тебе курочка и тает, а петушок зря время не теряет, только курочка от удовольствия присядет, а петух насядет и свое удовольствие справляет. Вот и вся петушиная хитрость. Вот так-то, дорогой старшина, и женщины любят ласку. Прижмешь ее, она тает, говорит: «Я твоя навеки!» Конечно, пока удовольствие получит. А ты как заорешь: «Закройте «Кобылицы» дверь!..»

– Ты бы еще крикнул: «Построится по две в ряд! И Ать-два! Ать-два! Кругом!..» – говорит Игорь Гуров.

– Конечно от такого подхода любая будет рожки наставлять и убегать за тридевятое царство.

Стравинский, который все время молчал, не выдержал, вырыгнул из себя каскад морских терминов.

У-у-у… бимсы, топы, реи, мачты, кнехты! Попались бы вы мне в Совгавани, я бы вас научил палубу драить под носовой платочек!..

И вся камера грянула таким смехом, что и голод на время позабыли, а девчата группами стали заглядывать, что же там происходит такое смешное у мужчин.

******

Перед отбоем Павлик заглянул в женскую камеру. А девчата, как на подбор подобраны на этап. Особенно на верхних нарах, одна красивее другой, как цветущие маковки в цветнике, полунагие, а иные совсем в чем мать родила. Увидели Павлика и подняли такой концерт, что даже мурашки забегали под кожей: та свои красивые, словно выточенные на станке, ножки задирает: «Сюда, сюда, миленький!.. Я первая заявку даю!..». Та свои стройные сиськи выставляет напоказ: «Набирайся сеансу, «Котик!..» – «Да, – думает Павлик, – попадись таким нахальным – не выпустят». Вспомнил, в «Кобыльем дворе» однажды после кинокартины встретили киномеханика «Кобылицы», схватили и опомниться не успел как очутился в пустом бараке – и насиловали его до тех пор, пока в тряпку превратили. И здесь никто из девчат не возмущается, хотя бы одна пикнула: «Закрой дверь!.. Мы нагие!.. Мы спать ложимся!», – а они наоборот:

– Иди ко мне, мой ненаглядный! – щемящим голосочком зовет лет семнадцати дитя. – Иди, пошутим, миленький, с тобой! – сама ребенок, а манит пальчиком Павлика, как юнца.

Смотрит Павлик на пышную розочку и нет сил отвести глаза от этой неземной красоты. Она сознает свое превосходство над своими подружками и сидит между ними, ни чуточки не стесняясь своей наготы. Даже, наоборот, старается выпятить на показ свои прелести, смотрите, мол, какая я красивая. Она уверена, что Павлик ослеплен ее нагой красотой и вот-вот пригласит в пустую камеру. Оно так и было бы, но вышла Зиночка и грудью пошла в атаку на своего дружка, и оттерла его в угол коридора.

– Иди, иди, а то ослепнешь! – молящим голосом ревниво упрашивает она. – Что же ты, соколик ненаглядный, меня избегаешь, а на других глаза пялишь? Аль не угодила тот раз?..

– Все в порядке, Зина! Только ты же знаешь, нас ждет изнурительный этап, вот и надо силы беречь. Я же бывал на этапах, знаю почем фунт лиха.

– Ну и дружок! Меня избегаешь, калории копишь, а на молодят глядишь? И калорий не жаль?..

– А что, нельзя посмотреть? У нас, Зинуля, равноправие мужчин с женщинами! Вы заглядываете к нам, а я к вам, вот и квиты.

– А когда ты видел, чтобы я заглядывала?..

– Ну, не ты, так другие!.. Зиночка, а что это за ландыш голенькая, на верхотуре окружена ровесницами?

– О-о-о…, нашел ландыш? Ха-ха! Да чего ты на нее рот раскрыл?.. – с женской ненавистью злится Зина. – Это же «Шоколадница», та, что ты показываешь, в кабаре выступала нагой перед эсесовцами, а после выступления подседала к этим завоевателям за столик и лакала вино и служила платной подстилкой им. Два месяца назад из Запада пригнали этих «христопродажных тёлок», так называемых «Шоколадниц». То вся капелла, что гурьбой сидят, молодые да ранние имеют от пятнадцати до двадцати пяти лет сроку, а ты рот раскрыл и уши развесил! Пойдем, Павлик, лучше побалуемся! И еще прошу, миленький, не оскорбляй мое женское самолюбие, не лезь к этой «Шоколаднице», если только поимеешь с ней дело, я буду тебя век проклинать! А если не изменишь мне, хотя бы здесь на глазах, буду век вспоминать, как верного друга.

******

Уже в изоляторе дежурят надзиратели, но они не притесняют этапников, проводят время в дежурке.

В первой декаде апреля после генеральной проверки, этапников привели к железнодорожной станции Яя. Поздней ночью подошел поезд с длинным составом красных вагонов с решетчатыми маленькими окошками из колючей проволоки и жестоким железнодорожным конвоем. В один из вагонов, где уже разместились пятьдесят человек, после нудной проверки и изнурительного обыска втолкали в вагон и яйский этап. Отобрали бритвы, котелки, металлические ложки, иголки, а чемоданы тут же поломали на дрова.

Паровоз пыхтя могучими огненными мехами, спуская раз за разом сизый пар, всматривается своими блестящими яркими фарами – туда на Дальний Восток.

******

В ТЕЛЯЧЬИХ ВАГОНАХ

«Ты не пришла провожать,

Поезд не стал тебя ждать.

С детства знакомый перрон,

Больше тебя нет на нем…»

Закрыли конвоиры за яйским этапом дверь. Поезд тронулся, настукивая мелодию: «Трах-пих, трах-пих, вот-так, вот-так, и вот-так, и вот-так!!!»

«Стук монотонных колес,

Будет мне петь до зари.

Песню утраченных грез,

Песню о нашей любви…»

По обе стороны вагона пристроены двухъярусные нары, посредине печка «буржуйка», на полу маленькое отверстие, оббитое крепкой толстой жестью. На верхних нарах расположился «цвет» и «полуцвет» иного лагерного этапа. Сразу же за месть поднялась кутерьма.

– Так, братцы, не пойдет, что это вы все нары позанимали?.. Распределим по «Жигански!» Одна сторона вашему лагерю, а вторая нашему! Ну-ка, очистить эту сторону!..

Командует Павлик, поддерживаемый не только «контриками», но и уголовниками яйского этапа, никому же не охота лезть под нары. Лишь только Жаворонков Толик зло косится на этого «контрика», кипит в его душонке жгучая обида за произвол на лесоповале, творимый старостой, и за донос о собачке, он уверен, что о собачке «стукнул» «Куму» староста, так его калькулятор информировал.

А гордый Павлик не желает оправдываться перед каждым «фитилем». Но Толик одинок и не может ничего серьезного предпринять против этого «Борова». За свой долгий срок Павлик впервые организовал так, что «контрики» командуют уголовниками в вагоне и заняли верхотуру, а яйские «бытовики» нижние, остальные «шики-брики» обоих этапов разместились под нарами и на полу вагона. А поближе к печке, чуть не с боем захватывают место.

Кроме десятка стаканов табаку, Павлик ничего из еды в запас не имеет. И с первого же дня голод напоминает о себе. Валяясь часами на нарах, упершись взором в потолок вагона, он думает и думает о своей свободе: «Голова ты моя раздурная, до чего ты меня довела?..» А колеса вагона беспрерывно напевают монотонную мелодию: «Трах-тах, трах-тах!.. Вот-так, вот-так!..»

«Долго я буду в пути,

Буду вдали от тебя.

Разве так можно найти,

Счастье, родная моя?..»

После Нюры была уже и Зина, но это было что-то временное, а Нюру он не может забыть.

Мчится по необъятным просторам Сибири длинный красный необычный эшелон, то окунется в хвойные, зеленые бесконечные леса, то вынырнет на равнинные просторы. На крышах вагонов прикрепленные пулеметы системы «Максим», во всех тамбурах вооруженная охрана. Что же так зорко охраняют солдаты в красных погонах войск НКВДе?.. Это собранные для отправки на Север со всех лагерей Сибири сливки преступного мира. Иногда обгоняют такие же эшелоны с красными вагонами заключенных, это везут из Европы власовцев, бендеровцев, изменников Родины и «Шоколадниц», им почему-то зеленый свет на всех станциях.

Прощай, любимая Нюрочка, прощай навсегда! Стало быть не судьба нам идти рядом по жизни, милая моя, хорошая!

А поезд все мчится и мчится, разрезая ту зимнюю мглу, минуя села и города: «Трах-пих, трах-пих! Вот-так, вот-так!..» Почему так тревожно и томительно в душе Павлика? Что же ждет впереди эту забубенную головушку?..

Когда на остановке вбросили пайку и «баланду», а так же кадку с водой и ящик угля, самозванец староста с первого этапа принялся по старой привычке раздавать «баланду» в первую очередь своей «шпане» направо и налево, а остальным изможденным наливает по полчерпака.

– Э-э-э… ты-ы… «Остап Бендер!» Так дело не пойдет!.. А ну быстро, давай сюда черпак! – отнял Павлик пол-литровое мерило у наглого раздатчика. – Я тебе потасую здесь, это тебе не колода карт, а «шулюмка»!

– Становись, Павлик, раздавай! – басит Стравинский.

– Нет братцы, старостой будет Володя Пивоваров, дорогой, торжественно вручаю тебе это мерило.

«Фитили» шумят «Правильно!..» А «духари» грозят, они уже объединились в одну «капеллу». Андрей, Минин, Толик, Гуров перешли на другую сторону, (рыбак рыбака видит издалека). Образовалось две враждующих группировки в вагоне. «Контриков» группа помощнее и уголовники ретировались перед ними, не заводят шумных баталий. Во время стоянки поезда они ведут перекличку с соседним вагоном. В заднем пульмане находятся «законники», их слышно по жаргону.

– Что там у вас в вагоне, есть что «похавать?..»

– О-о-о… У нас «Бобры» едут!..

– Ну вы там «охмуряетесь?..»

– Здесь такие «Бакланы» собрались, что «непроханже!»

– Передайте приветик их уважаемым сухарикам от нашей прабабушки и от волчьей стаи брянских и гомельских лесов! Ха-ха-ха-ха!!!

******

Один раз в сутки с грохотом открывают дверь, шустро вскакивает человек десять конвоиров в вагон, в руках у них деревянные молотки. Заключенные с молниеносной быстротой ланей соскакивают с нар, из-под нар – станут и ждут та и другая сторона вагона. Старший конвоир показывает взмахом руки в какую сторону вагона нужно перебежать сквозь выстроенную цепь конвоиров посреди вагона. Бегущих этапников избивают увесистым градом деревянных молотков.

Среди конвоиров выделяется вандализмом рыжий заводила. Ежедневно он затевает какое-то новое кощунство и глумление над беззащитными отверженными. Этот варвар вероятно и ночью не спит, разрабатывает каскад мерзких трюков. Проверяют одну сторону вагона и перегоняют всех в противоположную сторону, барабаня молотками. После поверки начинается развлечение. Это представление зависит от стоянки поезда.

– Какие у вас срока? – спрашивает ехидный рыжий.

– Двадцать пять лет! – кричит «Чума» с первого этапа.

– Кто это ска-зал?.. Два-дцать пять лет?.. – выламывается рыжий садист.

Конвоиры смотрят на заводилу, ожидая коварной потехи.

– Так кто сказал двадцать пять лет? – раздражительно каркает рыжий.

Втянув голову в плечи, вся сотня замерла, прижавшись друг к другу плотным комом.

-…Ты сказал? – показывает он на Стравинского рыжим пальцем, обросшим рыжим волосом, как и вся конопатая рука.

– Не не я!..

– Выходи сюда, тварь неумытая! Мы тебя выведем на чистую воду, мы тебя умоем в Каспийском море, ракушник берегового плаванья

– «Ха-ха-ха!!! Хи-хи-хи!!!» – «Ой, умираю, хо-хо-хо!!!» – веселятся конвоиры.

Шагнул Стравинский своим строевым шагом, и еще сильнее стали смеяться дурносмехи.

– Ты сказал? – показывает заводила на Володю.

– Подай светик голосочек, мяукни!

И снова все конвоиры захохотали.

– Я ничего не говорил, гражданин начальник! – трусливо бормочет Володя.

– Выходи сюда! Суд вынесет справедливый и окончательный приговор, который обжалованию не подлежит!

Володя покорно стал около Стравинского.

– И ты, морда, выходи! – ткнул заводила пальцем на Павлика.

Все вызванные ждут самосуда. Конвоиры организовали коридор, как муштровали солдат при царском строе.

– Ты пытался обмануть и завести в заблуждение славный и бдительный конвой?.. – спрашивает рыжий Володю.

– Нет, гражданин начальник, это не я! Вот ей-богу, не я! – чуть не плачет Володя.

– Ну брысь отселева!.. – топнул он ногой.

И Володя побежал шустро сквозь строй «штурмовиков», а они – каждый старается побольше нанести ударов «волшебным молотком», испытывая неповторимое блаженство. Каждый каркает: «Не ври конвою!» – «Не нарушай порядок, установленный вашим уважаемым дорожным конвоем!» – «Хи-хи-хи!!!» – «Не болтай зря!» – «Прежде чем болтать, подумай, что глаголешь!..» – «Мы вас научим конвоиров любить и почитать!» – «Ха-ха-ха!!!»

– Это ты сказал? – допрашивает рыжий Стравинского.

– Я не мог такую глупость произнести! – чеканит каждое слово боцман.

Конвоиры хором захохотали от его басистого голоса.

– Давай его сюда! – каркает конвоир.

– По морским ракушкам огонь!

– По корме пли!

– По шкиперу право, лево!.. Хи-хи-хи!!!

Стравинского избивают, а он даже не уклоняется от ударов, гордо проходит барабанный бой «укротителей».

«Чтоб вам отразилось на ваших ребрах». – думает, поджидая своей очереди Павлик.

– Так это же ты говорил, а мы невинных из-за тебя наказали? В заблуждение заводишь честный и справедливый конвой?.. - ехидно допрашивает последнего невинного виновника.

– Я не говорил!

В противных колючих глазах своей жертвы рыжешерстый читает безумную ненависть и презрение к себе – и это его очень бесит.

– Он, он!.. Я его по голосу узнал! У нас такой номер не пройдет, мы в один момент разоблачим! Это войска органов НКВДе, а не какие-то там задрыпанные ракушники! – лицемерно заявляет рыжий вандал, показывая на избитого Стравинского.

– Давай его сюда! – прорычал кто-то около вагона.

– Из вагона его, из вагона!.. Мы его научим пяткой сморкаться!.. – Не успел Павлик опомниться, конвоиры накинулись на него, как каркающие вороны и безо всякого сопротивления мигом вышвырнули из вагона.

Падая, он заметил во мгле тумана столпившихся у вагона конвоиров. «Этим не досталось билетов в цирковой партер, из-за кулис наблюдают представление» – думает штрафник. Упал он лицом к длинному составу и на мгновение потерял своих «опекунов» из виду. Приподнимаясь, он рассмотрел под собой притоптанный солдатскими сапогами почерневший под солнечными лучами апрельский снежок. Со всех сторон его окружил лес солдатских сапог, не давая свалиться с насыпи. Поезд пыхтя стоит у семафора на подходе к какой-то одинокой станции. Вдали сквозь туман просматривается роща с голыми кронами деревьев. Павлик шустро вскочил на ноги, не соображая, что же делать дальше. В этот миг услышал злой рык собаки и грозный голос: «Садись!..» Павлик присел на корточки и увидел рядом около себя большую псину и собаковода, держащего на поводу эту «образину». Собаковод моментально направил пса на «подопытного кролика», командуя: «Ату!..» – «Ату!..» Огромная псина накинулась на сидящего на цыпочках, выставив зубы как настоящие клыки. Павлик для устойчивости присел на пятки, защищая лицо, сунул навстречу огромной разинутой пасти локоть. Клочья ваты с новой телогрейки полетели в разные стороны, подхваченные зябким поддувающим из-под вагона ветерком: «Так вот где погибель моя!» – мелькнула мысль в голове истязаемого. А собаковод рад, что добрался к своей жертве, продолжает тренировать своего волкодава. С перепугу Павлику слышится не «Ату!..» – «Ату!..», а «Фат!..», «Фат!..» Вновь и вновь летят клочья с рукава телогрейки в разные стороны от зубастой псины. Рядом стоят вооруженные конвоиры и неудержимо заливаются злорадным смехом. Чуть в стороне стоит дорожная обслуга с двумя кадками и двумя ящиками, им ни чуточки не смешно… «Хотя бы один «укротитель» имел каплю человечества, хотя бы одно словечко сказал в защиту. Им веселье, а мне похуже, чем в аду. Накинуться бы на эту псину в последнюю смертную схватку. Да-а!.. Если б один на один… но вон рядом вооруженные «жандармы», стоят с наганами да винтовками наготове, не равны силы. Ведь один в поле не воин, в один момент ухлопают и спишут: «При попытке к побегу». А собака порвала рукав и к рубашке добралась. Павлик упал лицом вниз: «Может не убьют, хотя лицо останется целое, а спину пусть грызет! Были б кости, а мясо нарастет». Не знал Павлик, что собак тренируют только одежду терзать, а тело она не тронет. Собака принялась наводить «марофет» на спине. В это время повыпрыгивали, как козлы, один за другим «укротители» из вагонов.

– Отставить собаку!.. – и тут задиристо командует рыжий заводило. – Теперь он нам признается, как на Лубянке. Ты кричал двадцать пять лет?.. Нас не проведешь!..  Вы все старые лагерники, тогда по двадцать пять лет давали только «троцкистам», а сейчас бендеровцам, а вы бандюги!

Павлик изрядно струсил, «кокнут» и концы тебе бывший краснофлотец, ведь у дорожного конвоя безграничные права – это ведь хищники в образе человека.

– Я не кричал и не знаю, кто кричал, я стоял спиной к тому, кто кричал.

– Ну ладно, на этот раз я тебя прощаю! – издевается рыжий. – Лезь в вагон, «Баклан» оборванный!

Павлик поднялся, но не успел схватиться рукой за переносную металлическую лестницу, как посыпался град ударов. Каждый конвоир пытается достать, кто молотком, кто кулаком, а кто носком сапог пинает. Собака тоже не желает отставать от двуногих собак, нетерпеливо рвется с повода собаковода. Павлик рухнул на притоптанный снег, спасаясь от увесистых ударов: «Собаку давай! Собаку!.. Пусть она его еще пощекочет!..» Павлик в невероятном порыве, такие рывки вероятно бывают только у чемпионов мира, когда они идут на побитие мировых рекордов, под шрапнелью ударов вскочил в вагон, под свист, тюканье и улюлюканье и злорадный хохот своих «воспитателей». Быстро подали кадки и ящики и с грохотом закрыли дверь вагона. Раздался протяжный гудок паровоза. Эшелон, постукивая буферами, тронулся в путь: «Ну, – думает Павлик, – еще одна смерть мимо проскочила!»

С диким ужасом смотрят все заключенные на жуткий облик оборванца, с синими подтеками под глазами.

– Ну-у… братцы, возвратился с того света!..

Андрей-уголовник набросился на «Чуму».

-Что тебе «Лунатик» язык оторвать? Чтоб он не глаголил понапрасну, что он мешает тебе? Так сдай в каптерку на хранение. Ты знаешь, «Чума» неумытая, что мы с ним с Горношории «конаем» срок?..

– У, бычок сопатый! – кричит Стравинский, у которого тоже уйма синяков. – Суешь свой нос, а потом в кусты прячешься?..

Все прекрасно понимают, что такая участь могла постигнуть любого лишенного гражданства. Некоторые принялись колошматить провинившегося.

Кончайте самосуд ребятки, он не виноват! Подал голос «битый» Гуров. Конвоирам нужна была увеселительная дорожная разрядка, вот они и нашли повод придраться. Они с таким же успехом могли сказать, что вот у Володи пуговица неаккуратно пришита и «перепустили» бы всех подряд… Короче… Володя, начинай «веселую минуту».

– Шуруй Володя!

– Черпай со дна пожиже!..

Разговоров много, процедили сквозь зубы «баланду» и паечку вмиг.

– И на тебя нашлись «укротители»? Ха-ха-ха-ха!!! – торжествует Толик. – Это тебе не в «Кобыльем дворе гулять!» Ах, как разукрасили?.. Ну, как крепенько дрейфил?..

После такого переплета, Павлику кажется и Толик другом, и он чистосердечно ответил:

-Да, Толик, думал, что пустят в расход! – и обратился к соседям Володе и Стравинскому. – Сижу на цыпочках у вагона , собака кромсает вату, а я думаю: «Зачем я, дуралей поддался вышвырнуть себя из вагона, побили б там и отпустили, а теперь «концы», ухлопают и «спишут»«. Ничего, братцы, бывает и хуже.

*******

Проходят дни за днями, под стук колес остаются позади за шпалами шпалы, за километрами километры, поезд упрямо движется к Дальнему Востоку.

– Иди по маленькой «потретим», что-нибудь, на что-нибудь! – приглашает Павлика Гаврик, богатый приличными «тряпками».

– Да я и играть не умею! Ты меня сразу в усмерть уделаешь. А они у тебя не «кованные»? – махнул Павлик на колоду стареньких карт. – Дай я посмотрю. – Просматривая, незаметно сжал валета бубнового со всех сторон.

Гаврик поставил темно-синий костюм, а Павлик черную гражданскую шубу. «Весна идет, лишний балласт(?) на лето».

Гаврик настырно произнес:

– Десять по «кущу!..»

Павлик не спеша перевернул колоду, сделал выдержку на первой карте и принялся отчетливо метать: «Нам! Вам! Нам!»

– Что ты колхозную корову доишь, что ли?.. – нервничает Гаврик.

– А куда ты спешишь? Дорога длинная, успеешь еще проиграть, а то скажешь «заметываю!»

Карта, поставленная Гавриком для гадания, вышла нечетной.

– Вот видишь, а ты спешил куда-то? – выводит из нормальной колеи Павлик Гаврика.

Психита тоже большую роль играет. Прошло двадцать-тридцать минут и Гаврик проиграл костюм.

– Ну вот «милорд», а ты спешил, прошу уплатить!

– Подумаешь, «тряпки» не видал? Иди, второй поставлю!

– Я больше не буду играть!

– Да с кем ты связался?.. Он же старостой на лесоповале был! – репетует Толик.

– Ты смотри!.. Мексику открыл! Вот таких чертей, как ты, глушил. Возможно ты бы давным-давно «дуба врезал». Ты же на трехсоточке «всю дорогу ехал» до тех пор, пока я старостой не стал, а как стал, какую ты паечку получал? Молчишь?.. Не слышу ответа?.. Так топай отсюда, «вшивота», пока я в роль не вошел! У тебя же нечего поставить на карту? И так всю «дорогу» сколько я тебя знаю, и в режимной «плыл». А что же ты «рогатик» в «цветные» прешь?

Толик видит, что силы не равны, отошел в сторону, бормоча себе под нос: «Попадешь между ворья, за все ответишь, одену я тот костюмчик».

– Не оскорби! – просится Гаврик. – Дай возможность «отмазыться!»

– Ладно, иди! И учти я больше вообще не играю! Нам «контрикам» не положено играть! Правда Толик?..

Имея в запасе выигранный костюм, Павлик смело начал давить на паникующего соперника по крупной и буквально через несколько минут выиграл и второй костюм и решительно заявил:

– Игры больше не будет! Прешь в «цветные», а сам даже простеньких трюков не замечаешь!

– Да я же надеялся на тебя, что ты «контра» чесняга!

– А где ты в картах видел честь?..

– Иди сапоги шевровые поставлю, совсем новые!

– Нет дорогой, я завязал!

– Ну закури хотя, да «сорок» оставь! Хотел я тебя подзавести, да к табачку твоему подобраться, не получилось, черт возьми!

– Я закурю и «сорок» оставлю, но предупреждаю, Толику с этой закрутки ни-ни! На и тебе, Андрюха, на самостоятельную закруточку, мой старый однополчанин! Закури, Андрюха, жизнь получшает! Я вижу, ты против меня никогда не выступаешь, а знаешь меня с времен: «Рассосётся, разомнётсё, так пройдё!»

– Не напоминай мне тех времен, а то я могу не выдержать! А как противно смотреть, когда мужчина киснет!

– А ты что себя мужчиной считаешь? – шумит Гуров. – Нас охрана числит в подопытных кроликах!

– Мужчина я или не мужчина, а в «Кобыльем дворе» огольцов оставил десятка два наследства. «Цыпочки» сами просили: «Андрюшенька, сделай ребеночка, под амнистию попаду! Вот я и старался, а они, гады на этап меня за это!

– Да, Андрюха несправедливо с тобой поступили! За такие подвиги медали надо выдавать! – смеется Минин.

– Надо было тебя как племенного бычка держать, а они, негодяи, на этап отправили подальше от «телок и кобылиц!» Ну, где здесь справедливость?..

– А как ты, Андрюха, «заливал» Марьяне в яйском карантине сквозь забор: «Мы были там, где тучи ниже нас, а мы выше туч находились!

– Да ни чуточку я не «заливал!» Это же святая правдочка! От тебя это обидно мне слышать! Ты же собственными глазами это все видел, а говоришь: «Заливаю»! А не выступаю я против тебя потому, что тебя сам покойный Жора, «законник», царство ему небесное, уважал, а теперь я не пойму тебя:

«Что тебя заставило,

Связаться с «Мусорами»,

И пойти работать старостой?..»

– Эх, Андрюха, Андрюха!.. Это старостование спасло меня от нового «червонца» – так мне Цыганов сказал.

– А что у вас с ним за «Вась-Вась»?

– Ты знаешь, я и сам удивляюсь, но бывает же такое: я надзирателя ударил, помнишь «Пионера», а Цыганков смеется! Сам не знаю, за что он меня так уважает! Просто догадываюсь: мы с ним ровесники, он с девятнадцатого и я с девятнадцатого годика, друг на друга внешне мы похожи, только судьбы у нас разные, поэтому мне кажется, он мне сочувствует, и смелость мою уважает. А вообще он добрый ко всем.

– Да-а-а… добрый… Это же с его доброго благословения надзиратели ночью угробили Жору.

– Не знаю, Андрюха, может и с его, но когда я дал этим надзирателям отпор, он меня при очередной встрече улыбкой одарил. Вот век свободы мне не видать!

– Да ты ее век и не видишь!.. – шипит Толик.

– О, видишь и шведы тут как тут!

******

Павлик виду не подает, но в душе побаивается встречи с жульем. Он знает, если попадет между этого сброда, отберут все выигранное, мол: «Не положено тебе, лагерному «придурку», а тем более «контрику», в руках карты держать!» И все время заглядывает в маленькое окошко на остановках, подзывая мимикой конвоиров, величая их начальниками, показывая на связанные по одному костюмы. Подошел один конвоир, стал у вагона, отвернул лицо от состава и спросил у пространства:

– Что ты хочешь?..

– Вот два костюмчика… а взамен пожрать и что-нибудь усмешительное… – и щелкнул себя по подбородку средним пальцем руки.

– Подожди немного! – шепнул он и скрылся с виду…

Поджидая конвоиров Павлик переживает: «Что, если сейчас приведет ораву своих «подонков», ворвутся, изобьют и костюмы реквизируют. Голова ты моя, чумовая, вечно ищешь приключения на свои ребра». Прошло несколько времени, подошло два конвоира к окошку вагона и Павлик отдал им эти два костюма.

Поезд попыхтел – посопел – и двинулся дальше и дальше, постукивая колесами по рельсам, оставляя позади телеграфные столбы. На коротких остановках мучительное ожидание не дает покоя: «Принесут или не принесут эти «вандалы» за костюмчики что-нибудь пожрать?» Кругом злорадно шутят, шпигуют кислыми подковырками: «Плакали твои костюмчики!» – «А какие они были?..» – «Вероятно, в баню уплыли?..» Прошло уйма мучительного времени. Что только Павлик не передумал, как только не проклинал этих «Туземцев». На одной из остановок, подошел навеселе конвоир к вагону, воровато оглянулся по сторонам и мигом вбросил поджидающему у окошка Павлику огромную редьку, полбуханки хлеба и армейскую алюминиевую флягу, а в ней что-то жидкое бултыхается. Павлик сияя, мигом открыл флягу, поднес к носу, оттуда жигонуло сивухой, и он от счастья очутился на седьмом небе.

– Живу, братцы!.. – не в состоянии сдержать радость, зашептал он в уголок. – Самограйчик в баклажке…

– Ты скажи!.. – удивился Стравинский. – Есть и честные на свете мародеры! Ты знаешь, Павлик, у меня это в голове не укладывается, вчера тебя чуть не угробили, а сегодня ты с ними общий язык находишь? Да я бы с такими «Варварами» и в гальюне рядом не сел бы!

– Чудак ты! Жизненный опыт, дорогой ты мой друг. Они вместе как стая волков, особенно при выполнении служебных обязанностей, стараются друг перед другом, из шкуры лезут, а поодиночке, как комнатные собачки…

– Это тебя комнатные собачки из вагона вышвырнули?..

– Не все, дорогой, не все, есть такие, что и в заключении строевым шагают, от таких не жди самогонки. Вообще надо разбираться в колбасных обрезках! Ведь много таких на свете, как у Маяковского, помнишь, как он говорил:

«Черт вас возьми

тех,

которые-

Коммунисты

лишь

до трех с восьми,

а потом

коммунизм

запирают с конторой…»

– Давай соединимся, – предлагает Володя. – Я достану сала, луку, сухарей, а твоя сивуха и отметим нашу путь по шпалам… по шпалам… по шпалам!..

– Вот видишь Борис Батькович?.. Володя никогда не предлагал: «Моя «баландочка», а его сальцо и отметим по шпалам…». А появился «самограйчик» и предлагает устроить тост шпалам, рельсам и всем на свете «козлам». Ну давай, Володя, где наша не пропадала! Моя выпивка, твоя закуска.

После бесконечного недоедания и выпитого хмельного по телу лень расползается и блаженство и еще какая-то непонятная чертовщина. Заглядывая в решетчатое окошко где мельтешат кроны деревьев, Павлик замурлыкал:

«Березы, березы, березы,

Вам плакать больше невмочь.

Горьки и скупы ваши слезы,

Как жизнь, уходящая прочь.

Вы плачете ранней весною.

Я плачу всю жизнь напролет.

И годы печали со мною,

И мой наступает черед.

Я вижу вас березы с вагона.

Вы плачете кровью теперь.

А я, стиснув зубы, не плачу,

И нас куда-то везут навсегда.

Вагон, правда, мой не купейный,

И окна забиты на нем.

И нет в этом вагоне забвенья,

Ни утром, ни ночью, ни днем.

Состав наш мчится на Север,

Где нету ожики и роз.

И каждый во что-нибудь верит,

И каждый стремится без слез.

Я помню березы вас в зоне,

Вы были и в этом краю.

И вечером в лагерном звоне,

Вы жизнь украшали мою.

Неизвестного автора.

Потом вспомнил Нюрочку: какие это были счастливые минуты в лагерной жизни. Самая любимая зоренька моя.

« Я с этим примириться не могу,

Не надо мне другой любви – не надо!

Я только эту в сердце берегу,

Мне кажется, что ты со мною рядом.

Я даже ясно вижу голос твой:

Не правда, что расстались мы, не правда!

Мы просто век не виделись с тобой…»

«Нет!.. Не дождется она меня!» – и снова замурлыкал… Песни наперебой лезут в хмельную голову:

«А теперь вы наверно уж дамочка,

И какой-то там мальчик босой,

Боже мой, называет вас мамочка,

Эту девушку с русой косой!

Не храпи запоздалая тройка,

Наша жизнь пронеслась без следа,

Может завтра больничная койка,

Успокоит меня навсегда…»

С. Есенин.

А вагон уже окунулся во тьму, оставленный позади городишко чуть-чуть мерцает своими звездными огоньками.

******

В Иркутске эшелон загнали в тупик. Покуда не пройдет этап санобработку – ни метра вперед. Да и пора. Появились незваные гости – вши, которые не дают этапникам покоя.

Большущий санпропускник у железнодорожного пути сохранил свой многочисленный штат еще с японской войны, когда шли эшелоны на Восток с войсками. Всех нужно было вовремя обработать, чтоб не допустить эпидемии в многочисленной Армии. А теперь эшелоны идут на Запад с отслужившими бойцами. Вагоны их ходуном ходят. Бойцы возвращаются с победой, у каждого грудь в орденах и медалях. Едут с песнями, со свистом и танцами, ликует солдатня под голосистые гармошки, мелодийные баяны и трофейные аккордеоны. Везут в Сибирь и эшелонами пленных японцев, их почти не охраняют, на остановках они выскакивают размяться из вагонов. Едут при своих командирах и наградах. Но раздается команда: «Уса!.. Уса!..» – и самураи, как муравьи, облепляют берущие разгон вагоны в направление Урала. Будут «Букашки» валить сибирский лес, добывать руду, уголь и слушать напевы сибирской пурги… «Почему их охраняют не так бдительно и жестоко, как нас? – возмущается Павлик. – Неужели мы опаснее, чем даже войска такого коварного и настырного врага, как японцы?..»

******

Первых принялись обрабатывать мужчин. Водят в «Санпропускник» по триста человек. Когда выгнали из вагона яйский этап, два задние уже стоят выстроенные по пятеркам. В глаза бросился сброд «блатных», впереди строя стоит человек двадцать шикарно одетых, как на подбор, в шевровых сапогах в гармошку – голенища с подворотом, шапки у всех гражданские, уши в шапках не подвешены и не завязаны по зэковски, а отвешены, как у охотничьих собак ищеек, мол смотрите и примечайте, мы жулики. А за этим «цветом» жулья, стоят проигравшиеся: они всем своим существом стараются подражать первым, на зверином языке можно сказать так: «Это хищные израненные звери, если попадешь в их лапы, сразу раздерут на кусочки и косточек не оставят». У них брюки подобраны у кого в носки или рваные сорокового сроку сапоги, лагерные истрепанные ватные шапки, которые видели и лесоповалы, и рыжие рудники – тоже одетые с отворотом, мол, знай наших. Большинство имеет (правилку), это от тройного костюма жилет. Настоящий вор последние кальсоны проиграет, но (правилку), боже упаси, она у него дороже, чем паспорт. Те, кто в первом ряду шикарно одеты, есть совсем в чужом, проигранном, а кто-то там один, как цыганский барон имеет в своем распоряжении много выигранных «тряпок», которыми он одел проигравшихся на время санобработки.

Только выгнали из вагона яйский этап, соседний зашумел, как пчелы в улье: «У-у-у-у!!! Ж-жу-у-у!!!»

– Смотрите, смотрите, какие «Бобры!..»

– А вот тот! Как гусь с длиной шеей!.. – тыкает «жучёк» пальцем на Стравинского.

– Адмирал, братцы, чистый адмирал!..

– А вон в кубанке, в кубанке!..

– Поросенок, откормленный к майским праздникам!

– Ой, не могу братцы!.. Дайте мне попробовать сухариков!

– Разговорчики в строю! – шумит конвоир.

Но на это замечание ноль внимания со стороны этой разношерстной своры.

– Приветик вашим любимым вкусным бараночкам, долгожданные «фраера», «суки», «придурки» – пламенный приветик вашим «Сидорам сидоровичам сидоренкам!»

– Братцы, да там собрался черт на черте и чертом погоняет!

– А сухарики сохраняют! – в рифму добавляет «фитиль».

Яйцы понимают, что их психически обрабатывают: «Значит, будет стычка в бане». И Павлик зашептал своим «контрикам».

– Не дрейфить братцы, прорвемся, держаться дружно, один за всех и все за одного. На нашей стороне конвой, так что вдруг чего, побольше шуму.

Жулья больше, да еще и из этого вагона воображающие себя «полуцветными», точат зубы, им ведь никакого разворота грабить тощих, вот они и злые на зажиточных «контриков». На стороне жулья и моральный дух, поэтому Павлик побаивается, пока подоспеет охрана, некоторые неимущие «контрики» примут нейтральную сторону. У страха глаза большие.

Повели в баню повагонно, с интервалом десять-пятнадцать метров вагон от вагона.

– Девочки, девочки! Смотрите какие «Жиганы» идут!

– А вон сзади! Словно с воли – и этап их не берет!.. – пищат девчонки из-за решетки.

– Дайте мне посмотреть!.. Ах, леший вас бери!.. Да это же наши соколики!.. Павличок! Как житуха? Как калории бережёшь или нет?.. Это я – Зина!.. Я тебя люблю!..

И вспомнил Павлик горношорский первый лагпункт, когда ему «доходному» Аллочка кричала: «Я тебя люблю!..». «Нет!.. Здесь я не тот!». И не смотря на то, что от чистого воздуха голова кружится и в глазах фиолетовые круги танцуют гопак, он бодро ответил, словно Зиночка силы придала.

– Лучше всех, Зинуля! Настроение бодрое, идем ко дну!..

– Кто там шумит в строю? Вероятно плюх захотел?

Павлик вспомнил тюрьму, вспомнил мальчишку и улыбнувшись подумал: «Не плюх гражданин начальник, а бумаги на кассацию прошу я!»

– Подтянись, задние!.. – вопит конвоир.

Заморенных изнурительным этапом загнали в большущий пропускник. Не спеша, «контрики» организованно разделись, сдали в дезокамеру одежду, каждому вагону предоставлена своя дезокамера. Яйцы разделились на две группы: одна ушла мыться, вторая осталась стеречь сложенные в кучу пожитки. У входа в моечную десятка два парикмахеров стригут и бреют всех подряд. Тут же в огромной раздевалке дежурят конвоиры. Долго крутились кругом «жу-жу», но ничего не могут предпринять, чтоб напасть на «контриков», тщательно стерегущих свои вещи. Один нагой прохаживается туда-сюда совсем рядышком с кучей вещей, сложенных пирамидой и сидящих на них «контриков», хлестко щелкает вдвое сложенным ремнем – и зло цедит сквозь зубы, зверем посматривая на Павлика. «Жучкам» уже известно, что Павлик – гвоздь сопротивления у «контриков»: «Захлестнуть бы ремнем вот эту шею!». А когда поняли, что не удастся отобрать съестные припасы у этих «битых чертей», подошел вожак жулья к собравшимся неприступной стеной «контрикам».

Законники тоже разными бывают, есть часть образованных, они берут своим разумом и знанием, такой играет в карты, как цирковой артист-иллюзионист или фокусник, такого трудно узнать, что он жулик, он ведет себя очень скромно и культурно, строго следит за чистотой своей одежды. А есть своего рода грубияны и «гурманы» – эти берут на горло и нахальством. Это страшные типы, похожие на первобытных дикарей или горилл, такой может и психом и припадочным притвориться, и глаза выколоть.

– Вы с Яи, братцы? – деликатно обратился вожак к Володе и остальным мешочникам яйского этапа, к кому обращаться его проинструктировали или как по жаргону сделали «наводку» яйские уже не «законники» и не «полуцветные», как они корчили себя в вагоне, а всего-навсего «шестерки».

– Да с Яи! – ответил староста.

– Вы старые, «битые», «тертые» лагерники, – начал разговор вожак. – Знаете тюремные законы, мы попали в вопиющие положение, поделитесь с нами жратвой, выручайте из беды, мы в долгу не останемся, чай не последняя встреча, в лагерь прибудем, рассчитаемся сполна.

– А сколько вас «Гавриков?» – робко спрашивает бывший каптер Максим Егорович.

– Шесть!

– Ну, что же, куда вас деть? Давайте выделим понемногу, – предложил Тихон Иванович.

Раскрыли свои «сидора» зажиточные этапники, а вожак с жадностью фиксирует набитые сухарями, кусками сала и дорогими вещами, матрасы.

– Не жмись! Не жмись, «земеля!» Хотя раз в волю «похаваем» за всю дорогу, – заливает вожак. – Прийдем в лагерь сполна рассчитаемся, у тебя вон сколько!

– Дорога длинная! Еще и самому придется «лапу сосать»!

– Вот жмот, по прибытию на место, с «лифой» получишь отдачу, за мной не пропадет! Что ты не знаешь Юрку -»ростовчанина»?

А Павлик наблюдает и думает: «Ты же, собака, не голодный, у тебя и сейчас полно выигранных паечек в вагоне осталось, так нет, на сало потянуло, а отдашь ты после дождика в четверг». Но этой подачкой успокоили только «цвет» ворья, и то не всех, а остальные продолжают рыскать вокруг. И что удивительно, пока вожак находился в регионе «контриков», нигде и близко не было «шкодников», а только он ушел, зарыскали кругом. А когда построили вести в вагоны и «шики-брики» окончательно убедились, что грабеж не состоялся, принялись выкрикивать: «Мы еще встретимся с вами, «гидра!»

*******

Много времени для сна в вагоне, качается Павлик с боку на бок. Перележал правый, переворачивается на левый, надоело на животе коротать время, а ему больше всего и достается, перевернулся на спину. Устремит взор в одну точку и под стук колес и буферов в сотый раз думает и передумывает: «И хмельной не был на Яе и лесоповале, а вел себя как настоящий глупец – и вот до чего это ухарство довело? А может я не виноват?.. Хмы-ы… Каким я перешагнул порог тюремной камеры?.. Тележного скрыпу боялся: «Та хiба ж ревуть як ясла повнi?..». Да кто меня сделал таким?.. Теперь меня все боятся и уважают в сотенном вагоне: одни за честь и справедливость, а те отброски за кулаки преклоняются передо мной. А все это проклятая паечка делает, изо дня в день, почти пять годиков подряд, только о ней и думаешь: «Как сегодня пожрать досыта?». А впереди еще три годика с гаком. Хорошо, хотя срок не добавили! Нужно себя тише вести! А как тихо?.. Подойдет Толик, трах в морду! – и облизывайся, а потом «Чума», а за ним из-под нар вылезет «фитиль» – и скажет: «Брысь под нары на мое место!..». Да-а, тихо себя вести – это значит честно? А сколько честных ребят в сырой земле по лагерям зарыто? Одно только НКВДе ведает! Миллионы за время войны… Да хотя бы человеческая могила, только говорят: «Сыграл в деревянный бушлат», прицепят бирку на ногу, прикроют землицей – и вечную память не споют. Вот и вчера вынесли из вагона нерусского, аллаху душу отдал, по-русски ни «БЭ» ни «МЭ», а паечку умудрялся проигрывать, а теперь:

«Напрасно старушка ждет сына домой,

Ей скажут она зарыдает…»

Но матери не скажут, никогда она не узнает, где зарыт сыночек навсегда. НКВДе не сообщает, что зэк сдох: «Вот тебе и честно и добросовестно!». Это еще хорошо, один только дух спустил в сотенном вагоне, а вон в иных вагонах, где господствуют «законники», частенько носят на носилках в передние вагоны. На больших остановках загонят вагоны в тупик и куда-то их сдают. Там же получают продукты, хлеб, воду, уголь. И вся эта разгрузка и погрузка происходит ночами, чтоб меньше видело гражданское население».

«Эх, если бы знал, товарищ Сталин, наш дорогой учитель, – думает Павлик, – сколько невинных людей по лагерям морит НКВДе!». Не знал Павлик, что виноват в этом вопиющем произволе в первую очередь великий «Кормчий», гениальный вождь и учитель. В 1937 году он от имени ЦК ВКП(б) дал органам НКВДе указание применять физические меры к арестованным. Два года спустя, в январе 1939 года, Сталин также от имени ЦК, в телеграмме ЦК союзным республикам, обкомам, крайкомам, наркомам внутренних дел – еще раз подтвердил обязательное применения таких мер и впредь. А бездарные графоманы славословили его как полубога, рожденного от луны и солнца. А настоящие большевики Каменский, Пятницкий, Христиан Раковский, Томский, которые делали попытку ценой своей жизни возражать против вопиющего произвола в стране, были просто уничтожены ставленниками-палачами. Только за один день восемнадцатого декабря 1937 года, «двойка» Ежов, Вышинский «рассмотрела» материалы на 551 человека и всех приговорила к расстрелу. Тарас Григорьевич Шевченко так сказал бы:

«Тодi повiсили Христа,

Й тепер не втiк бы син Марii…»

Сталин не только безбожно уничтожал русский народ, но и свою родню:

Первая его жена Екатерина Семеновна Сванидзе, от нее сын Яков, которого он ненавидел.

Брат первой жены Александр Семенович Сванидзе, в 1938 году арестован, в 1942 году расстрелян. Перед расстрелом ему дали шанс остаться жить, если он попросит прощения у товарища Сталина.

– О чем я должен просить? Ведь я никакого преступления не совершал! – ответил он.

И его расстреляли.

Жена А.С.Сванидзе, Екатерина Семеновна погибла в лагерях Казахстана 1942 года.

Их сын Джоник, которого назвали в честь американского писателя Джона Рида, книга которого «Десять дней, которые потрясли мир» была запрещена и у кого находили, то давали пять лет заключения, а Джоника «Хозяин» заставил переименовать на русского Ивана, так этот Иван тоже отведал сталинских лагерей и был освобожден только в 1956 году.

Сестра первой жены Марико была арестована в 1937 году и очень быстро погибла в тюрьме.

Сын первой жены Яков летом 1941 года в шоковом состоянии попал в плен, вел себя мужественно, и когда был доведен до предела, бросился в лагере на оградительную проволоку под напряжением и закричал: «Часовой, убей же меня, пожалуйста!..» И Якова не стало.

Его жена была арестована в 1941 году, вскоре после смерти Якова ее освободили.

А вот родня второй жены Сталина.

Надежда Сергеевна Аллилуева застрелилась, а возможно и он ее застрелил, свидетелей не было, в ночь на девятое ноября 1932 года оставила детей Светлану, Василия и от первой жены Якова.

Сестру жены Сталина Анну Сергеевну Аллилуеву арестовали в 1948 году, приговорили к десяти годам тюремного заключения. Она сидела в одиночной камере Владимирской тюрьмы и была освобождена после смерти Сталина. Ее мужа, Станислава Францевича Реденса расстреляли в 1938 году.

Брат второй жены загадочно скончался в 1938 году, будучи совсем здоровым.

Его жену Евгению Александровну Аллилуеву арестовали в 1947 году десятого декабря и приговорили к десяти годам тюремного заключения. Когда Евгению Александровну освободили второго апреля 1954 года, прийдя домой, она сказала сыну: «А все таки наш родственничек нас освободил!». Она не знала, что Сталин уже год как умер.

Дочь Павла Киру Павловну арестовали в 1948 году, освободили после смерти Сталина.

А вот как расправился «мудрый вождь» с семьей маршала Тухачевского: расстреляли его мать, братьев Николая и Александра, мужа сестры Авратова. Погибли мужья и других сестер, а сестры и невестки через месяц после расстрела Тухачевского десятого июня 1937 года. Их жен сослали в Астрахань, а пятого сентября их арестовали и отправили в темниковские лагеря (Мордовия), через год их расстреляли, а детей отправили в детдом, предлагая сменить фамилии. Прошло время, дети выросли и тоже испытали «радость сталинских лагерей». Дадут срок, отсидит:

«Опять по пятницам, пойдут свидания,

И слезы горькие моей жены.

Лубянка, зачем сгубила ты меня?

Лубянка, я твой бессменный арестант!

Пропала молодость, талант».

Но это все Павлик узнает довольно позже, а сейчас в этом вонючем вагоне он свято верит в непогрешимость «Вождя мирового пролетариата».

******

А поезд неумолимо настукивает и настукивает колесами километры. Уже провезли вдоль сказочного Байкала у самой его кромки. Порой казалось, что вот-вот эшелон опрокинется с каменисто-ленточного уступа в синюю волнистую бездну. Но паровоз уверенно тянет состав красных решетчатых вагонов к намеченной цели.

Сладкие и горькие воспоминания взбудоражил Хабаровск в глубине души бывшего краснофлотца. «Где вы теперь, мои друзья-однополосатики?.. Вероятно все по домам с песнями победителей едете , а мне выпала доля нелегкая. О-о-о… Лучше б в честном бою голову сложить, чем презренным отверженным быть!»

– Слушай Стравинский, если не секрет, расскажи за что тебя посадила жена?..

– Какой тут секрет? За душу, вот за что!..

– Что? Что?.. За какую душу, как это понять?.. Гробонул кого-нибудь, что ли?.. Так у тебя же статья «болтуна?»

– Вот ты, чудак? Да не гробонул я никого! Я доказывал одному негодяю, что душа в человеке есть, а он возражал: «Это, – мол, – миф, а по анатомии душа в человеке отсутствует – ее нет!» Ну так как он ничего не смог доказать, вот он и написал, подлец, вместе с моей женой заявление, с которой он снюхался, что я переубеждаю краснофлотцев в религиозном духе. Что, – мол, – я, как поп, доказываю, что душа в человеке есть. И сунул мне трибунал десять лет хлебать «баланду» за душу. Вот так-то брат, моряк, речник, амурец!..

– Знаешь, прости мою душу грешную, я на Яе думал, что ты «стукач». А потом вдруг на этап тебя определили. Да думаю себе я: «Стукачей на этап не определяют». Ну за что же ты загремел на этап? Хороший пекарь, честно вел себя, не воровал на пекарне, как некоторые другие?

– Ха-ха! Я числился у оперативника «стукачом», ты вероятно заешь, что все пекаря «стукачи», а кто не соглашается доносить «Куму», гонят из пекарни взашей. Да не мне тебе рассказывать, ты же сам испытал на своей шкуре. Знаешь, долго я «парил» ему мозги, наконец-то он меня разоблачил. А «погорел» я на Катьке. Я прекрасно знал, что она «стукачка», но о том, что она еще и «подстилка» оперативника – я не знал. Вот он вызвал меня и потребовал, чтоб я дал сведения о неблагонадежных заключенных… Дай, думаю, напишу на Катьку, уж слишком она сует свой нос во все дырки – вот и загремел на этап. В молоко попал!

******

Как отошла зима и наступила весна в этом году, этапники не заметили: увезли из Сибири – снег лежал, а здесь, проехав Хабаровск, в вагоне невыносимый смрадный аромат спертого воздуха – он-то и напоминает, что уже весна. В такое весеннее утро, когда в вагоне царит сносная прохлада и приятно спится под такой аромат свежего раннего воздуха, проснулись этапники от неистового радостного крика:

– Братцы, приехали!..

– Конец света!..

В вагоне все взбудоражились, загалдели, зашумели – каждый старается первым пробраться к крохотному окошку и посмотреть наружу. Состав стоит в тупике. Через решетчатое окошко в глаза бросается большой синий, на первый взгляд спокойный залив, в котором утренним густым молочным туманом, как сквозь сито, просматриваются силуэты шаровых, разнообразных по величине, разбросанных на рейде и занайтованых у причалов и пирсов океанских пароходов и огромных барж. Сероватое небо постепенно стало голубеть. Разнообразные гудки морских пароходов и железнодорожный тупик и белая пелена набегавшей мрачной волны, ударяясь о уступчатый берег, беспрерывным шумом доносит в вонючие вагоны сознание – что это есть конец материка.

*********

БУХТА НАХОДКА

«Сначала ей связали рука,

Потом забили кляпом рот.

Потом в тюрьме ее пытали.

Ну отрекись же,

Ну солги.

И звезды черные светали

И снова темень.

И ни зги.

Сергей Островой.

Рассвело. Туман совсем рассеялся и остальные гиганты предстали взору во всей своей красоте. Многие заключенные впервые в своей жизни увидели море и морские торговые гиганты-пароходы. Часиков в десять начали вызывать женщин и куда-то уводить. Денек солнечный, теплый, но с бухты несет влажной прохладой. Розовато-голубое прозрачное небо – ни единой тучки. В томительном ожидании самого главного, очередной паечки в душе каждого заключенного скребут черные кошки. Все в вагоне сидят, словно на иголках с минуты на минуту поджидая принимающего конвоя. Солнце, описав полукруг, неумолимо покатило к закату. Уже надоело смотреть под журчание желудков на покачивающиеся на волнах пароходы, надоели буксиры со своими баржами и норовистыми катерами, которые, как муравьи, путаются между великанов, привлекая к себе внимание разнообразными голосистыми гудками, мол: «Смотрите и мы пашем!»

Лишь под вечер, когда все вокруг начало окутываться приморской темно-синей мглой, вызвали и яйский этап. Выпрыгивая из вагона этапники рассматривают прелестный вечерний пейзаж. Несмотря на ощущение голода зэки, словно завороженные ,любуются сказочным заревом небесного видения после захода солнца на краю большого света. Кажется и загадочным и конец материка и обширный морской простор. В изрядной бухте в вечернем тумане еще величавее кажутся морские громады, а когда зажглись на них огни, не видевшим никогда такой иллюминации кажутся не корабли, а большие города среди сине-голубой лазури обширных просторов залива.

Как и везде конвой окружил со злыми собаками и повел по темным улицам. Уже в пяти метрах не видно ни зги – только вокруг идущей толпы этапников конвоиры мало-мальски освещают аккумуляторами. Тусклое освещение заставляет все время быть на чеку, напрягать до предела зрение и внимание чтоб собаку не напустили, чтоб затрещину от конвоира не «схлопотать», чтоб не зацепить что ногой и не потерять равновесие. Упадешь и все идущие за тобой навалятся сверху. С трудом подвели этапников к высокому деревянному забору. Какое-то странное впечатление, где-то поблизости стреляет периодами пулемет, там освещают блуждая мощные прожекторы, как аэродром, там гудки раз за разом гудут – действительно что-то смахивает на конец света. На заборе через каждые двадцать метров под грибкообразными эмалированными абажурами тускло светит электролампочка, бросая снопами лучи на почерневший под дождями деревянный забор и на шероховатую дорогу у забора.

Схема «ПРЕСЫЛКА БУХТЫ НАХОДКА, АПРЕЛЬ 1946 ГОДА –АВГУСТ 1946 ГОД

 

– Разобраться по пяти!!! – раздался громкий голос начкара.

Это передние остановились у ворот вахты. После изнурительной поверки и очередных и внеочередных подзатыльников, по которым зэки ни чуть не скучают, даже если слишком долго их не «угощают», загнали в большущий двор. Новеньким показалось что это какой-то причудливый маленький лагерь. Стоят рядом два огромных закопченных барака, а у забора ютятся непривычные лагерникам домики-избушки: такие неприглядные, такие крохотные, слепленные из фанеры, из досок, из жести – ну точь-в-точь, как шанхайские избушки или Диогенова бочка. Освоились, узнали, что это совсем не лагерь, а всего-навсего баня, а курятники-лачужки – жилье для обслуги бани. Череззаборными переговорами более любознательные зэки разведали, что рядом через забор находятся рабочая зона тысячи на две, куда очень трудно попасть. Заключенные в рабочей зоне свежие, жизнерадостные – в норме ребята. За баней, рядом с рабочей зоной, огромная пересылка. В ожидании очереди в баню, всех посадили во дворе строго повагонно, выдали пайки, а о «баланде» и забыли, а кто из заключенных принялся возмущаться, получил широкого, увесистого армейского комсоставского ремня, которые и имеют все «придурки» банной обслуги. Собрали «контрики» свои пожитки в кучу и обсели их кольцом. А кругом, как воронье перед бурей, шныряют все те, кто обещал в иркутской бане встретиться. В открытую нападать они боятся, яйцы выглядят и свежее и конвой с «блюстителями порядка» рядом находится. Но голь на выдумки хитра: Молодой жулик, прилично одетый – возможно в проигранном «барахле», в темно-синем костюме, в белой в полоску американской рубашке, в новой черной кожанке, в начищенных до блеска сапогах, в преступном мире о таких говорят: «Парень при вантажах!», прохаживаясь около яйцев, вдруг неожиданно упал недалеко от «контриков» и принялся в истерическом припадке биться о мостовую. Яйцы рванулись на помощь, Павлик напичканный лагерным опытом, мигом сообразил, что это очередная афера жулья, что сейчас в одно мгновения «шпана», окружившая в полумраке на расстоянии трех-пяти метров, приготовилась наброситься на покинутые на произвол судьбы осиротелые вещички, и Павлик закричал:

– По местам сидеть!.. Я сейчас помогу больному!.. Что вы забыли, что я врач?..

Все приподнявшиеся моментально сели на свои места. Павлик хотя и потерял в изнурительном этапе килограммов десять весу, но все же в теле… жилистый… ведь табачок сильно его выручал, он почти ежедневно съедал лишнюю паечку за табачок. Быстро подошел к больному припадочному, придавил его своей коленкой к вымощенной мостовой, раздумывая: «Истерик это или «восьмерку» гнет?.. Взял руку бьющегося в крепкие объятия своей руки, а припадочный упорно вырывается, но «лекарь» так упорно прижал своего пациента, что тот присмирел, а новоиспеченное «медицинское светило» делает вид, что прослушивает пульс. Все кругом замерли в напряжении, ведь с жуликами плохие шутки. А припадочный, отдохнув, снова принялся биться и вырываться в невероятном усилии.

– …Это у него черная болезнь! Если перевести, братцы, с медицинского термина на простой русский язык это всего-навсего припадок… Он скоро пройдет сам собой! – выносит диагноз скороспелый врач. – Лезвие есть у кого-нибудь?..

На весь двор шумит «лечебное светило», стараясь привлечь внимание заболтавшихся конвоиров, которые в стороне заливают друг другу небылицы, а «лекарь» еще и по сторонам посматривает, чтоб не подбежал кто-нибудь из жулья и не саданул под бок каким-нибудь увесистым предметом.

Больной рвется из под случайного врача: бьется головой, руками, ногами о мостовую и старается ударить своего опекуна, но почувствовав, что его все крепче и крепче прижимает «лекарь» к затоптанной брусчатке и номер его потерпел полное фиаско, перестал биться и сопротивляться.

– Вот, братцы!.. Проходит!.. Проходит припадок!.. – шумит изрядно уставший самозванец.

– Пу-с-ти пас-ку-дина!.. – настырно вырывается он из-под сидящего на нем «лекаря». Павлик выпустил и оба поняли, что игра окончена. Припадочный поднялся, отряхнулся и задыхаясь, придушенным голосом сказал своему «лекарю»: – Падло!.. Ты нас попомнишь! Сука я буду, мы тебя прибьем!..

– Топай, топай милок! У меня такие номера и в Горношории не проходили!..

– Что за базар здесь устроили?.. – приближаясь, спрашивает конвоир.

И «шкодников» как ветром сдуло.

Дошла очередь санобработки и яйского этапа. Два конвоира и пять лагерных «придурков» дали команду разобраться по пяти.

– Сесть!.. – командует «придурок».

Все покорно сели, только Павлик рисуясь стоит, ищет приключения на свои ребра, уж такая у него натура, если долго не щекочут, так он как больной.

– …Сесть была команда!.. Глухой, что ли?.. – И если там в вагоне «Чума» подвел Павлика, то здесь очень выручил.

– Да-да! Он глухой и немой! – хихикнул «Чума».

Встретились взглядами блюститель и этапник и «блюститель» прочел в глазах что-то страшное, роковое, не выдержал колючего поедающего взора «глухонемого», побоялся связываться с непокорным немчурой, принимая его за жулика, отошел ровнять иных этапников, сгоняя на них зло.

Завели в баню, одежду сдали в дезокамеру. Человек тридцать парикмахеров принялись соскребать с головы бритвами волосы. В иркутской бане под машинку обрабатывали. Только после этой процедуры полилась из душевых сосков горько-соленая вода. Скопились нагие по десятку под одну лейку, грязь вместе с мылом собралась комками на голове, теле и не отстает – особенно от бритой головы, морская вода как от гуся отскакивает. Прошло пяток минут этого мучения и вода вообще перестала литься. Все нагие начали роптать, требовать воды. А Павлик еще и не приступил мыться этой водичкой, подвел его лагерный опыт, думал: «Большинство помоется, а жарилка целый час работает, успею!» На ропот и возмущение этапников, вбежали лагерные «придурки» с широкими воспитательными ремнями в руках и принялись хлестать всех направо и налево, а ремни змейкой увиваются и к голым телам пристают, как родные. Не беда, что этапники остались грязными после бани, задача обслуги, прожарить одежду в дезокамере, везде волосы побрить, чтоб нигде ни вша, ни сороконожка не зацепилась. Даже от лобковых вшей керосинчик предлагают. Дезокамера работает по всем правилам, кто сдал по неопытности или по растерянности ремни, шубы или резиновые вещи – получили назад сухари – все пришло в негодность.

*******

Вывели с бани иным ходом, кругом темнота. Невдалеке по земле блуждают своими светлыми лучами мощные прожекторы, приблизится луч света, светло становится, а удаляется, словно в царство тьмы попадаешь, совсем близко слышно периодами трели пулемета. А когда подвели к огромным воротам пересылки, поняли, что это прожекторы рыщут по зоне огромной пересылки и периодически постреливают пулеметы на вышках высоких заборов.

Как и везде, у вахты вызывают строго по картотеке, тщательно обыскивают и загоняют в зону пересылки. Здесь же у ворот принимают этапников «блюстители порядка», их очень много, все нахальны и свирепы, это бывшие «законники», а теперь «суки»; с прошедшими вахту обращаются хуже, чем с животными. Накинулись на яйцев, как на стадо баранов: общупывают вещи, заплатки, рубцы, пояса брюк, заставляют разуваться – здесь не проходят никакие «заначки» – ищут свои «сатрапы» – все отбирают: Нашли деньги у Володи – все отобранное идет в пользу «блюстителей порядка», притом, кто нашел тот и присваивает себе. Стравинский долго копил на Яе деньги, питался на пекарне, а паечку продавал сторож, а ему ежедневно вручал пятерочку, не пытался ни разу купить паечку и в этапном вагоне, а теперь нашли несколько тысяч, забрали, да еще и плюх подвесили, за то, что не сумел спрятать хорошо. Окончили процедуру проверки и загалдели:

– Разобраться по пяти!..

– Быстро «твари ползучие!..»

– Садись!..

Все сели быстрее муштрованных солдат, здесь промедление может ребра стоить. Долго приглядывались, покрутились и около Павлика, он насунул свою кубанку на глаза, втянул голову в плечи и прижался к остальным этапникам.

– Да что вы рыщете?.. Это же «контрики», вон «цветные» пончики нас поджидают!

– Встать «гидра!» Вперед!!!

Не успели яйцев отвести и на десяток метров, накинулись «блюстители» с вульгарной бранью на уголовников из заднего этапного вагона. Поднялся дикий галдеж, отзвуки затрещин, раздевают их, присваивают приличные вещи себе, а слишком ретивых отсеивают в изолятор и в зону усиленного режима (ЗУР).

******

В бараке клопы напоминают, что они не безразличны к новеньким жильцам.

– Пойдем на улицу спать! – предложил молодой паренек. – Твою шубу подстелем, а моей шинелью укроемся, здесь от этих людоедов спасения нет.

И поползли из барака, в рост ходить опасно, подстрелят как куропатку.

Утром освоились в бригаде, получили свой рацион и пошли глазеть в зоне пересылки.

Деньки апрельские теплые, солнечные, душа радуется, вот-вот май нагрянет. Только одно угнетает и днем и ночью не дает покоя, голод бесконечно напоминает журчанием желудка: «И весна мне не на радость, Коль зима в душе моей».

*******

Огромная пересылка на двадцать пять тысяч заключенных. Отсюда отправляют этапы на Колыму, Чукотку, Верхоянск и иные северные районы. С одной стороны пересылки размещены уже знакомые этапникам баня и рабочая зона, с противоположной стороны через три ряда колючей проволоки триста метров вспаханного пространства, а потом снова три ряда колючей проволоки, она-то и окутывает женскую зону на десять тысяч лишенных свободы.

На пересылке девчата в этом сорок шестом году большинство «шоколадницы», которые торговали своим телом за временную роскошную жизнь с оккупантами. С пересыльного фасада уже знакомого этапникам широкие проволочные ворота выводят на огромную улицу. Утоптанная дорога ведет с самого берега бухты Находки в порт, который расположен на противоположном берегу бухты у скалистой горы. В тыльной стороне пересылки за высоким деревянным забором расположены дома гражданского населения.

У рабочей зоны, за высоким стройным забором, спрятаны два карцерных барака пересылки. В одном бараке отбывают наказание штрафники пересылки, во втором помещаются каторжане-режимники, которые на время своего длинного срока должны забыть свою фамилию, имя, отчество, они обязаны помнить только свой номер каторжанина. Рядом с изолятором стоят высокие деревянные козлы, где за одним рядом колючей проволоки распиливают бревна эти каторжане. Подошли два друга, пооткрывали рты, рассматривают поближе странных невольников, которые работают без выходных по двенадцать часов и без праздников. В серой арестантской форме, совсем не такой, как по лагерям заключенным выдают. Везде выведен четкий номер: на спине грубого суконного бушлата, который висит на козлах, номера на рубашках и беретах. Только приблизились, нерусский конвоир что-то закаркал по-своему и автомат наставил на дружков, рванули приятели оттуда, и очутились у барака конторы. Рядом с бараком конторы два барака «блюстителей порядка». В бараке чистота, кровати, матрасы, подушки, даже белые простыни, в окнах стекла блестят, можно подумать, что это не заключенные живут, а какие-то курортники. Все это дико кажется там, где в огромной пересылке царит хаос, безалаберность и варварство клопов. Хотя эти избранные «блюстители порядка» и господствуют на пересылке, им даны огромные права, даже убить пересыльника ничего им не стоит, но они по одному боятся ходить в пересылке, они злейшие враги «законников». Они и сами когда-то были «законниками», но кто-то где-то заигрался, изменил воровскому закону, тот был в обслуге – а за это нужно рассчитываться, да еще не так просто, а перед судом ворья. А так как после войны развелось много «сук», вот они и объединились в противодействующую группу. «Блюстителей» поддерживает охрана, они ходят по пересылке чинно в шикарных костюмах, также, как и жулье, носят сапоги напуском в гармошку, из-за голенища торчит финский нож. В любом лагере по необъятной России это запрещено инструкциями НКВД, не только финку, но даже иголку нельзя при себе иметь. Но ведь это пересылка особая, здесь инструкции и приказы «до лампочки» всем органам охраны. Рядом барак-столовая, но здесь питаются только «блюстители порядка», а бригадам выдают в ведра «баланду» в несколько окошек, с подъема до самого отбоя. Если одна бригада по расписанию получает утром «баланду», то иная поздно вечером.

В центре лагеря, словно напоказ за густой в квадрат колючей проволокой расположена Зона усиленного режима. Там два барака, но в одном рухнул потолок, говорят пересыльники, что клопы разъели верхние перекрытия, поэтому помещают ЗУРовцев только в одном бараке. ЗУРовцы прильнув к проволоке стоят истощенные, будто живые трупы, с протянутыми руками, как нищие у церкви, но там нищие во сто крат счастливее, а здесь умоляют и просят не копеечку и не кусочек хлеба, а принести баночку водички.

– Братишка, принеси водички попить!..

Павлик и новый друг Гоша остановились в раздумье: «Интересно, двести метров отсюда колонка – пей не хочу. Что же это за преступники, что в зоне зону загородили для них?..

– Выручай дружок, возьми баночку, принеси водички! – неуверенно с потускнелыми глазами умоляет и просит слабым голосом человеческая тень.

Друзья приблизились поближе к проволоке, но дежурные по углам «вышибалы» закрычали, как леопарды в зоопарке, взмахивая увесистыми палками.

– Вы куда «поносники?..» – друзья рванули от проволоки, только пятки сверкают. – Держи их!.. Держи!..

– Тоже туда захотели? – репетует со второго угла «верзило».

– Не бойтесь!.. Не бойтесь!.. Они не покинут свой пост!..

Павлик и Гоша давно запутали свой след в толпе пересыльников, но все драпают и остановились на «хитром базаре».

– Зачем рисковать? – говорит Гоша.

На «хитром базаре», толпится человек пятьсот, те продают что-то, те покупают: вещи, съедобное, табачок – но все из-под полы. Друзья сразу не поняли, что это базар. На пересылке все ходят со своими вещами. Есть и шайки уголовников, налетят, окружат, отберут вещи, еще и «плюх» подкинут, так что чуть прозевал и плакали твои вещички. «Стукачи», старосты, «блюститель порядка», тоже здесь отираются, вылавливают зевак и уводят в изолятор учить осторожности и шустрости. Есть просто аферисты, выдаст себя за покупателя, возьмет в руки вещь: «Идем мол – в комендатуру», – тот убегает, а вещь аферисту остается. Друзья обменяли гошкин кавалерийский бушлат (так называют венгерку) за четыре изрядных кормовых морковки, перекинутых через проволоку рабочей зоны, чуть подкрепились, червячок мало-мальски заморили. А под вечер, когда бригады заключенных пришли с работы в рабочей зоне – пошли друзья глазеть в этой зоне. Оттуда перекидывают хлеб, узелки с табаком, сырой картофель, бумагу, крупу в узелках и всякую съедобную всячину. А с этой стороны летят связанные в узелки костюмы, пальто, сапоги, американские рубашки – все то что можно вынести за зону и продать гражданскому населению. Вдруг Гошка, словно взбесился и принялся истерически кричать:

– Генка!!! Генка!!! Генка!!!

«Не с ума ли он сошел? Чего он орет?» – смотрит в недоумении на своего друга Павлик.

– …Он в плаще! В японском плаще! – лепечет Гошка, дергая своего друга, но, наблюдая недоумение напарника, объяснил. – Это мой одноделец.

– Да это наш нарядчик! – сообщает из-за проволоки паренек.

– Дружище, будь добрый, позови его! Скажи Клюев зовет!..

Парнишка с охотой побежал сообщить приятную весточку своему лагерному начальнику. Генка приближаясь, приветливо машет рукой.

– А вы «шокалы!» Чего здесь собрались?.. – вопит он на менял, по ту сторону проволоки.

– Здорово «Котик!..»

– Здорово Гена!

– И ты сюда попал?

– Да, Гена, выручай, сделай там что-нибудь, чтоб меня и моего друга Павлика перевели в рабочую зону!

– Так это, «Котик», легче всего! Сегодня часика через два я буду набирать у вас две бригады на сортировку аммонала… Как твоего друга фамилия? Статья? Срок?

– Иванов Павел Иванович, 58-10, 8 лет, – без запинки, радостно проглаголил Павлик.

– Вот и отлично, первыми будете в списке. Ты, «Котик», будешь бригадиром!

«Чего он его «Котиком» называет? Ведь его же Гошкой зовут?» – размышляет Павлик.

– И меня запишите!

Генка закрыл свой «колдунчик» и предупредил:

– Меня больше не вызывай к запретной зоне! Знаешь, здесь «стукач» на «стукаче»! – и зарычал удаляясь от колючей проволоки. – А, ну «шики-брики», цыплята, утята – топайте от запретной зоны!.. В «кандей» захотели?..

******

РАБОЧАЯ ЗОНА

«Пусть вертится ветер жестокий,

В тумане житейских морей.

Смелее, твой парус такой одинокий,

На фоне стальных кораблей…»

Песня Остапа Бендера

Не долго пришлось по зоне пересылки считать ворон. Следующего дня Павлик с бригадой Клюева едет на грузовиках, сортировать аммонал в хмурые приморские сопки. В лощине сопки за колючей проволокой, стоят скирды аммоналу в наших отечественных рыжих мешках и красивых коленкоровых американских мешках с яркими эмблемами львов, тигров, леопардов, обезьян. Скирды прикрыты огромными брезентами. Бригадникам задание разрыхлять слежавшийся годами аммонал, пересыпая из мешка в мешок. Нормы нет. Вечером бригадники получают прибавку к пересыльной пятисоточке еще двести граммов хлебушки и черпак «баланды».

Аммонал без взрывателя не опасен. Шустряки робко, потом смелее, начали курить на мешках аммонала – даже попробовали спичкой зажигать, а он спокойно себе горит синевато-голубым пламенем, не так как порох, бах и взорвался. Смельчаки пробу делали в стороне на солидном расстоянии от штабелей и в малом количестве, тайно от охраны, которых очень много и на вышках и в зоне склада. А потом первооткрыватели, просто между сидящими бригадниками насыпали изрядную кучу и подожгли. Большинство кинулось бежать подальше от адского места, сопровождаемые насмешками озорников. Не соображая, что если бы этот аммонал взорвался – то никто бы никуда не убежал, такой мощный взрыв этих скирд сровнял бы даже сопки с уровнем моря.

За два дня работы, у всех бригадников от химического воздействия пыли покрылись несмываемой краской лицо, руки, шея – все стали похожи на непросыпных алкоголиков, а некоторые и покашливать начали. А приносят с работы только американские мешки с красивой эмблемой, за который можно выменять у лагерных перекупщиков, только двести граммов…. (нет начала строки) … щий желудок по зоне с угла в угол, Павлик понял, что бригада Клюева на самой каторжной работе, даже дорожники и те в лучших условиях, они общаются с вольными, которым можно что-то продать или поменять – и направил Гошку с своему покровителю нарядчику, чтобы он перевел бригаду на иной объект работы. Нарядчик быстро нашел причину и направил на аммонал иную бригаду, а Клюева отправили на погрузку и разгрузку пароходов. В порту причал всего для двух-трех пароходов, остальные разбросаны по бухте, покачиваются на рейде в ожидании своей очереди. Некоторые пароходы разгружают свой груз на рейде в баржи, а баржи подходят к пирсу и здесь освобождают свои брюха. Погрузочная площадка тоже маленькая, на ней штабелями лежит мука, ящики, бочки, предназначенные на Север. У бригадников закипела работа веселая. Здесь хотя чем-нибудь – да набивают желудок.

*******

Когда приходят пароходы с живым грузом, в это время бригады заключенных снимают с погрузки и уводят за сопку. И до тех пор, пока не отправят из порта то ли японцев, то ли возвратившихся на родину из плена солдат, то ли отбывших срок наказания на Колыме. Самые странные прибывшие в Находку колымчане, они с дикой жадностью набрасываются на зеленые перья луку и изрядными пучками поедают, как дикие животные, без хлеба и соли эту горькую зелень, наводя дикий ужас на заключенных, кандидатов на Север.

Военнопленных на родину не отпускают, их тщательно сортируют – и кто не подпадает под статью, тех тоже отправляют на Колыму. Только честным трудом в шахтах и на рудниках, приисках и лесоповалах они обязаны доказать преданность Родине-Матери, что достойны гражданства СССР, так считает сам Берия и его мудрый покровитель «Отец всех народов».

Бригада работает дружно, каждый старается оттянуть день отправки на север своим добросовестным трудом, но в семье не без урода, попался и лентяй:

– Ты чего не работаешь? – спрашивает бригадир.

– Би-ри-га-дир, пай-ка ма-ла «кур-сак» ла-май-ла ипи да-вай-ла!..

-Давай работай, всем одинаковая пайка! – отвечает слабохарактерный бригадир.

Он отходит в сторону и изливает свое наболевшее.

– Уруса работай, не работай, жиратва доставайла, узбека работай, работай ничего не доставайла, голодна бывайла!

– Вон кругом мешки, грызи любой и не будешь голодный!

Остальные бригадники и в дождь и под жгучими солнечными лучами изо дня в день, по десять часов беспрерывного труда, грузят и разгружают баржи и пароходы, а когда приходится разгружать руду и голодными бывают.

В конце мая бригаду перебросили на продовольственные склады. Охраняют прикрепленные к бригадам конвоиры и кроме этого общую зону стерегут часовые. Павлик невидимкой ускользает из-под опеки конвоира.

– Уже смотался? – грозит конвоир. – Я тебе!.. – а в глазах светится одобрение.

– Волка ноги кормят, гражданин начальник! – весело отвечает «шкодник».

– Смотри у меня, попадешь жилы вытащу и на проводах развешу!..

– Не попаду, начальник, и не подведу, я шустрый!

Охранник воровато оглядывается кругом, достает из-за пазухи сумочку и манит к себе «шустрого».

– На, принеси муки полнёхенькую, да смотри, чтоб была два ноля, а то меня жена из приймов выгонит! – смеется конвоир.

И Павлик исчезает на территории склада, окрыленный свободой действий.

*******

На территории склада лежат кучи трофейного японского обмундирования и красноармейского с раненых и убитых бойцов. Бригадники подкрадываются к тюкам, потрошат их, приобмундировываются, а свое «вшивоватое» маскируют в тюки. У каждого бригадника завелся в бараке вещевой мешок. На работу каждый идет налегке, а с работы напяливают на себя побольше. Красивые японские плащи цвета хаки, но в зону не пронесешь, охрана отбирает и себе присваивает. Рыскает Павлик по складу, принесет муки или крупы на двоих, Гошка ведь бригадир, ему не удобно отлучаться из бригады, Надо пронести еще в зону, а там обменять на сахарок, хлебушек, а из сахарку и хлебушка легко сделать «тюрю». Поели с другом, если достали закурить табачку – закурили и на боковую, ждать следующего дня заключения. Так и протекает время весенних деньков сорок шестого года: день да ночь, сутки прочь – сроку меньше.

*******

Уже окончательно потерял надежду на амнистию. Иногда мерцает в голове сладкая туманная надежда на далекую загадочную долгожданную свободу. В молодости Павлик еще не сумел понять и оценить, какая она есть, эта свобода. В двадцать лет добровольцем ушел на флот, то ведь тоже не свобода: режим, расписание, муштра до седьмого пота, а в двадцать два годика арест. К этому режиму уже привык и воспринимает все как должное – и удары, и грубую брань, и издевательство конвоиров…

Бывает, выдается такой денек, кругом неудача, а как говорил тот узбек: «курсак ломала», а по-русски – в желудке журчит. Тогда Павлик приносит муку, месит тесто и варит галушки у столба. Пусть читатель не улыбается, вам повествует не какой-то Мюнхаузен. Ведро достал, хотя ржавое и из-под мазута, не беда, чуть-чуть вычистил песком – для такого пана пойдет. Розетка на столбе. Только плохо с проводами. Кое-как насобирал куски на территории склада. Соединил. Хотя и разное течение разнообразный металл: и медь, и алюминий, и металлическая проволока – не беда, дело пошло. Один провод к ведру присоединил, второй с металлическим куском опущен в воду, тоже ржавый, но я же сказал, для такого пана пройдет. А чтоб по центру был металлический балласт в ведре, на нем деревяшка прикреплена, а от нее уже в ведро спускается металлический кусок. Только надо строго следить чтоб металлический балласт, который варится в ведре, как топор у того солдата из сказки, чтоб не в коим случае не притронулся к стенке ведра. Двадцать-тридцать минут и ведро кипит, аж на столбах свет краснеет на территории зоны склада, а галушник бросает в воду крупные куски теста. Проходит двадцать минут и галушки готовы, вынул вареные, бросай снова – и так можно варить всю смену. Смеется в душе над теоретиками изобретатель, что на разных сечениях проводов нельзя сварить галушек: «Вот чудаки и напишут же такое?». Но случилось, жидкое тесто замесил и галушки превратились в затирку, только стали закипать, вдруг, замыкание в ведре, свет покраснел по всей зоне, где-то перегорели пробки и воцарилась тьма кромешная на территории склада. Конвоиры заволновались, мигом поснимали бригады с объектов работы и увели в лагерь рабочей зоны.

*******

Следующей ночью во время работы, подъехал «Бобик» к складу, где бригада Клюева сортируют чумиху. Вылез из машины оперуполномоченный и зачитал:

– Клюев, Иванов, Гришко!.. Выходите сюда!

Открыл дверцу «Бобика» и грозно скомандовал:

– …В машину!..

В машине конвоир потеснил их так, что они слились в единый комок. Машина зарычала и затряслась по неуклюжей мостовой. Павлику, этому «Государственному преступнику» второй раз в жизни посчастливилось ехать в легковой машине. Очень великая честь для «врага народа».

Лишь один заключенный в бригаде знал, куда повезли двух дружков и опасного языкатого «праведника» Ваню Гришко. И злорадно с укрытия улыбался ехидными наглыми глазами. Только машина чуть-чуть отъехала он вышел из укрытия и объявил:

– Самозванцев нам не надо – с этого дня бригадиром буду я!..

*******

ЗОНА УСИЛЕННОГО РЕЖИМА

«Их встречают бураны,

Их ласкают приклады,

А в далеком пути,

Пить воды не дают…

----------------------------

Посмотри ты, сынок,

На этих усталых,

Среди них доктора,

Кузнецы и врачи.

Ведь им так была

Дорога та свобода,

Но в жизни свой рок,

От него не уйти…»

Неизвестный автор.

«Бобик» нигде не останавливаясь, подвез к пропускбудке пересылки. Оперативник резко открыл дверцу и скомандовал:

– Выходите!..

Автоматчик завел в пропускбудку и сдал штрафников дежурному вместе с сопроводительными карточками.

– А вещи наши? Я буду жаловаться! – шумит Гришко.

– Жалуйся хотя бурому или белому медведю, мне все равно! – отвечает надзиратель.

В ЗУРе паечки четырехсоточки и один раз в сутки штрафной пол-литровый черпак прозрачной «шулюмки». Клопов несметное количество. О-о-о… как это не приятно, когда эти паразиты беспрерывно гастролируют по телу, эти твари не признают ни дня, ни ночи, мечутся по телу как трехлетние рысаки. На улице спать не разрешают, об этом каждый вечер напоминают ЗУРовцам «блюстители порядка» воспитательным инструментом: палками или гибкими шлангами.

******

Один раз в сутки заносят в ЗУР бочку воды. Человек двести, теряя сознание, набрасываются на эту посудину с прозрачной жижей со своими консервными банками, которые заменяют и кружки и чашки, и миску и тарелку. Староста ЗУРа разливает водичку в банки своим увесистым черпаком. Черпак этот ходит и по головам, но невыносимая жажда пить вынуждает терпеть и унижения и телесные синяки. Помощники старосты, которые принесли эту кадку с водой рыскают в тылу толпы и барабанят палками по спине, чтоб не напирали на бочку. От этой кутерьмы вокруг бочки, в которой блестит драгоценная жижа поднимается облако пыли. «Придурки» читают во взгляде Павлика что-то роковое, глаза налитые кровью неподвижны и страшно суровы, кажется, вот-вот он бросится в предсмертную схватку. И «блюстители», замахиваясь на него, ударяют рядом стоящего ЗУРовца. Раздадут одну кадку воды и больше не жди – не принесут до следующего дня.

В ЗУРе человек семь-восемь так называемых «законников», держатся вместе, как татарская орда. Они имеют большой котелок и при раздаче воды, смело черпают из бочки драгоценную жижу. Староста им не запрещает, он их побаивается. Всех новеньких приглашают играть приличные вещи, а так как карт в ЗУРе нет, то приглашают играть в детскую игру пристенки или «буца», а кто не желает или не умеет, то просто отбирают приглянувшуюся вещичку. Потом меняют эти тряпки у пересыльников на хлебушек или табачок. Павлика, Гошу и Ваню Гришко они не трогают, новенькие в теле и держатся вместе, так что могут дать внушительный отпор этой «шпане». Жажда пить заглушает даже голод и мучает еще сильнее. Вот и приходится становиться у проволоки и просить пересыльников, как когда-то просил их с Гошкой замученный ЗУРовец.

– Дружок, принеси водички!..

Но не каждый пересыльник сочувствует горемыке, а иной и отзывчивый да боится, чтоб самому сюда не угодить. А «шкодник», возьмет эту ржавую баночку и поминай как звали ее. Променяет на «хитром базаре» за недокурок или бумажонку на закрутку цигарки. В ЗУРе негде и бычка стрельнуть, кругом «вшивота» – это большая удача и величайшая роскошь потянуть табачного дыму раза два за плотной колючей в квадрат проволокой.

И «законники», и кто пытался бежать, и совсем невинные штрафники превратились здесь в мешки с костями. Попадал Павлик в «Индию», где один прозрачнее другого: но там царила свобода, там голодные, полураздетые, но не унывали, хотя цыганские танцы не устраивали. А здесь в этой гробнице, где ежедневно умирают с голода и от жгучей жажды промочить в горлышке водичкой не слышно ни песен, ни танцев, никто не «травит» романов, словно это сказочное царство мумий. Малая паечка, не дают пить – и окружающая мораль: кругом ЗУРа куда не глянь такие же невольники свободно ходят рядышком за колючей проволокой в огромной пересылке – и водичку пьют вволю и это угнетает ЗУРовцев. Бывало в слабосиловке по несколько человек собиралось гурьбой и обсуждали разнообразные проблемы, особенно о вкусной пище, но здесь в ЗУРе и этого нет. Да и какая может быть пища? Когда водички хочется. Каждый сам по себе лежит на земле и печальными глазами наблюдает за движением таких же заключенных в огромной пересылке и считает их счастливыми – мечтает попасть в эту зону. Иной лежит неподвижно на спине, устремив затуманенный взор в голубое небо и часами смотрит, смотрит, смотрит туда во вселенную:

«Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?

Увы, – он счастия не ищет,

И не от счастия (лежит…)

Лермонтов.

В ЗУРе собрано большинство западников. «Блюстители порядка» этой огромной пересылки отбирают у западников крестики. У «блюстителей» крестики это символ, точно такой же, как у «законников» «правилка». Иной западник спокойно снимает свой крестик и отдает: «Якщо пановi потрiбно – то вiзьми!» – говорит он. А иной заартачится: «Ти ж пане в Христа не вiриш, але, чому тобi потрiбно мати його?..» И «блюстители» нахально отбирают этот крестик, а непокорного «бендеровца» направляют в ЗУР. И еще много здесь «законников», которые пытались сопротивляться «блюстителям» на вахте при приеме в пересылку, или в карты попался, или «сукой» назвал. И они здесь «дошли» до такой степени, что не всякий может через собственную губу переплюнуть. Таких два «законника», давно уже похожих на человеческие тени, закричали «блюстителям порядка» чинно прогуливающимся по зоне пересылки после сытной «баланды»:

-Эй вы!.. «Бусурманы!» Принесите водички попить!..

– Эй вы!.. «Оборотни!» Какая вас волчица родила?..

– Эй вы!.. «Подонки!..» Вас ждет самосуд в тюрьме!.. – шумит первый «жучок»..

– Когда вас отправят на этап?.. – спрашивает второй. И «блюстители» кинулись, рыча, к воротам ЗУРа. Ворвались в зону, а заводилы спрятались в барак, в котором царит вонь, хаос и смрад. Ворвавшиеся принялись избивать любого, попавшегося под руку.

– Исчезните с глаз, иначе всем вам могила!..

Вот как задели за живое «блюстителей». Создалась толкотня у дверей барака. «Блюстители» «чешут» направо и налево. В зоне пересылки какой-то «жучек» поднял шум: «братцы, жуликов бьют!» – «Воры нас бьют!..» – И «жучки» на пересылки, как по команде кинулись к соседнему бараку, у которого ссыпана щебенка для ремонта. Набрали поувесистей гальки и булыжников – и принялись обстреливать этих «блюстителей порядка», но из-за густой в квадрат колючей проволоки не очень-то и прицелится. Но все же одному попали в лицо. В это время выскочило с десяток «блюстителей» из-за угла и нападающие рассыпались в многочисленной пересылке. А «блюстители» грозной командой: «Воры, ложись!..» – положили всех пересыльников подряд, кто где стоял поблизости. В ЗУРе всех загнали в барак и закрыли снаружи – жара, клопы, теснота, вонь – превратили существование в земной ад.

Когда выпустили из барака, двадцатилетний «жуки-муки» накинулся на другого «жучка». То ли он тронулся от такого сурового режима, то ли надоело жить на этом грешном свете, под таким ярким солнышком, в таком жестоком хаосе, то ли он считал превыше своего собрата по несчастью? Черт их, «блатных» разберет. Но факт тот, что он набросился на такого же истощенного как и сам.

– Ты чего, «падло», «кнокаешь» на меня?.. Сучий твой потрах! – нагло спрашивает «жуковатый» фанатик.

– «Фары» есть вот и смотрю! Кто мне запретит роскошно жить, на тебя смотреть и любоваться?..

– Ну, так их у тебя не будет! – процедил сквозь зубы псих и с силой ткнул двумя пальцами, как вилкой и оба глаза выскочили с углублений лица и зависли на щеках.

– Ой-йой-йой!!! Бра-тцы!.. Само-суд-чик появился!.. Ой-йой-йой!!! Глаза мои!.. Спасите!.. Да, помогите же!.. Глаза!.. Ой-йой-йой-йой-йой!!!

Сбежались со всех уголков «жуковатые» ЗУРовцы и принялись «месить» этого фаната. «Контрики» только трепетно наблюдают со стороны. «Верзилы» на углах ЗУРа ударили в чугунные рейки, «блюстители» устремились на территорию ЗУРа, у ЗУРа собралась толпа пересыльников, уголовники разбежались, оставив изуродованный распластавшийся труп «глазника» и слепого, который, не прекращает отчаянно вопить, вращаясь вокруг своей оси.

– Помогите!!! Я не вижу!.. Глаза мои!.. Глаза!.. Ой мамочка родная!.. Глаза!.. Ой, болит!!! Ну, хотя чуть… Помогите!.. Я не вижу!.. Я же слепой!..

Его потащили в стационар пересылки, в которой попадают только с высокой температурой и некоторые членовредители, которые пытаются избежать северного этапа. И хотя в этом лазарете не применяют такого рецепта, как: «Рассосётся, разомнётся, так пройдет!» – но лечат в таком же духе. А изуродованного «фанатика» оттащили в пристройку барака, состряпанную из досок специально для трупов. Оттуда воняет, но убирают мертвецов только ночью, чтоб меньше видели в огромной пересылке.

В эти невыносимо длинные дни, когда жгучие лучи солнца донимают своим назойливым теплом и духотой, все вокруг кажется бесконечно тягостным. Коротая время, друзья иногда вспоминают рабочую зону, вкусную «тюрю», сколько там вещей осталось – и строят догадки: «За что же их забрали в ЗУР?..» И приходят к выводу: «Какой то «стукач» донес, что пробки на складе перегорели по вине «галушников». Говорит Гришко: «У вас много завистников было!». А за что меня с вами забрали, какая-то магическая тайна.

Страдая ночами бессонницей, Павлик переносится мыслями в сказочное царство – на Украину. Где чудесные соловьиные ночи, где шумят под окошком уютного белого домика своей шаловливой листвой роскошные ветвистые вишневые сады:

«Де лани широкополi,

1 Днiпро, i кручи…»

Т. Шевченко

«В это время уже вишни шпанка, любка и абрикосы поспели, а пышные ягоды клубники, малины – сами просятся в рот. А душистая черемуха как цветет?.. А водички сколько?.. Поедешь с дружками купаться на ночь на Донец, под ЭСХАР, а вода теплая-теплая… О-о-о… Какое блаженство… Перед тобой широкая река… а здесь?.. Хотя бы баночку водички попить… Ох, как во рту пересохло?.. Кажется, выпил бы реку до дна…, а пьянящий аромат мяты, полевых цветочков, ромашки, лютиков. Зеленая травушка-муравушка, о-о-о… аллах!.. Да-а-а… Это настоящий земной рай… О-о-о, н и к о г д а это не вернется назад… Так вот что такое волюшка воля?.. Ну за что?.. За что?.. За что мне такое наказание?..

Павлик выползает из барака и по-пластунски пробирается к проволоке. В тишине в предрассветном тумане, даже «придурки» дремлют по углам ЗУРа. Подыскал Павлик подходящее местечко с изрядным отверстием у колючей проволоки и клянчит у ползающих поблизости пересыльников, чтоб принесли водички. Для острастки изредка постреливают на вышке, но это уже приелось и никто внимания не обращает на рокот пулемета. Пересыльники снуют, как муравь, те туда, а те обратно. Проигравшиеся рыщут по всей громадной зоне, высматривают, где бы что стащить и скорее поставить на карту. Даже «придурки» поздней ночью на специальных тележках вывозят ползком мертвецов из ЗУРа.

– Братишка! Умираю! Принеси водички!..

Дико кажется, кто взялся принести беспомощному «доходяге» баночку водички. А баночка маленькая-маленькая, выданная для получения «шулюмки». Хорошо, что эта баночка из нашей обыкновенной жести, а не из-под американской тушенки, блестящей как золото, тут нельзя доверять никому, сразу ноги приделают такой баночке. А он благодетель, пробираясь сюда двести метров по-пластунски, по дороге расплескал эту драгоценную жижу. С жадностью припадает Павлик потресканными губами к замусоленной ржавой баночке и с величайшим наслаждением глотает эту вкуснейшую жижу – и кажется ему, тот кто принес эту водичку – самый лучший друг на всем белом свете.

В нормальных лагерях неугодных нарушителей режима отправляют на первый попавшийся этап, а здесь этап за этапом уходит на Север, а ЗУРовцев не трогают.

А дни проходят за днями. На восемнадцатый день ада, седьмого июня 1946 года в зону ЗУРовцев пожаловала маленькая комиссия начальства и выписала двадцать семь штрафников – теней в кожаных мешках, для пополнения этапа на остров Кресты.

В ЗУР Павлика вбросили восьмидесятикилограммовым, – за восемнадцать дней он сбросил восемнадцать килограммов весу в ЗУРе, как и все Павлик ни разу не умывался и лицо от жары, грязи покрылось как рыбьей чешуей – и ужасно зарос рыжим волосом выкрашенным жгучим солнышком. Только пустили за ворота, нарядчик скомандовал:

– Построиться по пятеркам!..

Но все выписанные как взбесившиеся рванули от ЗУРа, только пятки сверкают, словно и не «доходяги».

– Стойте!.. Остановитесь безумцы!.. Куда же вы?.. – шумит нарядчик. – Я же вас не переписал!..

Но помилованные все очутились у колонки.

***********

СНОВА ПЕРЕСЫЛКА

«…И сколько нет теперь живых

Тогда веселых молодых!

И крепок их могильный сон:

Не слышен им вечерний звон.

Лежать и мне в земле сырой!

Напев унывный надо мной

В долине ветре разнесет:

И уж не я, а будет он

В раздумье петь вечерний звон…»

И.И.Козлов.

Освобожденные из ЗУРа «тени», наперебой набирают банками и пьют, пьют, пьют сладчайшую водичку.

– Братцы, не нажимайте сильно! Вода мельницы ломает! – поучает тощий как тарань морячок.

Но его слова как пустой звук пропадают. Дикий «банкет» продолжается, даже истощенные пересылки ужасаются этого «банкета». Юмористы насмехаются: «Пейте воду, ведро воды заменяет килограмм сливочного масла!» – «Наедайте шеи, она будет как у быка хвост!» – Прополаскивайте братцы желудок после ЗУРовской «шулюмки», чтоб аппендицит не зацепился и чтоб ничего не осталось внутри!

Напились. Принялись лицо обмывать, но не тут-то было, грязь, чешуя, перхоть, африканский загар – не желают без мыла расставаться, да и время нужно. Павлик песком принялся обмывать лицо. «Гошка, помогай, черт! Я что-то задумал!». Он мимо ушей не пропустил, когда нарядчик закричал: «Я вас не переписал!..» И когда чуть-чуть вымылся, заявил:

– Вот что соколики!.. Самозванцев нам не надо – бригадиром буду я!.. Слушайте меня внимательно! Никуда отсюда не расходитесь! Я сейчас сбегаю в контору, узнаю на счет «горбушечек», нас ожидают милочки, пятисоточки!

– Твоя бригада резервная на этап! – информирует нарядчик. – Поселяйтесь в девятую палату: На вот записку в хлеборезку на тридцать человек, а вот на кухню, ведра и миски будешь у старосты получать на «баланду». Здесь в списке я добавил для круглого счета троих с обслуги. И смотри у меня, чтоб бригада была всегда в сборе у девятой палаты, когда этап собираем и отправляем. Предупреждаю, «Фитиль!» Ребрами отвечаешь, если что не так!

В бригаде не обтесанные, только что из тюрьмы бендеровцы, мельниковцы, власовцы, изменники Родины, литовцы, эстонцы, латыши. С обслуги добавлен сапожник, портной и парикмахер. Имея в бригаде такой сброд, трудно бригадиру находить общий язык, но это дело временное.

Прошло три дня после освобождения из ЗУРа, пересылка взбудоражилась. Лагерные «придурки» бегают с конца в конец пересылки, ругая бригадиров. Не раз подходили и к Павлику:

– Что, бригада вся в сборе?..

– За исключением трех с обслуги, все в сборе!

Нарядчик дает команду и «блюстители порядка» привели таинственных бригадников.

За ворота пересылки по картотеки вызывают все новые и новые бригады и направляют в большущий строй по десять в ряд, пересчитают и заставляют садиться. Только когда солнышко описало полукруг на земном шарике и покатилось к закату, вызвали ЗУРовцев. Без особых приключений подстроили бригаду в хвост колонны, то что досталось тому или иному бригаднику по ребрам, это не приключение, это нормальное явление в этапах. По-над сидячим строем носят старую армейскую и японскую одежду, предлагают этапникам потеплее одеваться в дальний путь, наводя сильный ужас на сидящих в десятках. Ведь десятого июня начало лета, а тут носят зимнюю одежду, поневоле запаникуешь. Из жизненного лагерного опыта бригадир знает, что по лагерям большинство истощает и умирает зимой и зябкой весной, а там на севере говорят: «Двенадцать месяцев в году зима, а остальное лето». Павлик как бригадир велит бригадникам приобмундироваться бушлатами и телогрейками, на этапе пригодится вместо матрасов и одеял. Но ЗУРовцы неохотно берут эту одежду, бояться, что не донесут к пароходу, ребята так сильно истощены, что не думают о завтрашнем дне – сегодня бы прожить.

Вдруг этапники заметили странное поведение конвоя, то сбегутся все вместе, то снова рассыпаются кругом сидящей колонны заключенных, словно пьяные. На небе не единой тучки, воздух прозрачный, солнышко припекает градусов на тридцать пять. Внезапно что-то ужасно сильно громыхнуло и трехтысячная сидящая масса тел припала к родимой Матушке-землице, образовав единственный комок живых тел. Взрыв неимоверно страшной силы потряс все вокруг. Над Бухтой Находкой в этот же миг поднялось черное грибкообразное великое облако и в один миг похоронило голубое прозрачное небо. Наступила непроглядная ночь, даже соседа не видно, только ощущаешь, что он рядом лежит. После взрыва такая тишина воцарилась, как во сне. Взрывная волна, как смерч, пронеслась на уровне крыш бараков. С труб посыпались кирпичи, из окон, напевая разнообразные свирели, посыпались стекла. Лишь когда начало чуть-чуть светать, зашумели. Каждый ощупывает себя, живой ли? Потом загалдели, задвигались, некоторые стали подниматься на ноги, ничего толком не соображая. В полумраке оседающей пыли забегали конвоиры еще сильнее заволновались, чем до взрыва.

– «Садись!..» – «Не шевелись!..» – «Стрелять будем!..»

Небо чуть-чуть прояснилось, но солнышко скрыто в непроглядной мгле. В этот роковой миг Павлик подумал: «Конец света! Страшный суд наступил!». Вдруг закапал, а потом полил черный нефтяной дождь, оставляя несмываемые следы на одежде. Постепенно мрак рассеялся. Конвоиры стали увереннее командовать и паника прекратилась. Через полчаса томительного ожидания этапников подняли и без «муштры»: «Первая!.. Вторая!..» Не считая, как стадо животных, загнали в открытые ворота в зону пересылки.

Пароход «Дальстрой», на котором должны уйти этапники на остров Кресты, который находится севернее Чукотки, пришел из Владивостока с военнопленными японцами. Когда выгрузили и отправили пленных, то обнаружили, что в трюме отстукивает адская машинка. В трюмах парохода, под железными сланями капитально занайтован в дальнюю дорогу аммонал. Капитан «Дальстроя», оценив обстановку сообразил, что минуты корабля сочтены, нескольким добровольцам разрешили остаться разнайтовывать слани и искать этот адский механизм. Остальной команде приказал покинуть корабль. Сам капитан поднялся на мостик, поднял сигнал на фалах под самую рею, по международному своду сигналов: «Терплю бедствие! На корабле взрывчатое вещество! Всем кораблям покинуть бухту!». В порту загудели гудки, зашумели люди, зарычали моторы, зазвенели якорные цепи, захлестали швартовы, заскрежетали в спешки стальные корпуса пароходов, отчаливающих от пирса и причала, здесь командам не до кранцев и не до жиру – быть бы живу. Команда «Дальстрой» кинулась спасаться за выступом прибрежной сопки. Во всех уголках порта поднялась небывалая паника. Заключенные грузчики тоже побежали вслед за дальстроевцами, но их встретил неумолимый часовой на вышке автоматной очередью. Появился начальник караула и дал команду часовому: «Прекратить огонь!!! Всем укрыться за сопкой! Быстрей!.. Быс-с-с…» В этот миг взрывной волной оторвало ему голову. Все смешалось, завертелось и потонуло в адском взрыве. В этот же миг, когда грянул неумолимой силы взрыв, на месте «Дальстроя» показалось дно причала. В один миг смешалось все: руки, ноги, тела, головы, крупа, мука, мешки, щепа с ящиков, бочек, поднятых в воздух, обломки «Дальстроя». Набежавшая волна с огромной силой ударила в причал порта и в одно мгновение исчезло все то, что осталось не приподнятое в воздух или успело уже с грохотом упасть назад на погрузочную искореженную до неузнаваемости площадку и хотя волна еще не раз набегала на причал, но она уже потеряла силу что-нибудь прихватить в свою прожорливую пучину.

Через полчаса принялись вывозить из порта грузовиками останки мертвых в братские могилы. Заключенные и здесь проходят тщательную проверку, собирают из кусков, сопоставляют, он это или не он и хоронят тоже отдельно от гражданского населения. Раненные выглядывают из кузовов машин черные как негры, только зубы блестят сахарной белизной. Сколько горя, крику, стона и страдания пережили в этот день сотни людей и заключенных в Бухте Находке. Но прошло время, снова появилось солнышко в расчищенном небе и потекла жизнь своим чередом.

После этого ужасного случая неделю не отправляли этапы. С материка напичкали в пересылку, что даже трудно найти место в зоне переспать. А когда отправили очередной этап на Колыму, о резервной бригаде словно забыли, никуда ее не отправляют.

*******

Большой летний день, раздаст бригадир дневной рацион и идут в зоне глазеть: бригадир, Гошка, Гришко и новый подхалим Клименко-морячок. Сначала идут к женской зоне, там «шоколадницы» дают представление. С этой стороны «жучки» кричат: « Примадонны! Концерт будете давать?..» – а с той стороны отвечают: «Голодранцы вы, неприкаянные!..» – а с той стороны отвечают: «Эсессовские вы подстилки!.. Слабо вам раздеться до пупка!..» – «Шоколадницы», словно того и ждали, как по команде несколько красавиц предстает во всей своей наготе и среди них яйская, та самая, которую Павлик рассматривал в изоляторе Яи на расстоянии трех метров нагой.

– Пойдем концерт смотреть в клубе, – предлагает Гошка.

– Сегодня в клубе выступает Козин Вадим Александрович и Лидия Андреевна Русланова. – информирует Клименко. – Какая тебе, Павлик, больше всех песня нравится Лидии Андреевны?

– Ну, что за вопрос?.. Конечно «Валенки».

– А мне «Златые горы!»

– Э, Ваня, говорит Клименко. – Эта песня запрещена, она сроком попахивает!

Клуб-барак набит битком, даже кругом барака пестрит икра человеческих голов, слушают в открытые окна знаменитого артиста. А он заливается своим бархатным голосом за пол-литра «баланды»:

«Тихо и плавно качались качели,

Горе забудем вдвоем…»

Потом спел «Я ненавижу в людях ложь!». Русланову не дождались, ее уже отправили в Колымскую область. Возвращаясь к своей палате друзья увидели, как избивают у комендатуры афериста, который выдавал себя за сына Буденного.

Как-то подошли своей «свитой» к рабочей зоне погрустить о былом. Увидели бригадника Мишу и он рассказал:

– Вас продал Сомов, тот, который подхалимничал у вас!

– Что же ему надо было от нас?..

– Вот чудак!.. Да он же сейчас на твоем месте бригадирит! Он и вещи ваши присвоил, да он сейчас живет как барон, достал галстук и ходит пижон-пижоном! Взял на «крючок» нарядчика Генку. Носит ежедневно ему взятку. Мы сейчас на сахаре работаем, но и сахару не рады, зажал он нас… ой-йой-йой!..

– Миша!.. Дорогой!.. Принеси, пожалуйста, бумаги! Там ее на складе непочатый край, рулонами лежит, а здесь нужно на хлебушек менять, – просит Гришко. – Накатаем Генке письмецо на рябого. Я никогда ни на кого не доносил, а этого гада с радостью сырым проглочу!

Только принес Миша бумагу, Гришко сразу написал что-то Генке и даже друзьям своим не показал, отдал Мише и велел Генке лично в руки вручить.

Через день рябой очутился в ЗУРе. На него было подано заявление, что он собрал много вещей, оделся в гражданскую одежду и готовился к побегу, на маньчжурскую сторону.

В свободное время «квартет» ежедневно отправляется к ЗУРу поглумиться над рябым. Здесь как и в то время, когда друзья здесь «загорали», без перемен. Так же стоят и лежат высохшие «призраки» у проволоки в «арифметику» и также просят водички, как когда-то «трио» просило. Только теперь уже стоит и рябый с протянутой консервной банкой и нагло к каждому пристает.

– Дружок, принеси водички!..

– А-а-а!.. Тварь позорная, и ты здесь?.. – ликует Гришко. – Ну, как здесь не пахнет сахарком?..

А рябый как будто и не понимает в чем дело, как святой апостол в ореоле стоит, словно он и не причинял бригадникам зла.

– Павличок, Ванечка, Гоша!.. Дорогие вы мои бригаднички! – блуждает он серыми продажными глазами. – Как хорошо, что я вас увидел, как хорошо что вы пришли!.. Ребятушки! Милые!.. Принесите баночку водички!..

– Мы тебя, «стукач», напоим сейчас сполна водичкой!.. – злорадно смеется Гришко. – Отвечай, тварь позорная, за что ты меня в ЗУР закатал?.. Образина ты африканская!

– Крыса ты! Тошно тебе будет от нашей водички! Ты уже сто лет лишних живешь на этом свете! – шумит Гришко.

К рыку и лаю «вышибал», которые стоят по углам, друзья давно привыкли и не обращают никакого внимания.

– Братишки! Сейчас организую водички! – обратился Павлик к шустрым ЗУРовцам. – Клименко, сходи набери два котелка. Организуем попойку до упаду.

У Клименко в замусоленном рюкзаке, который прошел ЗУРовский ад, лежит три пайки бригадников из обслуги и два вымытых котелка, бригадира и Гошки, за то, что он сохраняет паечки, получает ежедневно лишнюю порцию «баланды».

– …А вы милочки «пропустите» этого «стукача», этот «Гусь», нас в рабочей зоне оперативнику «заложил» с «потрохами!»

– Нет, бригадир, без потрохов, потроха он себе присвоил в рабочей зоне. У-у-у!!! Гад!!!

Рябый от страха побледнел. «Шустрые» стараются заработать воды, тасуют кто чем может рябого. С этого дня за эту святую жижу Сомова ежедневно избивают ЗУРовцы до полусмерти. И когда он видит, к ЗУРу приближаются друзья, он быстро прячется в вонючий барак, но кто желает промочить в горле, выволакивают его оттуда и отвешивают очередную порцию «тумаков».

*******

Среди лета назначили провинившегося «блюстителя порядка» на этап. Он соображает, что в тюрьме его ждет самосуд. Рванул он к пилораме, подставил руку и она отлетела по локоть. Его все равно вытолкали в строй этапа.

– Это произвол!.. – кричит он наблюдавшему за ходом этапа прокурору. – Вы не имеете право в таком состоянии отправлять на этап! Судите меня по закону как членовредителя!..

Прокурор показал в сторону этапа и конвоиры посадили его в очередную десятку, даже не перевязав. Присутствующий здесь же врач высокого ранга такой мелочи не заметил.

*******

Портовые грузчики рабочей зоны, вечерком принесли новость пересыльникам, что еще до выхода парохода в море членовредителя вытащили из трюма. Его, истекающего кровью, «законники» додавили и передали на пересылку всем «Сукам», что их ждет такая же участь на Колыме.

Воры на пересылке активизировались, собрались в один барак со всей пересылки. Разобрали кирпичную печку, подтащили кирпичи к окнам на верхние и нижние нары, наложили кучу кирпича у дверей. Это произошло в девятой палате, где расположена бригада Иванова. Жулики заставляют носить кирпичи и бригадников, но бандеровцы не дураки, при удобном случае разбежались подальше от барака, предчувствуя что-то варварски злое. Кропотливо подготовившись, жулье послало «огольца» в комендатуру донести, что в бараке жулье в открытую играет в «стос» и «базарят», что они не боятся «Сук». Услыхав о такой наглости ворья, десяток «блюстителей» ринулись в барак, горя желанием накрыть на горячем месте (неразумных Хазар) нарушителей режима в огромной пересылке. За «Суками» не спеша потопали два надзирателя, надеясь, что пока подойдут, «Мазеповцы» сделают свое дело. Толкая друг-друга, рисуясь друг перед другом, «блюстители» ворвались в барак, грозно командуя: «Ложись жулье!..» – «Воры на нары!..» – «Сдавайте свои «стиры!..» В ответ со свистом и визгом полетели один за другим увесистые кирпичи в столпившихся «блюстителей» в проходе дверей. Они моментально сообразили, что попали в переплет. Их в этом убедили кирпичи, два свалились в предсмертных судорогах, остальные в ссадинах и синяках бегут из барака без оглядки, куда и прыть, и чванство делись. Подоспевшие надзиратели пронзительной свирелью подняли тревогу. На вышках этой огромной пересылки заквакали чугунные рейки. В лагерь хлынула вооруженная охрана. По инструкции НКВД запрещено входить в зону с оружием, но: «Султан далеко, а чарка близко!» – говорил турок в «Запорожце за Дунаем. По ходу охрана всех без исключения загоняют в бараки и закрывают. У каждого барака поставлен часовой. «Придурки» тоже рады стараться, все бегут к бунтарскому бараку в поддержку охране. Окружили восставших со всех сторон. «Рисуясь» перед другими «блюстителями» кидаются на пролом в дверь, но их встречает хорошо организованный отпор жулья градом летящих кирпичей. Прибежал озверевший начальник пересылки и с ходу принялся расстреливать из пистолета засевших в бараке обреченных. После того как поразбрасовали все кирпичи и нечем больше сражаться, бунтари подняли руки и повыходили из своей цитадели. Их оказалось человек шестьдесят. «Блюстители порядка» усердствуют перед начальством, доказывают, что они не даром хлебают «баланду», бессердечно избивают побежденных, сопровождая израненных в изолятор.

В изоляторе жулье объявило голодовку, требуя прокурора, но начальник пересылки заявил:

– Поголодаете и перестанете!..

Он тоже боится сообщать, ведь такое время, что могут и его отправить на Лубянку. Ведь творится в стране темная ночь, не знаешь где найдешь, а где потеряешь.

В знак протеста отъявленный жулик разделся донага и пришил себе на теле два ряда огромных пуговиц, наводя дикий ужас своим окровавленным телом и страшным рыком:

– Режьте мое тело на куски!.. Сосите мою кровь!.. Дайте мне прокурора!.. произвол!.. За что мы страдаем?..

Начальник лагеря вызвал прокурора и сообщил о восстании и голодовке в высшие инстанции НКВД.

– Чем могу служить?.. – спрашивает явившийся прокурор.

– Мы требуем прекратить произвол на пересылке! – заявил вожак. – По какому праву и закону «Суки» «гуляют» по пересылке воткрытую с финками.

Прокурор прекрасно понимает, что в такой большой пересылке без помощи «блюстителей порядка» из среды заключенных не обойтись. Дай волю этим жуликам, объявившим голодовку, воображающим себя униженными и оскорбленными,– добившись соблюдения законности, они устроят еще больше произвола, анархии и крови, чем при этих «блюстителях» творится, и он ответил:

– Никто по лагерю с финками не «гуляет»! Это вам с перепугу мерещится! И вообще… Не нравится у нас вам порядок на пересылке?.. Я помогу вам на первый же этап уйти, конечно, с «довесочками» за бунт и саботаж, в общем вас ждет всех пятьдесят восьмая статья пункт четырнадцать, а вожаку и еще некоторым активным бунтарям высшая мера наказания предстоит! И еще этому портному-фокуснику, который пуговицы на теле пришил, он рассчитывал нас ошеломить? Нет!.. Нас не удивишь такими представлениями, мы не такие номера видели от таких же отбросов общества, нас ничем не удивишь мы – чекисты! За членовредительство режимные лагеря его поджидают, чтоб иным не повадно было портняжничать! И больше ничем не могу помочь. А порядок из-за вас на пересылке никто менять не будет! Это вам надо запомнить! Ждите этапа тихо-мирно, спокойно, чтоб я о вас больше не слыхал! Попытаетесь еще номера выбрасывать, всех под вышку подведу!.. – отвернулся и ушел.

После «Дальстроя» загорелась нефтебаза и вновь не без помощи японцев. Черный столб дыма поднялся высоко-высоко в небо, а иногда и пламя рвется ввысь. Пересыльники, напуганные огромным взрывом «Дальстроя», ждут с минуты на минуту чего-то ужасного, ведь там большие цистерны с горючим. Павлик лично сам видел, когда водили на склад работать, под вечер укротили эту стихию, а ночью под самой пулеметной вышкой, где пулемет периодически постреливает, бежало двадцать девять заключенных из пересылки. И снова бесконечные тревоги, поверки в этой огромной пересылке, муштра, побои, панические сплетни одна страшнее другой. Утром не успели получить паечки, на широкой пересыльной дороге показались в сопровождении советского автоматчика три японца. Два японских офицера у всех на виду, бессердечно избивают ремнями своего солдата.

– А знаете братцы, – говорит Клименко, – у них круговая порука, один за всех и все за одного, если кто убежит, будет всем им и на работе и в зоне жестокий режим. А он вероятно спрятался и хотел бежать под крылышко своего Императора, Премьер Министра Сидзуоки, и министра иностранных дел Мамору Сигемиру. Вот они и проводят воспитательную лекцию о вреде побега.

– Знаешь ты много, «лапоть!» Сидзуки, Мамуки, – вмешался Гришко. – Это ведут того, кто нефтебазу поджег!

– Да не с той стороны ведут! – услышал Павлик голос Минина. – Здорово, староста! А у тебя морда не спадает!..

Павлику обидно стало, что он его «мордой» называет и он отпарировал:

– Топай отселева, «вшивота»! Здесь пайки ежедневно исчезают, не ты ли их «шопаешь?»

*******

В середине августа уже и письма не радуют, полученные от мамаши и от Нюрочки из Сибири.

«Не буди того, что отмечталось,

Не волнуй того, что не сбылось,

Слишком раннюю утрату и усталость,

Испытать мне в жизни привелось…»

С. Есенин.

Во всем чувствуется, что подходит время неминуемого этапа на Север. Даже из рабочей зоны подбрасывают людей. Этапы с материка совсем прекратились. Пересылка начала пустеть, а женская зона совсем замерла.

В погожий солнечный день солнце посылает свои яркие лучи, в этот час заключенные большущей колонной обходят под усиленным конвоем подкову залива Бухты Находки, направляясь в ожидающий у причала океанский пароход.

Пока подвели к пароходу, не один и не два изможденных упало в обморок от невыносимой жары и систематического недоедания. В эту мрачную минуту ничего уже не радует, ни лазурная бухта, ни прекрасная погода с которой многие прощаются навсегда.

******

В ТРЮМЕ.

«Не песня а жалобный крик

Из каждой груди вырывался,

«Прощай навсегда материк!»

Храпел пароход, надрываясь…

 

– – – – – – – – – – – – – -

– Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чудной планетой.

Сойдешь поневоле с ума –

Оттуда возврата уж нету…»

(Из песни «Ванинский порт».)

Наконец-то подвели к стальному красавцу с четкой ватерлинией, на добрый метр выступающей над поверхностью горько-соленой воды, отграничивая точно суриковое днище гиганта-красавца от шарового борта надводной поверхности. По бортам носовой и кормовой части огромного трюма приготовленные четырехъярусные деревянные нары. Даже под спусковым железным трапом не прекращаются строения нар. Сюда на эти нары разместили полторы тысячи этапников, вторую половину разместили за машинным кожухом в носовой части трюма. Днище трюма занайтовано железными сланями, там погружены продукты. Бригада ЗУРовцев попала на третий этаж посредине трюма у левого борта. Противоположно бригады ЗУРовцев на самых верхних нарах, под самой палубой разместились блатные со всего трюма. Только закрыли люк, жулье принялось творить самосуд над «стукачами», «блюстителями порядка», и всякими неугодными на их взгляд нарушителями их «воровского закона». Окружат со всех сторон свою жертву и с наслаждением садистов глумятся и насмехаются с вульгарным воровским жаргоном, наводя дикий ужас в трюме. «Да, – думает Павлик, – там в вагоне «контрики» были в теле, можно было организовать и отпор, а здесь что с этих истощенных бандеровцев возьмешь, как их организуешь в единицу, если их ветром качает».

 

******

Пароход-гигант покинул бухту, направляя свой форштевнь в бесконечно суровые просторы океана. С шумом движущихся механизмов машинного отдела смешался жалобный крик сопровождающих чаек – вечных спутников кораблей.

На второй день покачивания в трюме староста объявил:

– Бригадирам взять мешки и на палубе у шкафута получить сухари на бригады.

Тут поднялась такая кутерьма, в некоторых бригадах не оказалось мешка, кто одеяло принес, кто простынь, а кто и рубашку приспособил вместо мешка.

На палубе, куда ни глянь, бушуют черные волны, пасмурно кругом. Над пароходом висит солнышко, но оно совсем не такое, как на материке, красное-красное, светит, но ни граммочки не греет. Зябко на палубе. Далеко-далеко в тумане справа и слева чуть-чуть виднеется земля.

Возвращаясь с сухариками, бригадир зацепился за гак машинного кожуха – упал и разорвал брюки на живом месте.

– Потерпел братцы, крушение! – весело сообщает бригадир бригадникам. – Летел как узкорылый альбатрос, а за сухарики держался, как вошь за кожуха! Клименко, дружище, ты на пересылке предлагал мне флотские брюки, выручай своего бригадира! Давай одену, совсем голый остался!.. Ты, что мнешься?.. А-а! Ж-а-ль?!!

– Так они еще совсем новые!.. А едем на новое место, может на первый случай кого-нибудь придется «подмазать!» или на хлебушек обменять, ведь, брюки-то флотские!..

– Эх ты парень-парень!.. Какая же у тебя короткая память?.. Только вчера, там на пересылке льстил, подхалимничал, готов был ягодицы мои целовать, а прошло всего день – и ты забыл?.. Камбала ты, одноглазая! Жаль мне не тебя, а морской флот, который ты – вежливо говоря, обкакал!

– Бригадир, возьми мои! – протягивает бандеровец Омельченко. – Правда, армейские, но новые!

– Спасибо дружище, но такие у меня есть, не люблю я этого галифе – и так тощий, а в них как свеча догорающая, а бригадир-то должен внушительно выглядеть, а иначе ноль ему цена – так-то мистер-твистер Омельченко!..

Клименко у всех бригадников на виду на пересылке ежедневно получал лишнюю порцию «баланды», а теперь жалеет какую-то «тряпку». И по этой, и по иной причине бригадники отвернулись от него, злорадствуют. Клименко глубоко ошибся, те что были в обслуге на пересылке, устроились в пароходную обслугу и не явились на дележку сухарей.

После раздачи сухариков, в блатной уголок понесли, словно дань, те кто успел уже проиграть свой дневной рацион. То же самое повторилось при раздаче густой затирки, которую раздают семьсотпятидесятиграммовым черпаком, это северный паек, как попали в трюм этапники, стали северянами.

Наевшись до отвала, кудесники картишек устаревают развлекательный концерт. Первым номером программы исполняют зэковские песни, выламываясь друг перед другом:

«Ах, граждане, товарищи, друзья!

Вот послушайте, прошу, меня!

Ремесло я выбрал кражу,

Из тюрьмы я не вылажу!

Гоп со смыком, это буду я!..»

Ха-ха!!!

Павлику запомнилось более сердцещипательные:

«Ты помнишь мать,

Как я играл на сцене?..

Веселил рабочий я народ!

А ты часто, часто у калитки,

Поджидала сына у ворот!

Завели меня в края далёкие,

С одичалой буйной головой,

И разбили жизнь мою, разбили,

Разлучили матушка с тобой…»

Кончил этот, начал иной новую:

«Далеко из колымского края

Шлю тебе я, Тамара, привет!

Как живешь ты, моя дорогая?

Напиши поскорее ответ!..

«Я живу близ Охотского моря,

Где кончается Дальний Восток.

Я живу и в нужде, и в горе,

Строю новый стране городок…»

За этой песней полилась еще грустнее, напоминающая далекое прошлое детство тридцать третьего года:

«Вечер был, сверкали звезды,

На дворе мороз трещал.

Шел малютка той дорожкой,

Посиневший весь, дрожал.

– Боже! – говорит малютка, –

Мама родная, моя!

Кто напоит и пригреет,

И положит спать меня?..

Шла старушка той дорожкой,

Услыхала сироту,

Приласкала, накормила,

Положила спать его…»

За выигранную затирку нанимают «доходяг» выкидывать смешные клоунады. Особенно пользуются успехом бандеровцы и среди них Масько: низенький, полугорбатый, слепой на один глаз, до того рыжий, до того похабный, ну настоящий скоморох, не надо и гримировать. Рассказывают его земляки, он был личным секретарем самого Бандеры. Дают ему «жучки» порцию затирки, он поест и миску по псиному вылизывает, под общий смех трюма. Голодные и те смеются, у кого сохранилось еще человечество.

– Ну, теперь «бандера», потанцуй!.. – раздается команда с верхотуры.

И Масько посредине трюма на сланях начинает развалисто танцевать, припевая:

«I тини, i млини,

I червенi жупани!..»

В трюме взрывается хохот, до того комично у него получается: и западный говор, и вялое притопывание ногой, кажется, вот-вот он упадет и развалится на мелкие части.

После случая с брюками, ЗУРовцы еще более сплотились. На пересылке получил дневной паек – и кто куда по огромной зоне, а здесь никуда не пойдешь от своих бригадников. А тут еще ежедневно лишних три порции густой затирки. Раздатчик отсчитывает тридцать порций живой очереди, оду лишнюю получает Гошка всегда, а остальные две бригадир назначает кого-то из бригадников получать. Клименко окончательно выпал из коллектива бригады, даже лег на краю, не признает колхозного строя. Бригадир с Гошкой хотя раз в сутки изрядно подкрепляются и не обращают никакого внимания на отшельника. Павлик старается быть добрым к бригадникам, он в глубине души лелеет мечту на новом месте тоже стать бригадиром. С этой целью он не делит сухариков, а поручает активу бригады: Гошке, Гришко и Омельченко распределять на тридцать кучек. Но какая бы не существовала демократия, все равно одна кучка получается горелых и плесневелых сухарей. Бригадир с интересом наблюдает за этим «трио» при распределении, никто никогда никого не толкает, не моргает, а самая худшая кучка попадает Клименко. А бригадники почему-то торжествуют. И не выдержал отшельник, пошел пожаловался старосте трюма. Подошел староста и спрашивает:

– Что это на тебя вот этот «Гусь» жалуется? – показывает он на Клименко. – Что ты его заморить хочешь? Выдаешь всегда ему горклые сухари! И надо делить на двадцать семь кучек, а ты делишь на тридцать!

– У меня, уважаемый староста, бригада, как у всех, тридцать человек и никто в моей бригаде пока «дуба не врезал», как в некоторых бригадах! Вот список бригады! – и подал старосте замусоленную бумажку. – И как же ему не стыдно? А еще морскую форму напялил на себя, самозванец, разве во флоте кляузники бывают?.. Я, староста сухариков не делю и не раздаю! Схожу, получу, приношу, ложу на нары, а бригадники сами делят и по жребию: «Кому?» – «Ему!..» раздают. Правильно, братцы, я «калякаю»? Может ему эта демократия не нравится?.. Так пусть скажет!..

– Мы сами делим!.. – шумит Гошка.

– Бригадир принес сухарi i вiддае нам, а мы у усiх на очах дiлим рiвно на тридцать купок! – подтверждает бендеровец Омельченко.

Соседние уголовники тоже зашумели: ««Контрики» законно делят!..» – «Староста? дай ему печенья!..» – «Пайка мала, рот большой!..» – «Бригадир, вместо сухариков барашку ему выдели!..» – «Завтра отдашь на поверку мне свои сухарики!..» – «А мармеладку хочется тебе!..» – «Моряк-медуза каботажного плаванья!..»

Бригадир торжествует, все за него. Такое в лагерях везде творится, «на кого бог, на того и люди». Староста убедился, что Клименко всего-навсего «стукач», саданул ему кулаком под дыхало и он упал на железные слани.

– «У-у-у!.. «Гидра!» – шипит он, – А идет кляузничать!

Долго лежал он, переживая вопиющую несправедливость. Наконец встал, залез на свое место, укрылся своей черной шинелью, и долго-долго рыдал.

Прошло несколько сравнительно теплых деньков покачивания в трюме. Как-то при очередной вылазке за сухарями бригадиры заметили, что скрылся с виду колымский край.

– Куда вы нас везете? – спрашивает любопытный географ в комсоставской шинели пехотинца у каптера, отпускающего сухари.

– Хо-хо!.. – смеется каптер. – Туда, где Макар телят не пас!

Чем дальше пароход идет на Север, тем холоднее становится в трюме. Когда солнышко пригревало, борта парохода потели. Заключенные раздевались, потому что в одежде вши надоедали. Но кончилось теплое блаженство, теперь уже бригадники собрали вместе теплую одежду, которую выдавали, когда взорвался «Дальстрой», да и была собственная кое у кого, половину подстелили под себя, а половиной укрываются, прижимаясь друг к другу плотным комом.

Бывает от скуки Омельченко напевает приятным лирическим голосом душещипательные песенки. Особенно всем нравится: «Гуцулка Ксаня!» Хотя в этой песне нет ничего политического, но в нашей «свободолюбивой» стране она запрещена лишь потому, что ее распевают в капиталистических странах. Даже близлежащие уголовники прекращают свои питательные романы, вслушиваясь в мелодию этой милой сердцу песенки. Только в «блатном» уголке она не нравится: «Что там мычат?..» – спрашивает один. «Да это «хохлы» едут!» – отвечает второй. А песня действительно сердцещипательная:

«Гуцулка Ксаня,

Я тобi на Тримбiтi,

Лишь одiн в цiлiм свiтi

Розкажу про любов!

Душа страждае,

Звук тримбiтi лунае,

А що сердце кохае,

Бо горячее як жар…»

– Да-а…- подает голос Гришко. – Это настоящая любовь! «Душа страждае!..»

– Какая там любовь? – говорит пожилой Ивасюк.

– Нi друзi, я не згоден з цими байками, жiнка, це половина твоя! Наприклад, моя вiрна менi як домаше цуценя! – говорит Омельченко

– Братишки, давайте я лучше роман «тискану!»

Гриша «Пройдоха» любит рассказывать, как Ивашка дурачок пана утопил и братьев обдурил. Или как загадали голодные на ночь сон, кому лучший приснится, тот и съест курицу, которая им досталась одна на четверых. И когда утром все рассказали свои чедесные сны: один у царя за обеденным столом сидел, второй скатерть самобранку имел, а третий у принца на свадьбе пировал. «А тебе Ванюша-дурачок, что приснилось?..» – «Мне ничего не приснилось, я думал вы сыты, наелись во сне за богатыми столами и не схочете теперь есть эту паршивую курицу, вот я ее и съел». А «Пройдохой « его называют потому, что он и у бандеровцев побывал, и по Матушке-России изрядно поколесил, подыскивая золотую рубку, а она так глубоко плавает: сейчас например на самом дне Берингова моря.

– Ну давай «толкай» свой роман! – не терпится Гошке.

– По городу Магадану!.. Про-м-ча-лась чер-р-ная… чер-р-ная ма-ши-на…- сделав солидную паузу чуть громче продолжил. – С по-тух-ши-ми фа-ра-ми… – и снова умолк. – А на ма-ши-не боль-шу-щими бук-ва-ми бы-ло на-пи-сано… – и снова замер.

– «Ну давай!» – «Ну, говори!..» – «Что ты тянешь, как кобылу за хвост?..»

– …На-пи-са-но-: Х Л I Б, Х Л I Б… – и понизив голос до шепота, продолжил. – А внизу маленькими буквами чуть-чуть просматривается: с а л о, м а с л о, к о л б а с а!.. – и умолк.

– Это весь роман?.. – разочарованно спрашивает Гришко.

– Нет, дорогой Ваня не весь, он бесконечный, слушай внимательно: «С этим хлебом машина скрылась за кирпичной тюремной стеною, где молодой арестант умирал.

******

Еще в жаркую погоду завелись вши у всех этапников в трюме, а здесь как похолодало и друг к другу прижались, с каждым днем их размножается все больше и больше. Сначало стеснялись друг друга копаться и уничтожать этих кровососов, но они своим назойливым нахальством вынудили с ними в открытую бороться. Поначалу робко, а потом весь трюм взялся за них. Зуровцы больше двух месяцев находились на пересылке и в ЗУРе, а там в баню не водили. Было жаркое время, кто не ленился, умудрялся мыться с песочком самостоятельно, но это ведь не то – и одежда хотя стиралась, но не прожаривалась. А тут еще в бригаде коллективная постель, нигде в трюме такого нет. И бригада ЗУРовцев принялась организовано два раза в сутки бить этих паразитов, а когда надоедает бить, то просто выбрасывают на слани трюма, к третьему ярусу им не добраться обратно. А что под сланями продукты занайтованы – это никого не щекочет. К бригаде ЗУРовцев подключаются расположенные поближе уголовники, да еще с юмором:

– Не одна меня заела, здесь их много завелось!

– Куда, куда вы удалились?.. К отшельнику поползла – шуми «Правдист».

Кличка не случайно к нему пристала, уж очень он любит правду подмечать в самое неподходящее время. В дивизии, где он служил в звании капитана начпродом, после окончания войны, начальство радовало своих родителей дефицитными посылочками с оккупированных стран, а этот «Правдист» не отпускает дефицитных товаров из склада, не изъявляет желания списывать добротные товары. Не обращает внимания ни на какие ранги, ни на ордена и заслуги. Какая дерзость не уважать начальство. Вот и подстроили ему в складе взрывчатку с адской машинкой и как-будто бы вовремя разоблачили его подлые враждебно-диверсионные действия против родимых советских войск. И преподнес ему трибунал, как враждебному элементу, «Экономический террор», по статье пятьдесят восемь пункт девять, пятнадцать лет исправительно-трудовых лагерей, пять поражения в правах, и пять «намордника» после отбывания наказания. В рабочей зоне Сомов убрал его как «праведника» вместе с Павликом и Гошкой в ЗУР, чтоб не путался под ногами и не изливал своего недовольства. И здесь, несмотря на то что Омельченко и Гришка чаще всех получают лишнюю порцию «баланды», он все же нет-нет да и кольнет правдой в глаза, мол: «Вы с Гошкой лишние сухарики трескаете, можно бы эти порции на всех делить!» Знал бы он, как их трудно беречь, возможно эти «придурки» придут и их придется отдавать, вот и поручил бригадир Гошке их хранить допоздна, лишь перед отбоем он вдвоем съедают их. А Гошке он поручает потому, что сам боится их беречь: не утерпит и поест, а Гошка в свою очередь боится, если поест, то дружба даст трещину, вот так и хранят эти злополучные сухарики, а он со своей правдой голову морочит, что можно бы делить на всех, ну кому такая правда нужна?..

А вошобойка целый световой день продолжается:

– А вот чужая попала… У-у-у… стерва, как порося жирная, вероятно переползла от Клименко, – подначивает «Пройдоха». – Он и вшей не желает вместе щелкать! Все в единоличники метит, а еще из себя «Полундру» корчит!

– Це вiн хлопцi на кривду нашому бригадыровi! – шумит бандеровец, который получил сегодня лишнюю порцию затирки.

– Братцы, да он вместо вшей собирается крыс развести!

Клименко чувствует, что он одинок, и молчит, как в рот воды набрал.

Охрана не спускается в трюм, староста боится жулья, и жулики творят, что им вздумается. На глазах у всех совершают педарастию, кто проиграл свою «дучку». Частенько выносят из трюма испустивших дух, их ждет неукротимая морская стихия и прожорливая пучина.

Неумолимо пароход приближается к Северу. Все пасмурнее и холоднее становится. Бригадиры, получая дневной рацион сухарей, увидели сквозь сизый туман на горизонте белоснежную землю. Солнце где-то спряталось за пеленой туч. Следующего дня пароход отдал якорь, покачиваясь на рейде какого-то порта. У пирсов большое скопление пароходов. В неведомом порту бросаются в глаза с палубы парохода почерневшие от непогоды бараки, бараки, бараки – лишь два-три деревянных двух- и трехэтажных домика. А дальше за огромными сопками просматриваются еще выше горы, покрытые вековым снегом. Знатоки географии определили, что это – Чукотка, а порт- Проведение.

Проходят дни за днями, пароход болтается на рейде в открытом море в неспокойном порту. Здесь такой как в Находке бухты нет, берег не защищен. Пароход не отправляют и не разгружают в этом пасмурном крае. В трюме бесконечные разговоры, что здесь будем добывать, какие здесь залежи, какие леса. Фантазии нет придела. Всем хочется быть рыбаками. А сколько кулинаров появилось, уже и котлеты рыбные жарят, и консервы готовят, и уху варят, и вяленую едят. «Какой с заключенного рыбак? – думает Павлик. – Нужно больше конвоя, чем рыбаков, да еще у берегов американского материка. А что здесь добывать, здесь вулкан на вулкане, он кратеры видно даже с парохода».

Подошел пароход «Ленин» и все надежды и мечты развеялись у этапников, как дым и сказки о золотой рыбке. На следующий день в кильватере за ледоколом караван направился к Берингову проливу.

******

Суровое и жестокое холодное Берингово море, как живое, словно злой демон бурлит и гневно дышит. Сколько мужества, геройства и отваги видело оно, сколько смельчаков поглотило на веки вечные. Шквальный холодный ветер беспрерывно воет и насвистывает грустную мелодию и безжалостно треплет борта парохода бессердечными свирепыми черными и серыми волнами, которые бесконечно набегают за валом вал. Многоэтажные рваные черно-синие стаи мрачных облаков покрыли небо и кажется навсегда схоронили дорогое светило. В этом могучем морском просторе пароход кажется беззащитной игрушкой, а в бухте Находке он казался гигантом. В Беринговом проливе пароходы встретила шуга и кое-где огромные айсберги прорвавшиеся со стороны Ледовитого океана. Караван замедлил ход, опасаясь, чтоб не погнуть винты и лопасти. Даже верные спутники моряков – чайки со стоном отстали от этого странного каравана судов, которые прут напролом в бездну северной мерзлоты. В трюмах установилась невыносимая холодина: внутренние металлические борта вместо капель покрылись сказочными мерзлыми пушинками и волшебными узорчатыми кружевами.

******

«Блатные» «тузы» переселились с предпалубных нар на третий этаж, напротив ЗУРовцев, а истощенных призраков поселили на свое место. Это такая «Жиганская» демократия (Кто кого взгрёб…). Большинство этапников одеты по-летнему. В воровском уголке приуныли, куда и спесь делась, как говорят на их жаргоне: «Повесили рога». Даже изменили тон концертов, противно воя, наводя скуку и печаль в огромном трюме:

«Всюду Север и Север холодный!

Всюду Север и Север, тайга!

Всюду Север, непроходимы болота,

Всюду скука – и всюду печаль!..

Так перебиты, поломаны крылья,

Дикой болью мне душу свело,

Кокаином серебряной пылью,

Все дорожки мои занесло…»

Тошно становится в трюме от такого мычания, создается впечатление, что нас везут к черту на куличики. Но бывает, проскользнет и приятная поэзия, не напичканная отпетыми жаргонами:

«Что братцы затянем песню,

Забудем лихую беду

Уж, видно, такая невзгода

Написана нам на роду!

И вот повели, затянули,

Поют, заливаясь, они

Про Волги широкой раздолье,

Про даром минувшие дни…»

– Эй, ты, бандера! Иди сюда!.. - зовёт вожак блат-

ного уголка.

Это зовут эстонского писателя из бригады ЗУРовцев, рассказывающего стихотворение Некрасова.

– Расскажи «контра» этот «стихеус» нам! – нам! – велит

вожак.

Писатель рассказал.

– «Молоток!.. «На затирку «хавай!..»

Когда эстонец съел, его заставили ещё новые рас-

сказывать, как выражается вожак, «стихенции».

«Кругом с тоской глубогою,

Плывут в страну далёкую,

Седые облака…»

Весь трюм замер в гробовом молчании, уносясь вместе с этими счастливыми облаками далеко-далеко на свою родину.

Вожак сидит, как китайский император, окруженный своими одномышленниками, в белой американской рубашке, в тёмно-синей блестящей «правилке», в фетровой шляпе цвета хаки с широкими полями, в женской дорогой тигровой дохе. Вероятно на пересылке «блюстители порядка» проморгали, не обратили внимания на зимнюю женскую шубу, вот она и просочилась в трюм.

– А расскажи нам писака – марака, чтоб каждый задумался, куда нас везут? А то рассказываешь, куда плывут облака! Это нам давно известно!

– Слушайте стихотворение Александра Сергеевича…

«Увы! Куда не брошу взор –

Везде бичи, везде железы.

Законов гибельный позор,

Неволи немощные слёзы»

– Постой, постой «контора!» Ты кому мозги паришь? Что твой Пушкин «контриком» был?.. Что ты такие «стихенции» нам «тискаешь?..» А-а-а?..Отвечай? Ты думаешь мы темнота?.. Нам можно что хочешь «заливать?..» Думаешь, мы Пушкина не знаем?.. Да лапоть ты серый, если мы в школу не ходили, то по тюрьмам с детства академии прошли! Мы здесь не лаптем щи хлебали! Короче, мы сейчас посмотрим, чей козырь старше! Но вот затирку, съешь и вымой миску языком, я хочу посмотреть, как вы писаки- мараки языками расписываете по черепковой миске.

*******

Караван судов без приключений прошёл Берингов пролив, обогнул во льдах с Севера Чукотский полуостров и 15 сентября 1946 года подошёл к посёлку Певек. Но к самому порту даже могучий ледокол не в силах протаранить проход к пирсу в голубых сверкающих нагромождениях льда.

Портовые рабочие провели по льду длинные шланги, подключили воздух, пробурили глубокие шпуры, зарядили и взорвали, после этого ледокол протаранил к порту путь каравану, а сам ушёл на помощь иным судам, застрявшим в бесконечном Ледовитом океане.

 

 

П Е В Е К

«На море спускался туман.

Ревела стихия морская.

Лежал позади Магадан,

Столица Колымского края…»

(Из песни «Ванинский порт.)

 

«ЧУКОТКА МАГАДАНСКАЯ ОБЛАСТЬ, ПЕВЕКСКИЙ ЛАГЕРЬ, СЕНТЯБРЬ 1946 -ФЕВРАЛЬ 1947.

Берег северного Чукотского моря

Жутко кажется новеньким этапникам, начало сентября, а здесь на краю большого света кругом вековой лёд, словно здесь и лета не было. Загрустили повички: «Так вот где Макар телят не пас?»... Иногда из-за туч выглядывает матовое солнышко, освободится из плена облаков, виновато улыбнётся и снова загрустит вместе с этапниками за пеленой набежавших, как татарва во время нашествия на Русь хмурых многоэтажных облаков. Холодный нулевой коварный ветер, словно агрессор нагоняет на заключенных зыбкую дрожь своим сырым сквозняком. Погрузив ЗУРовцев на автомашину американского образца, конвоир спокойно сел в кабину к шофёру и дал команду: «Трогай!» Машина зарычала и запрыгала по ухабистой дороге. Подозрительным показалось поведение конвоира: «Здесь какой-то подвох! – толкуют между собой бригадники. «Не посчитал!» – «Не поиздевался!» – «И в кабину сел!» – «А кто же нас охраняет?» Но машина набрала скорость и все сжались в единый комок, защищаясь от противного холодного сквозняка. Опомнились лишь тогда, когда машина остановилась в двадцати метрах от огромной деревянной бани. Здесь встречает человек сорок зевак и ротозеев, смахивающих на пиратов, лысые, беззубые, тощие старые лагерники-инвалиды – и нагло пристают к молодым красивым этапникам, намекая в открытую на мужеложство.

«А вот! А вот симпопончик!..» – «Ах ты мой ненагядный «петюнчик!..» – «А глазки? Глазки! Ух!.. Пончик..» – и посылает воздушный поцелуй в толпу этапников.

« А фигурка? .. Как у семнадцатилетней зазнобушки! – показывает «Кащей» на Гошку». – «Ненаглядные «Девочки!» Как мы вас ждали?.. « До того противно и тошно слушать эту болтовню, что Павлик готов выскочить из строя и врезать в сопатку первому попавшему наглецу, потерявшему всякую человеческую совесть. А эти скелеты стоят и скулят, испытывая в этом непонятное всем новеньким веселье и какое-то жуткое, дикое торжество. Один наглец схватил Гришка «Правдиста» за руку – предлагая пааечку, К радости всем бригадникам Гришко отвесил нахалу увесистую пощёчину и беззубый лагерник от неожиданности шлёпнулся под приторный смех остальных отпетых наглецов. «Знай наших!» – говорит «Пройдоха».

В бане, словно в раю. Посыпались кислые шутки у истощённых и слабых, как осенние насекомые.

– Мы прибыли на край света, – острит «Пройдоха» – и попали в приёмную рая. Отмывайте, бртцы кролики грехи, сейчас будет комиссия распределять кого к богу, а кого к чёрту в зубы.

– Кто желает к чёрту прошу записываться в мою бригаду! – Смеётся Гришко.

– А яку пайку будем мати у твоїй бригадi! – спрашивает Омельченко.

Багодать, воды пресной вдоволь, мойся до схочу, не то что в Бухте Находке, только очень уж слабых клонит ко сну. Разопрели ребята, грязь с потом комками отстаёт от тела, шутка ли, месяца два, а то так и больше ЗУРовцы не мылись в бане. Невыносимая слабость так и клонит лечь и уснуть. Клименко от такой благодати в обморок упал. Подняли бригадники галдёжь. Вбежали с обслуги крепкие ребята и потащили его к врачам. После гигиеничной обработки, всем выдали новое добротное нательное бельё. Сколько Павлик прошёл лагерей и пересылок ещё нигде никогда не получал новенького белья – вот так сюрприз Севера радуются этапники. В просторном тёплом помещении уже комиссуют прошедших санобработку. Лагерное певекское начальство себе записывает анкеты, врачи себе, представители рудника и прииска себе. Осматривают зубы, слушают сердце, записывают чем болел, не инвалид ли? Подошла очередь и Павлику сдавать бригаду. Каждий допрашивает, а где такой-то, да почему? Те «придурки», что числятся в бригаде, уже прошли комиссию по этапной обслуге и парикмахер уже здесь в бане бреет этапников. Прошедших комиссию одевают в новенькое зимние обмундирование, а старое уже пылает у бани на костре разнообразными гамами радуг.

– Ну бригадир, давай послушаем сердце! – обратилась врач к Павлику. – Что оно у тебя танцует лезгинку? А ну давай пульс пощупаем!.. Ты случайно не болен?..

– Нет, я здоров!

-Давай померяем температуру!

Только теперь когда ему поставили термометр, он почувствовал пылающий жар во всём теле. Минут пять подержал под мышкой и подал его врачу.

– Ого-о-о!.. Тридцать девять!.. Что же ты голову мне морочишь?.. В стационар его!..

(стр.372)

(стр.372)

В стационаре значительно лучше, чем на материке, где Павлик лежал на грязных нарах, под сетчатым одеялом. Здесь каждому койка, матрас, простынь, подушка, одеяло, пайка стационарная северная семисотка. Пяток дней провалялся Павлик в бреду, потом температура спала и он быстро поднялся на ноги. В стационаре лежат в основном старые лагерники – северяне с подорванным здоровьем. Они рассказывают диковину о руднике и прииске: какая там тяжёлая работа, почему сюда на Чукотку женщин не везут, им эта адская работа не под силу. Иные ещё молодые, но жутко смотреть на них: уже беззубые, с кровоточащими дёснами, тот лысый, а ему всего двадцать пять лет, а того радикулит уродом сделал, у того тело как рыбья чешуя с язвами. Наслушался и навиделся новичок панических рассказов, но духом не падает, он вывод сделал ещё на материке: «Нужно трудиться лошадиной дозой иначе могила».

******

Через несколько дней стационарного лечения Павлика выписали и направили в бригаду тощих инвалидов работать в порту. Основную массу этапников уже отправили на рудник «Валькумей» и прииск «Красноармейск», остались только актированные после комиссии.

Только теперь новичок рассмотрел своё место нахождения. Обманчивая погода вчера покрыла белым снегом землю, крыши строений, а сегодня эти крыши заплакали частыми прозрачными слезами, ласкаемые солнышком, которое иногда показывает свой летне-осенний характер, ведь уже конец сентября, так что и на материке в это время года бывает такое. Но здесь солнце совсем не так светит, как на большой земле. Лагерь расположен в двух километрах от посёлка Певек, у самой сопки, которая расположена на берегу моря, она частично защищает лагерь от злых и настырных «Южаков», которые мощнее и свирепее, чем северные шквальные ветры.

Вывел конвоир на вахту бригаду без счёта! «Первая!. Вторая!..», без инструктажа: «Шаг влево, шаг вправо!», скомандовал: «Вперёд!.», – и сам повёл двухсотенную колонну. Дико кажется новичку: Крайний Север, сколько о нём жуткого рассказывали, а здесь – без «муштры» команда: «Вперёд!..». Новичок не знает то, что свято знает опытный конвоир. Отсюда ещё никто не убегал сухопутным, морским и воздушным путём. «Доходят» заключённые не от издевательства конвоиров, а совсем по иной причине: адски тяжелая работа, голод, холод, цинга-злодейка, валит с ног и разреженная атмосфера на двадцать процентов.

Подошли к спокойному, прекрасному зеркальному озеру, это основной певекский источник питьевой воды. Налево, словно на островке баня и прачечная для вольнонаёмных, а кругом залив океана. Вольнонаёмный посёлок остался направо, он раскинулся по берегу Чукотского моря. За баней, как на губе, сам порт Певек. Конвоир подвёл бригады к ЖКО, который расположен между баней и портом и объявил:

– Ровно в шесть, всем без опоздания быть здесь!.. – и ушел в помещение ЖКО.

В самый порт повёл бригадир, он со своей слабосильной бригадой авторитетом не пользуется и бригада работает на самой грязной работе – разгружают уголь с парохода. В порту работа происходит круглосуточно. Даже в Механической мастерской поснимали специалистов на срочную разгрузку пароходов. Павлика бригадир поставил работать вместе со скуластым пареньком: следить за ползучей вверх лентой, чтоб уголь не штыбовался. Оба труженика быстро наловчились рассштыбовывать ленту и она движется без задержки. Но обоих интересует не уголёк, а совсем иной вопрос, где что можно достать «подрубать». Кругом огромные штабеля с продуктами, а они голодные как шакалы:

– Тебя как звать?..

– Ромка, а тебя?..

– Павлик…- помолчали. – Рома, последи за лентой, а я сбегаю, разведаю на счёт «подрубать», а потом наоборот, ты сбегаешь а я поработаю.

– Конечно, конечно, – дружелюбно улыбнулся Ромка своими огромными серыми глазами.

******

НКВД даны огромные права, сначала Ягоде: убрал он Кирова, основного соперника Сталина, и его убрали. Ежов натворил в стране жестоких чудес и его убрали как врага народа. На его место был назначен лично «Хозяином» Берия, такой же провокатор и сатрап как и сам: рыбак ведь рыбака видит издалека. Всю войну в стране ощущался недостаток продуктов питания, многие умерли от истощения и голода, это я говорю не о заключенных, а о вольных гражданах «страны Советов». С величайшим нетерпением ждали американских пароходов с так называемым вторым фронтом: мукой, тушёнкой, яичным порошком, а в это время в распоряжении НКВД находились неприкосновенные огромные склады муки, крупы на Чукотке, Колыме, Верхоянске, Бухте Находка и во многих других портах, гнёздах НКВДистов. Кончилась война, а эти склады так и остались нетронутыми. Обратите внимание, это идёт сентябрь сорок шестого года, уже больше года как закончилась кровопролитная война, а эти склады так и стоят нетронутыми. А народ, и даже за кремлёвской стеной высокое правительство, запуганное произволом, творимым в стране, боятся показать пальцем на этого сатрапа и палача советского народа Берию, ибо он неприступен.

******

Смотрит Павлик, кругом штабеля муки, крупы высотой в пятиэтажные дома аккуратно затянутые огромными брезентами, даже растерялся, ведь поймают, сроком пахнет, но голод – не тётка, заставляет рисковать. Залез под один брезент, расшарпанный чей-то рукой, пощупал – мука, а набрать не может, нужен ножичек, чтоб тряпицу отрезать, а он с голыми руками. Поплёлся к иному штабелю. Залез под брезент, нашёл разорванный мешок, с горем пополам оторвал от него кусок, насыпал в мешковину, спрятал под бушлат и воровато оглядываясь, направился к месту работы. А холодный солёный ветер беспрерывно донимает сырым дыханием. Уже морские ненасытные пароходы, нагруженные тяжёлой обогащённой рудой, поджидают остальные еще не освободившые свои бездонные брюха. Колымские речные буксиры и баржи тоже крепятся у пирса с лопатами, ломами, взрывчаткой, зелёной капустой и даже привозят свежий картофель.

– Рома, теперь твоя очередь, разведай, где можно испечь или сварить, наподобие лепёшок или затирки.

Долгим показалось ожидание Ромки. Только часика через два он принёс что-то похожее на лепёшки, там пригорело, а там сыровато.

– На, ешь, с изюмом лепёшки!..

– А ты, Рома?

– Я наелся, когда пёк. В обогревалке много «доходяг» отирается, я с ними и приспособился.

– Ну, держись водичка, дадим мы сегодня прикурить! На сегодняшний день порядок в наших угольных частях! – потирает расштыбовщик руки после того, как съел килограмма два печива. Для начала не плохо, Рома!

Прошло немного времини и снова друзья заговорили:

– Рома, а Рома, а где ты соль брал?..

– А там её в обогревалке навалом лежит.

– Может, наберём в лагерь ещё муки?.. Там испечём или сварим галушек. Ты любишь галушки?..

– А я только понаслышке знаю, что это такое! Да я и лепёшки пёк первый раз в жизни…

– Да это я, Рома, сразу понял! Не беда, научишься!

– Давай, разведаем лучше! Удивительно, там только тощие пекут лепёшки.

– Ты у меня, Рома со смекалкой! Ладно, я схожу на пароход разведаю, что там творится!

У причала стоит два морских великана, один уголь разгружает, а на втором продукты. Рядышком примостились две колымские баржи, у самой портовой площадки пришвартованы. На пароход ревниво не пускают работающие там лагерники. Покрутился разведчик вокруг машин, которые беспрерывно подъезжают пустыми, а отъезжают гружёными куда-то с территории порта. Так пустым и вернулся к своему другу. Под конец работы сделали ножичек, принесли ещё муки, замесили тесто, приспособили к животам и направились со своими слабосильными бригадниками (в сторону ла)геря. А мука-то с жучками, они копошатся в тесте и щекочут животы Ромке и Павлику, но они только улыбаются друг другу, мол наваристее будут галушки.

Ромка тоже с нового этапа. Ему двадцать два годика, но комиссия признала у него больное сердце, поэтому он и не попал на рудник или прииск.

******

Павлик, как морячок, легко познакомился на одной из барж с шустрым вольнонаёмным матросом, таскает ему из штабелей рису, муки, а он за это разрешает варить и печь на своём камбузе. Жизнь пошла веселее. Приспособились с Ромкой на обыкновенный проволочный крючок из гибкого троса ловить бычков. Они безумцы на красную тряпочку наперебой лезут один за другим. В прозрачной воде прекрасно видно как они отталкивают друг друга, каждый старается первым попасть на заманчивый крючок.

******

Снег то идёт, то перестанет и поспешно тает. Лёд очередным приливом поломало и отогнало от берега даже шугу, только твердолобые айсберги остаются кое-где в одиночестве, не подчиняются даже шквальному ветру, а некоторые просто сели на мель. Павлик после болезни, а Ромка после изнурительного этапа, с каждым днём набирают вес. Аппетит, как говорят, дай боже, едят с Ромкой всё без разбору, как свиньи, успевают и на барже приготовить и в ожидалке, и недоваренное и переваренное, и недопеченное, и перепечённое всё потребляют.

По ошибке проныры принесли в обогревалку овсяной муки, в ином месте это был бы «цимус», но здесь, где огромный выбор, забраковали и приткнули в углу ожидалки. Тюрин ничего никогда не воровал, у него срок годичный за хулиганство и он мечтает честно его отбыть. Докопался он к этой выброшенной муке, замесил тесто, и принялся печь лепёшки с жадностью голодного, в это время запаниковали у двери:

– «Хипишь на бану, метёлка с бану!»

– Братва, прокурор «канает!»

– Спасайся, кто как может! – вопит «фитиль».

Создалась давка у двери и в миг очистили обогревалку, лишь честный Тюрин остался у своих лепёшок. Я ведь не воровал, рассуждает он. – Меня эта свистопляска не касается».

Чукотский прокурор с какими-то странными причудами, о нём из уст в уста передаются и лагерниками, и вольнонаёмными дикие легенды. Он не признаёт никаких компаний. Чукотское начальство собирается по вечерам коротать время от скуки у кого-нибудь на квартире. Играют в подкидного дурака, рамс, префернанс, лото, домино, шашки и даже некоторые в шахматы умеют играть. Лакают «спиртеус» для поднятия духа, теоретически обосновывая свои пьянки: «Спирт необходим от цинги!». У каждого чукотского начальника имеется свой дневальный заключённый, вот и знают «туземцы», что там творится у начальства. Только один отшельник прокурор не признаёт этой компании. За что дорого поплатится, когда будет уезжать из Чукотки: в Магадане его встретят с ордером на арест. Но сейчас он чудит здесь на краю большого света.

– Эй, деневальный!.. - завёт он своего слугу. – Выбрось спичечный коробок! Дневальный покорно выбрасывает и спешит немедленно доложить по всем

правилам военного устава.

– Гражданин прокурор! Ваше задание выполнил!.. Коробочек из-под спичек выбросил в мусорный ящик!..

– Можешь быть свободен!.. – подхватившись со стула, серьёзно отвечает прокурор – и за весь день уже не потревожит. (Рассказ Саши Колупаева, который был у него дневальным).

Но если не доложит дневальный, что выбросил коробочку, то пощады не будет весь день, загоняет и в магазин, узнай то-то, и в отдел кадров, отнеси записку, и в порт сходи, посмотри, какой пароход разгружают.

******

Метеором вскочил прокурор в обогревалку. Печка дышит полным ходом, не так печка как жирная плита, за дымом и угаром света дневного не видать, а на плите без конфорок пекутся, не только овсяные лепёшки, но и из первосортной муки: те, что панически драпали, не успели с собой захвать свой стряпню. Это ведь сорок шестой год – ещё и вольным не разрешали кушать белый хлеб и булочки, а тут зэки едят белые лепёшки, да это же неслыханное беззаконие.

– Чьи это лепёшки?.. - гневно спрашивает прокупор у Тюрина, одиноко стоящего у плиты.

– Это мои, а это ребята побросали и убежали, – доверчиво рассказывает Тюрин прокурору. – Я муку нашел, вот в том углу валялась!

– Что-о-о-о??? – просипел, рыча прокурор. – Мука на Севере по углам обогревалки стала родить?.. А-а-а?.. Я спрашиваю? Молчишь?.. Как фамилия?..

– Тюрин! – жалобно пропищал ошеломлённый тощий. Прокурор записал фамилию, имя, отчество, статью, срок, – разбросал с плиты пригоревшие лепёшки и коршутом улепетнул.

Утром на разводе без опоздания прочитали:

Р Е Ш Е Н И Е

И м е н е м Р о с с и й с к о й С о в е т с к о й Ф е д е р а т и в н о й С о ц и а л и с т и ч е с к о й Р е с п у б л и к и

Трибунал ЧЧГПУ Магаданской области …

У С Т А Н О В И Л

За хищение государственной собственности, двадцать килограммов муки.

П Р И Г О В О Р И Л

Тюрина Ивана Николаевича по ст. 162. п. «д» к одному году исправительно – трудовых лагерей с отбыванием наказания на прииске «Красноармейск».

Теперь понял Тюрин, что заключенному, даже честному нет веры ни со стороны конвоя, ни со стороны начальства, и ещё он понял что:

Люди ходят всю жизнь

Под пятою закона,

И по воле закона

Можно жизнь потерять…»

Неизвестного автора.

Все новенькие знают, что разгрузка параходов дело сезонное, после закрытия навигации того, кто не найдёт себе постоянного места работы, отправят на прииск или рудник. Павлик уже побывал в мастерской, но мастер понял что новичок неважнецкий токаришка, а шлифовщики им не нужны и не принял Павлика. По ходу из мастерской забежал в гараж, но здесь «контриков» не берут даже подсобниками.

Уже в студёное время, когда пароходы ушли, осталась одна бригада слабосильных заканчивать портовые недоделки. Павлик и Рома достали «башик» чайку и забежали в кочегарку заварить «чефирку». Жаль выделять долю кочегару, но иначе он не пустит к огню. Только поставили кружку, засыпанную драгоценным чайком, на горящие угли в топку и вдруг словно порывом ветра с шумом открылась дверь кочегарки и чиферисты увидели на пороге агрессивно настроенного прокурора. Как рысь подбежал он к топке, приоткрыл дверцу и увидел кипящую на углях кружку.

– Ага-а-а!!! «Чефирите?..»- зарычал он.

«Влипли, матерь Господа Христа!»- подумал Павлик, а в голове «шумел камыш и деревья гнулись», но ничего толком не может сообразить. «Как же?.. Как же выкрутиться с этого положения?.. Ведь срок пахнет!..»

Вдруг Ромка выпрямился, стукнул каблуками, приложил по военному руку к своей ватной зэковской шапке и храбро отрапортовал:

– Так точно, гражданин прокурор! «Чефирим!..»

Прокурор встрепенулся, стал смирно, отдал честь и говорит:

– А вы знаете, что «чефир» есть наркотический напиток?..

– Никак нет, гражданин прокурор! Мы знаем, что от «чефира» работа спорится!..

– Ну тогда «чефирите»! – крутнулся он на каблуках и исчез за дверью, так же быстро как и появился.

Минуты две стояли все, как заколдованные, в гробовом молчании, первым пришёл в себя кочегар, крадучись выглянул в дверь и прохрипел:

– Слава Всевышнему, пронесло самодура, а с ним и беду, – и грянула кочегарка каким-то поддельным саркастическим смехом, ведь за эту минуту или две у кого-то из присутствующих появились неочередные седые волосы.

– Ой братцы-ы-ы!.. - воскликнул кочегар, открывая дверцу топки. - А «чефирчик» наш тю-тю-ю-ю!.. Сго-рел!.. - и выкинул красную кружку с раскалённого угля.

– «Чефир» ерудна братцы, я думал нам всем «довесочок» по году пахнет! – говорит Ромка.

– Ты знаешь, я за тобой не замечал такого таланту! Ты просто ошеломил … этого «балбеса» своим гвардейским докладом.

– Я слыхал, что это больное место у этого самодура, вот и подумал – рискну, всё равно «горим».

– Молодец парень, не плохой рапорт у тебя получился! – говорит кочегар. - Ну достанете ещё «башик» на заварочку, приходите, следующий раз ушлее будем, дежурного выставим, мы ещё «чифернём», какие наши годы!

Кочегар рассказал Павлику, что заведующий баней харьковчанин, а на Чукотке встретишь любого «хохла», то ли с Одессы, то ли с Полтавы – всё равно земляк, а тут харьковчанин – это почти родня и Павлик зашёл к нему. Саша Колупаев – душевный еврейчик, он отсидел десять лет за антисоветскую агитацию, он ещё из-под Ягоды – поэтому уже успел освободиться, потеряв здоровье. Так как человек он образованный, да притом еще и инвалид, то работает заведующим баней. Большинство тёпленьких мест занимают те, кто приехал на Север за длинным рублём, да ещё, если иметь в кармане «хлебную книжечку», никто не отказывает в «тепленьком местечке». Павлик попросился к земляку на работу. После душевных воспоминаний о родимом городе Саша предложил идти работать к нему прачкой. И через два дня новоиспечённая прачка приступила стирать бельё и всё то, что сдают в стирку вольнонаёмные и охрана. Норма одному выстирать и высушить тридцать килограммов. В резиновых сапогах, а пару и воде, полураздетый, но доволен что в тепле. Любит Павлик стирать то, что потяжелее: простыни, одеяла, выстирал сто одеял и двести килограммов нормы выполнено.

– Эй… ты, «Бугай!»… Потише! Растягивай свои силы на срок! Потеряешь здоровье, никому не нужен будешь – поучает добродушно Саша. - Смотри на меня, я тоже когда-то был при силе, а лошадиные нормы отобрали у меня и молодость и здоровье.

– А Павлику не верится, что Саша когда-то был силён, и отвечает:

– А ерунда!.. Я уже не раз слыхал об этом.

Стирка происходит вручную, в большом деревянном корыте на волнистых металлических рештаках.

По субботам Павлик принимает бельё в стирку. Некоторые заказчики, сдавая последнюю приличную рубашку в стирку, просят пропустить их бельё вне очереди. И Павлик идёт им на встречу, за что несут ему хлеб, консервы, табачок и чай. Вскоре Саша взял и Ромку в прачки, ещё работает прачкой пожилой Иван и вольнонаёмный гладильщик Далиб, он черкес, не уезжает на материк, не знает куда ехать на родину, говорит, что Сталин разогнал его нацию, точно также как крымских татар.

А срок идёт, здесь в прачечной Павлик встретил и новый 1947 год. Саша организовал по сто граммов спирту, и целый противень нажарил сушёной картофели. Какая это вкусная закуска: по-началу долго в воде её томил, а потом целую банку тушенки туда вбросил. Павлик много лет не пробовал такого вкусного деликатеса и дал себе слово уважать всегда и всюду всех евреев за их доброту безграничную. Захорошело в голове после выпитого, за стеной бани бесится и неистово завивает злая вьюга, а здесь тепло и уют.

В бараке Павлик и Ромка поселились рядышком на верхотуре. Запас еды держать нет смысла: здесь ведь в этом лагере уголовники и «контрики» вместе живут. «Фитили» рыскают по всем нарам, ищут поживу, ведь не все живут так, как прачки. Что можно достать на чистке дороги или на долбёжке льда на озере? И вообще в любом лагере есть «фитили», и в любом лагере умирают от дистрофии. Многие сами виноваты, безбожно проигрывают свой дневной рацион питания.

*******

Что попадает лишнее, друзья ставят на карту, они имеют по несколько матрасов и одеял. «Тряпки» «шкодники» не воруют, потому что их легко найти и рёбра посчитать за воровство. Павлик выиграл новое атласное красное ватное одеяло, каким-то чудом попавшее в лагерь. Оно ему напоминает далёкое прошлое, свободу, давно позабытый уют комнатушки, обставленной домашней мебелью, и хотя в родной семье такой обстановки не было, но он у соседей видел такую роскошь. «Жучки», любители «стоса», предлагают ему огромную сумму, лишь бы он поставил его на карту, но Павлик и слушать не желает, боится с ним расстаться, как с талисманом, ведь он никогда не укрывался таким одеялом, надо его понять, как оно дорого ему.

Как-то Ромка сел и проиграл всю постельную принадлежность обоих неразлучных партнёров, скреплённых чистосердечной дружбой. И под конец предложил на карту любимое одеяло своего верного друга:

«Не дам я ставить на карту это одеяло! Я сам никогда не ставлю и тебе не разрешаю!» – «Нет, поставлю! – упрямится Ромка. – «Нет, не поставишь, оно моё! Я его выиграл!» – «Ах-х, так?.. Счи-та-ться?..» – «Да, так!..» «Ах ты, сука!». Ты думаешь, я не знаю, что ты старостой на лесоповале был?..» – «Я когда был старостой, ты ещё находился у мамочки под юбкой, как в гнёздушке, а теперь вылупился – цыплёночек, и ко мне прицепился! Это я тебя на ноги поставил, вспомни, каким ты был? Насквозь светился!..»

Ромка в бешеной ярости накинулся на своего друга и завязалась потасовка между верными друзьями. А лагерники зло подсмеиваются:

– «Смотрите!.. Смотрите!.. Бесплатный концерт дают два неразлейвода!» – «Бей его, я его знаю!..» – «Ха-ха!» «Дружба дала трещину!..» – «Вот так номер, банные «придурки» добычу не поделили!» – «Несите им «башик» «чефирку!..» – «Нет лучше пачку сигарет!..»

Павлик в приливе гнева насел на друга и изрядно поколотил его. На этом прочная дружба дала трещину.

Утром, на работе Ромка траурным голосом напевает похоронным мотивом песенку и не прекращает всю смену:

«Не ты ли моряк в рукопашном бою,

С врагами жестоко сражался?

И что же заставило душу твою,

За матушкой Христа волочиться?..»

Помолчит, помолчит и снова начинает то же самое, а душа его бурлит, словно он похоронил самого близкого на всём белом свете друга. Павлику очень хочется крикнуть: «Ромочка!.. Прости меня, я виноват! Забери это проклятущее одеяло! Бери Рома, бери!» Но гордость не позволяет унижаться даже и перед самым дорогим другом. А Ромка продолжает мучить своего обидчика, напевая плачевным голосом: «Не ты ли моряк…». «О небо!.. Вот он земной ад – в бане, в прачечной».

Прошло время. Ромка успокоился, перестал петь со временем, но как ни старался Павлик возобновить дружбу, он её беспощадно отвергал. Не кулаками нанесённая рана, а словами, вечно болит и не заживает никогда.

Пусть меня простит поэт, написавший слова вот этой песенки, но она очень вписывается в моё повествование:

«Знай всегда вражде и дружбе цену.

И судом поспешно не греши,

Гнев на друга может быть мгновенным,

Изливать покуда не спеши.

 

Может друг твой сам поторопился,

И тебя обидел невзначай,

Провинился друг и повинился,

Ты ему греха не напоминай.

Люди, мы стареем и ветшаем,

И с теченьем наших дней и лет,

Вместе мы своих друзей теряем,

Обретаем мы куда трудней.

Если верный конь поранит ногу,

Вдруг споткнётся а потом опять,

Не вини его, вини дорогу,

И коня не торопись менять,

Я иных придерживался правил,

В слабости усматривая зло.

Сколько в жизни я друзей оставил?

Сколько от меня друзей ушло?

После было всякого не мало,

И бывало на путях крутых,

Как я каялся, как не хватало,

Тех друзей потерянных моих.

И теперь я всех их вспоминаю,

Некогда любившие меня,

Мною не прощённые однажды,

И не простившие меня.

 

Люди, я прошу вас, ради бога,

Не стесняйтесь доброты своей,

На земле друзей не так уж много,

Опасайтесь потерять друзей!

 

В охране самый противный старшина принесёт бельё, постельную принадлежность в стирку и приказывает с гонором туземцу, принимающему эту стирку.

– Чтоб мне было постирано вне очереди!..

А приёмщик на противность всегда не успевает выдать прачкам во время. Приходят в субботу старшины получать чистое бельё, у всех готова стирка, а у этого противного только в сушилке. И нажил приёмщик белья себе злейшего врага. Старшина его везде преследует как кот мышь. Приказал самоохранникам следить в зоне за этой строптивой прачкой. Самоохранаэто новая система охраны из рядов заключенных уголовников, у которых осталось мало сроку, вот их и привлекают вместо «баланды» хлебать перловку армейскую. Они из шкуры лезут, чтобы оправдать доверие начальства охраны.

******

Васька «Камбала» работает на скотбазе, где держат несколько коров и свиней. Он как данник у Павлика, бесконечно проигрывает и таскает со скотбазы сушеную морковку, картофель, лук, даже поросят маленьких проигрывает. Что только он не вытворяет на скотбазе. Родит свинья поросят, он берёт двух-трёх и каким-то образом меняет на двухмесячных. Чикнет и в сугроб прячет, и радостный бежит к Павлику.

– Иди, поставлю поросят на карту!

– Как же ты подкидываешь молоденьких поросяток? Они же подохнут под новой свиноматкой?

– А мне-то что?.. - отвечает Васька.

– Поймают тебя, дружище, загремишь на прииск с «довесочком», под голосистый напев «Южака».

– Не поймают! У нас заведующий не «высыхает».

За такой игрой и поймали картёжников.

Изолятор находится за зоной у вышки часового. Он имеет шесть холодных камер, в лагере отказчиков нет, изолятор не нуждается в обслуге, лагерники боятся, как огня, после этапа на прииск или рудник.

Ваське подвесли несколько затрещин и закрыли в одну из камер.

– А этого «Бурундука» давайте разденем!..

Кругом изолятора лежит, сверкает изумрудными звёздочками спрессованный снег, чувствуется недостаток кислорода в жгучем воздухе, мороз захватывает дыхание. «Раздеться, – думает Павлик, – это значит подписать себе смертный приговор, к утру кочерыжкой буду». Ближайший самоохранник взхялся за рукав бушлата, но в этот миг отлетел в сторону. Это самоохранников взбесило и они кинулись на надменного упрямца, каждый старается дотянуться ударить своим тяжелым аккумулятором. Павлик юлой вскачил на верхние нары и забился в угол. Добрых полчаса промучились самоохранники, но ничего не могут поделать с непокорным бунтарём.

– Наручники, наручники, давайте оденем на него!

С горем пополам защелкнули на одной руке американские блестящие хромированные наручники, но свести руки вместе и защелкнуть обе руки не могут даже втроём. Только подведут рука к руке, а Павлик снимет напряжение, ослабляет сопротивление в ту сторону и самоохранники сами двигают руку до самого плеча – и начинается всё сначала. Наконец удалось свести обе руки вместе обессиленному неравной борьбой штрафнику. Только защелкнули – крутнул штрафник и сам испугался – наручники разорвались на две части и остались на руках как браслеты. Американская цепочка не выдержала, а возможно до Павлика кто-то над ними поработал.

– А-а-а!.. Так ты наручники уродовать?..

– Мы тебя научим, как казённое добро портить!..

Тяжело дыша, вышли в коридор, пошептались между собой, закрыли дверь и ушли из коридора. Павлик переживает: «Что же это будет за наручники?». Через несколько минут, поскрипывая по снегу валенками, зашли с вооруженным часовым с вышки. Часовой тоже из самоохранников, им всё дозволено. Открыли камеру, стали все рядом, и направили в глаза стоящему в углу на верхатуре нар яркий свет своих аккумуляторов. Часовой в это же время направил винтовку на одинокого штрафника, беспрерывно щелкая спусковым крючком винтовки. Хотя Павлик понимает, что винтовка не заряжена, но всё же страшно. Проделав процедуру психического воздействия, самоохранники строем двинулись на свою жертву, а часовой продолжает щелкать затвором. У Павлика учащенно застучали виски, ужасно большим грузом жмут и давят на темья, он не на штку испугался, кажется, что волосы стали дыбом и быстро растут. «Что делать? Что делать?..» – пытается сдержать внутренний трепет, соображает штрафник. «Бороться?.. Ведь это самоохранники, они на всё способны, это же те самые «Суки», которые на пересылке в Бухте Находке «гуляли», они ведь могут запросто хлопнуть, отволокут в сторону и скажут: «При попытке к побегу!» А вдруг покалечу кого-нибудь? Да-а-а!.. Здесь если что, то не на жизнь, а на смерть… А условия не равны, на их стороне и закон, и сила, а сроку так мало осталось!..». Всё это пронеслось в голове за считанные секунды, а как вспомнил, что сроку осталось мало, опустил окончательно крылышки. Ведь у Павлика появилась надежна и вера, что отбудет срок наказания и доживёт до дня долгожданной свободы: осталось ведь немножечко больше двух лет каторжных работ. А здесь пахнет новым сроком. Воспользовавшись замешательством штрафника, самоохранники принялись бессердечно избивать тяжелыми аккумуляторами. Павлик не сопротивлялся, он закрыл лицо руками, полусогнулся, словно ёжик, направил локти к животу, защищая внутренности и только охает от увесистых ударов: «Стонет падло!» – «Под дыхало ему, чтоб не стонал!» – «Жахни ему ещё! Ишь!.. Задумал нам сопротивляться?..» – «Мы быстро рога обломаем!» – «Васька, снимай с него браслеты, хватит с него!» – «Будет помнить самоохрану!»

Самоохранники хлопнули дверью и удалились, поскрипывая по снегу, забыли даже снять бушлат.

– Павлик!.. А Павлик!.. Ты живой там?..

– Живой!

– А я притаился, думаю, доберутся и до меня. Ох и били, «Суки», всё целое?..

– На левой стороне рёбра болят и изрядные синяки чувствуются на теле, а локтям больше всего досталось, и что-то клейкое на голове, вероятно, кровь закипела кругом раны, в общем кругом шестнадцать! Ничего-о-о… были б кости, а мясо нарастёт!

Утром когда дежурный вахтёр выпустил обоих на развод Павлик на ходу умылся снегом, не забежал и за пайкой, скорее в баню, там тепло, уют, харчи и душевный покой.

******

Самолёт, предназначенный для охраны, всегда стоит в замёрзшей бухте поблизости от бани. Его охраняет один караульный ВОХРовец. Летуны заметили, что охранник часто отлучается погреться. Незаметно подкрались, разогрели, завели, а самолёт ни с места. Они в спешке не оттаяли лыж, примёрзших ко льду. Услышал охранник шум мотора, поднял тревогу. Сняли неудачников и доставили в холодный изолятор. Я здесь не пишу, как их «угощали», это обычная процедура. В таких случаях, здесь на Чукотке под следствием долго не бывают. К утру состряпали приговор по пятнадцать лет и с ходу отправили на урановый прииск.

******

С тех пор как посидел Павлик ночку в изоляторе, забросил играть в карты. Но злой старшина не унимается, при любом удобном случае заводит прачку, но так как не к чему придраться, старшина подослал в бараке «штрейбрехера», Сашу «Лысого». Тот сел у павликовых нар внизу играть в «стос», а прачка лежит и с верхотуры наблюдает, ничего не подозревая. В это время вбежал дежурный по лагерю, тот самый старшина. Хотя Павлик и старается угодить ему, но старшина не из тех, кто прощает обиду, нанесённую при всех старшинах дивизиона, да ещё кем, обыкновенным «туземцем». Саша –стукач, видя на пороге старшину, сунул под матрас Павлику карты, а сам ретировался в сторону. У Павлика после Ромкиного проигрыша вновь завелись и матрас, и одеяло. Старшина великолепно видел, что прачке подсунули карты. И вместо того, чтоб преследовать картёжников, он решительно направился к нарам Павлика, вытащил карты из-под матраса, и ни слова не говоря, удалился, улыбаясь ехидной улыбкой. У Павлика что-то заныло внутри от суеверного предчувствия. Через полчаса вызвали Павлика к начальнику лагеря. Только перешагнул порог кабинета, начальник коршуном набросился на прачку, мусоля в руках те самые карты.

– Так ты что?.. В карты играешь?.. Меня ставил на карту?.. Так, старшина?..

– Да-да!.. Вас, вас!.. - нагло врёт старшина?..

– На какого туза ставил? На бубнового или пикового?

– Да я не играл! – ломает Павлик голову, как же выкрутиться: и выдавать никого нельзя по лагерным законам, и самому чистым хочется выйти из кабинета начальника.

– В список его! – приказал он старшине. - На этап!.. Хватит тебе в уютном гнёздышке цыплят высиживать! Ишь, какую будку отъел?..

«Ну что ж, – думает прачка. - «Мавр» сделал своё грязное дело. На этап, так на этап!»

******

Раненько утром, ещё голосистый звонок чугунной рейки спокойно дремал, не тревожа лагерников подъёмом, в крытой машине американского образца, увезли новое пополнение на рудник «Валькумей». В числе двадцати штрафников едут не встречу новой судьбе Васька «Камбала» и Павлик – прачка. Снова его подвёл собственный характер. Он до сих пор не понял, а, возможно, никогда и не поймёт, возможно, это не для него поговорка: «ТИШЕ ЕДЕШЬ – ДАЛЬШЕ БУДЕШЬ!»

******

 

Р У Д Н И К «В А Л Ь К У М Е Й»

Я копал руду на Крайнем Севере,

Много лет я молока не пил.

Только ты, земля моя,

Не верила,

Что тебе я в чём-то изменил

Анатолий Жигулин

ЧУКОТСКИЙ ЛАГЕРЬ «ВАЛЬКУМЕЙ» МАГАДАНСКОЙ

ОБЛАСТИ ФЕВРАЛЬ 1947 ГОДА – ОКТЯБРЬ 1948 г.

Берег северного Ледовитого океана (план)

 

У самого берега Ледовитого океана расположена гранитная скала, кое-где покрытая породой и суглиноком. На этой огромной скале расположены постройки и участки рудника «Валькумей», сюда и подвезли прямо к лагерной зоне пополнение из Певека. В лагере около тысячи человек. Барак «контриков», в который попал Павлик, третий от вахты. В бараке чистота, отдельная сушилка.

******

Долго длится полярная ночь. Давненько, ещё осенью зашло солнышко, а вот в начале февраля сорок седьмого года приехали встречать новые этапники дорогое светило. Какое торжество у заключённого, вбежавшего в барак, первым увидевшим восход всемирного светила. Хотя какое оно всемирное, когда полгода не освещает Чукотку? Глаза у вбежавшего в барак сверкают бисером.

– Ребятки!.. Ребятки!.. Да, что же это вы спите, дорогие?.. Так можно всё царство проспать!.. Скорее поднимайтесь… Скорее братишки!.. Солнышко всходит!.. Что к вам не доходит?.. О-о-о!.. Братцы, какая радость!.. - и побежал из барака, торжествуя, словно маленький ребёноночок.

Погода стоит тихая, безоблачная, морозик градусов пятнадцать, солнышко лениво выкатилось половинкой из-за горизонта, красное, красное, показалось и снова скрылось на двадцать ченыре часа за земной шарик. Сколько радости, сколько разговоров: «Ты видел солнышко?» – «Видел». – «И я видел!» – «А я, братцы, не успел!» – «Эх, ты… соня, такое видение прозевал!». Потом солнышко стало задерживаться всё больше и больше, а летом совсем не прячется от северян, но оно совсем не такое, как на материке, какое-то бледное, бледное, словно из-за тумана выглядывает. С «валькумеевского лагеря прекрасно видно, как меняет свой облик Ледовитый океан. Температура держится пятнадцать-двадцать градусов, но новеньким показался холодным рудник «Валькумей», особенно прачке после тёпленького местечка. Всё на этой гранитной скале напоминает настоящий Север, и занесённые снегом бараки, и деревянный оббитый досками коридор от первого рудника ко второму, а от второго к обогатитльной фабрике, и суровый нрав заключенных, кажется далёким сном и сады зелёные и полевые душистые цветы. Да какие здесь могут цветы, когда мороз пятнадцать градусов, а Ледовитый океан меняет свой облик на глазах у новеньких? Лёд как-будто бы поднимается под напором прибоя, трещит, ломается, оттесняет более слабого соседа, потеснись мол, милок, я за тобой берега не вижу. А тут ещё рассказывают старые лагерники, что бывает, налетит «Южак», угонит весь лёд и даже шугу далеко-далеко от берега, и взору предстают хищные кипящие и клокочущие чёрные бешеные волны, а бывает, и летом застынут сверкающие голубовато-синей мерзлотой, на радость демону и белым медведям. И тогда ни какие силы не в состоянии нарушить это неподвижное царство льдов. Всему этому Павлик верит, сам видел своими глазами, когда притаранили этап в Певек. Всё это нагоняет пасмурные мысли новоиспечённому горняку.

******

В бараке политических Павлик встретил бывшего бригадника Омельченко. Опустился он, злой на весь мир, чувствителен к обиде, как ртуть. Уже давно не поёт он песен о своей «Гуцулке», как в тюрьме певал. Покинул его жизненный огонёк. Всё ему безразлично, словно он всё пережил, передумал, перестрадал в своей горемычной жизни и зашёл в тупик, из которого нет выхода. Разговорились и он с болью в душе признался:

– Тiльки одне, друже Павло, мене держе на цiй грiшнiй землi, мрiю побачiти хоч един раз, едним оком рiдну хатину i рiдну матi…

– О-о-о… мама, какое это родное, ласковое, тёплое слово. Сколько в этом слове сконцентрировано любви, солнца, надежды – и это кажется пожилому огрубевшему в горах и лесах, прячась от преследования и здесь в заключении на Дальнем Севере – истощённому человеку. Смотрит на него Павлик и думает: «Боже, какой он стал! Страшно смотреть на него, зарос, худой, опустился до дела – и только по широкой кости можно определить, что этот человек когда-то был силён и могуч.

– Не унывай, мой друг! Держи хвост трубой! Слушай, милый друг, расскажу тебе о своих невзгодах в заключении. Хотя ты и старше меня лет на десяток, но я больше просидел в лагерях, больше горя хлебнул, «доходил», поднимался на ноги, снова «доходил» и снова поднимался. Только привели нас в лагерь из тюрьмы на кирпичный завод, меня поставил бригадир глину месить и беспрерывно в бункер бросать. Попробовал я и думаю: «Это есть могила», – и отказался от работы: «Стреляйте меня и всё тут!». А это начало войны было, за отказ от работы шлёпали нашего брата, как куропаток на охоте. Лишь случай меня спас, лагерь закрыли. Нас погнали на пересылку – и вот как видишь я живой до сих пор. Я уверен и сейчас, что несправедливо таких, как я, держать по лагерям. Советский я!» Ты западник и по-иному воспитывался с детства, тебе не понять почему я лишённый свободы, голодный, сделанный «врагом народа», так верю в Советскую Власть. А что сижу, как чуждый элемент – то убеждён, что кто-то где-то напутал, а вот кто и где?.. Не могу своим умишком понять, не доходит до меня, кто виноват! Учиться надо было дураку в молодости, легче было бы разобраться, в чём тут соль.

Павлик и сейчас свято верит в своё правительство. Верит в мудрого «Вождя мирового пролетариата». Поэтому он так убедительно доказывает бандеровцу словами настоящего патриота.

– … А сколько раз я мог бежать из-под стражи?.. Но куда?.. И зачем?.. Я не преступник какой-то, а честный человек. Да-а-а… Если бы был ближе фронт, то бежал бы, чтоб оправдать себя вне закона. Вот сейчас я совсем не тот и не такой, каким перешагнул порог тюремной камеры… Я уже «битый», «тёртый» – просидел всю войну в лагерях, о-о-о… я знаю цену лишениям, многие мои «однополчане» не выдержали такого ада – окоченели. Ваничка, а как у нас на Украине тепло, уютно. Даже зимой, когда идёт снежок, помнишь?.. Такой лапчатый, радостно на душе становится, а он медленно, медленно звёздочками садится, пушистый такой, подхваченные ветерком пушинки, словно пьяные путаются между собой, будто пытаются возвратиться назад окаянные, но земля словно магнитом притягивает к себе эти снежинки, смахивающие на звёздочки. Даже бывало, когда сильго запорошит снежок раз за разом ударяя в лицо свои холодинками, и они блаженно тают на лице. О-о-о… как это приятно, мой друг Ваня. А снежок валит и валит, покрывая всё вокруг белым покрывалом, вот когда испытываешь красоту красавицы зимы. Ничего не обойдёт этот пушистый дорогой гость, всё покроет белым покрывалом. В деревне соломенные избушки оденет в белые грибообразные шапки, а деревья, словно берёзы в майском цвету цветут, стоят неподвижно разряжённые пушистым снежком. Успокоится метель и до рези в глазах влагой набирается белый снежок и солнышко покажется, правда не так как летом, а как матовая электролампочка. В такое прекрасное время так и тянет слепить снежок и бросить на идущего знакомого, так и тянет крикнуть: «Принимай, друг, эстафету радости, снег идёт, влага будет, а если влага будет то и урожай будет… А здесь?.. Как подует «Южак», гальку с куриное яйцо несёт, и к руднику близко, но не дойдёшь, «южак» не пускает.

Так сидели битый час, вспоминая о родном крае, но Омельченко сидит, как истукан, его не растревожили и родные места. Вспомнил Павлик своему другу семью.

– … Представляю Ваня, как там скучают и мамаша, и жонушка, твоя любимая «гуцулочка»… А мамаша, вероятно, исстрадалась по тебе в ожидании томясь, наверно поседела, как лунь, и выходит вероятно до сих пор на заросшую подорожником дорогу, с глубокой надеждой выглядывает: Чi не видно мого рiдесенького синочка на битiй дорозi, може його простили?». А ты даже весточку не подашь о себе мамашi рiденький… Эх, ты, синок, синок. Поверь, так и у меня было до самого сорок пятого года, не сообщал родным, что нахожусь в заключении, горькая обида давила, а сообщил легче стало.

– О-о-о!.. Мiй друже, Павло!.. - рыдая, выдавил из себя Омельченко. - Не нагадуй менi про рiдну матiр!..

Угрюмость и гордость сломились в нём, и он из упрямого векового дуба превратился в засыхающий подсолнечник, гнулся, гнулся под тяжестью воспоминаний о родных, и зарыдал, как малое беззащитное дитя. О, как гадко смотреть, когда плачут взрослые мужчины.

Павлик прекратил свои воспоминания, посмотрел на своего друга и подумал: «Пусть поплачет, после этого легче будет на душе, он выплачет то, что накопилось внутри за эти годы мытарства по тюрьмам, пересылкам и лагерям. Стало быть, он ещё не потерянный человек, если скорбит и слёзы льёт вспоминая родную мамашу.

******

КАК ЖЕ ПРИНЯЛ РУДНИК НОВОЕ ПОПОЛНЕНИЕ?

Идущих уныло заключённых на первую смену конвоир привёл к копру второго рудника. Главная его задача наблюдать, чтоб никто из заключенных не отклонился от намеченного маршрута в посёлок вольнонаёмных, который расположен у самой пропускбудки лагеря и раскинул свои бараки до самого второго участка. А идущих на первый и третий участок конвоир пустил на самотёк. В посёлке вольнонаёмных кроме бараков, два деревянных двухэтажных дома – это жильё начальства, приехавшего на Дальний Восток с семьями по договору и попавшего к чёрту на кулички на самый Крайний Север. За посёлком стоит одиноко клуб – барак, а еще дальше, у самого берега моря, за вольнонаёмным посёлком, расположена обогатительная фабрика с высоким отвалом. В нарядной первого участка, куда привели Павлика, начальник участка напомнил о вчерашних недоданных на гора трёх процентах плана, о сегодняшнем задании наверстать упущенное с новым пополнением, напомнил, что стране нужен цветной металл. Каждому бригадиру и гормастеру дал задание и сказал:

– У меня всё! За дело, голубчики!

Бригадир подвёл новичков к ходку и дал команду спускаться вниз: «Там, на месте получите разнарядку». Людской ходок напоминает бесконечный колодец с вьющейся вертикальной лестницей. Длинной кажется эта карусель, спустился на пять метров – площадка, надо на иную сторону переходить – и так все сто шестьдесят метров к третьему горизонту. Ноги подкашиваются без привычки, а сверху бурильщики, как метеоры, гремя забурниками и бурами, которые затачиваются на верху, настырно подгоняют: «Быстрей!.. Быстрей!.. Медведь неуклюжий!..». Изрядно усталые спустились новенькие, а впереди ещё целую смену работать. Неприветливо встретил длинный коридор, так называемый квершлаг на третьем горизонте, по нёму с огромной скоростью несётся противный злющий ледяной ветер – это вентиляция.

– Странный квершлаг, кругом в граните сверкают какие-то изумрудинки, повсюду торчит, как шерсть, мохнатый закопченный вековой снег и ледяные сосульки. Всё здесь дышит вечной мерзлотой. В десяти метрах от людского ходка собрались бригадники в ожидании разнарядки бригадира. Бурильщики эти знают своё дело. Вошли в молоточную, приспособленную в гранитной скале, быстро разобрали свои перфораторные молотки и разбрелись по своим местам, кто в блок, а кто в штрек. Бригадир Грачёв дал указание Павлику работать на грохотах, дробить кувалдой гранит, который не проходит в железные решётчатые клетки грохотов. Грохота расположены против молоточной, через вагонеточную колею.

Трудно показалось новенькому «лагерному придурку» после тёпленькой баньки постукивать по гранитным глыбам, да ещё в боку побаливает после воспитательных мероприятий самоохранников в изоляторе. Провалившаяся в бункер гранит-руда погружается в скип и отправляется на-гора. В молоточной не жалеют электроэнергии, обогреваются двухмиллиметровыми спиралями. Только вошёл в молоточную погреться озябший молотобоец и в этот же миг услышал знакомый голос:

– А-а-а, моё вам с кисточкой!.. И вы посетили нас?.. Сколько лет, сколько зим? Ха-ха-ха!!! Здорово, староста!.. Не узнаёшь, что ли?..

Мурашки прошили тело молотобойца, от такой встречи, взглянул, у верстака, похожего на длинный стол, слесарничает Минин.

– Здорово, Минин!.. И ты здесь?- заискивает перед ним посиневший от холода молотобоец.

– Как видишь!.. - гордо выпрямился он. - А у тебя «будка» не спадает! Всё жить умеешь?..

-Работал в Певеке на тёпленькой работёнке! – помолчав, добавил. - В «стос» попался!»

– А-а-а-а!.. «Вандал!». А на лесоповале запрещал нам играть в «стос?..»

– Я «фитилям» жизнь спасал! Они же в «деревянном костюмчике» были бы, если бы я не запрещал проигрывать кровные паечки!

– Подумаешь, адвокат нашелся! Тебя это колыхало или щекотало? «Хохол» ты задрипанный! Я жил и живу для себя, а остальное – трава не расти! – Павлик помалкивает, боится, чтоб не выгнал из тёплой молоточной. - Вот, имею на сегодняшний день с «фитилей» несколько ларьков и полсотенёк с лицевого счёта, первого числа получу, и есть подкрепление, и живу себе потихонечку… А если бы ты был старостой, то я бы лапу сосал. Да-а-а…- загадочно протянул Минин. - Знаешь… дело прошлое, в Бухте Находке мы с Толиком за твоей головой охотились. Так тебя «Баклана» не возмёшь, так мы по «сонникам» хотели «оттяпать». Один раз приметили, где ты со своим «петюнчиком» лег на ночь и подкрались поздней ночью с колуном… А за колуном сколько времини охотились, сутками возле пилорамы пропадали,… мать честная… А потом прятали, набрались мы с ним горя и страха – шутишь, поймали б с ним, верный ЗУР. Подползли мы на это место, где вы ложились, искали, искали – и не нашли вас паскудников. Ох, и обидно было. Вероятно, ветер вас спас, дул вечером в одном направлении, а потом начало нести на ваше место, где вы лежали, противным запахом из туалетной. Вы и ретировались с этим Гошкой – «Котиком». А на второй день Жаворонков на этап ушел, а я колун обратно подбросил на пилораму. Кстати, Гошка твой живёт в первом бараке, «девкой» заделался, с нарядчиком грузинскими шуточками балуется! Ха-ха-ха!

– Да не может быть! Вот бесхарактерная скотина! Ух!.. Какая гнида?.. По-до-нок!.. – и подумал: «Он всегда всё выглядывал, чтоб его кормили. Я же с ним гадом водичкой в ЗУРе делился!»

– А ты с ним не блудил?..

– Что ты?.. Что ты?.. Я таких презираю, как активных, так и пассивных. Я бы всех этих «минетчиков», «дунькиных», «петюнчиков», двухснасных – в расход пустил бы, как мусор сегодняшнего дня…

– Да, тебя допусти, ты сделаешь из чёрного белое, а из белого чёрное!

– Ух!.. Тро-гло-дит!.. Обидно и за тебя, и за него… Другом ведь назывался! Тьфу-у-у!.. - плюнул и растёр на шершавом гранитном полу. - «Девкой» заделался «гнида», вот не думал! Ни совести, ни стыда! Тьфу-у-у! Зараза!..

*******

В столовой в дверях стоит «Вышибало» из уголовников и каждому нахально суёт в рот ложку хвои – это профилактика от цинги. Выпил, получай ложку, отказался – нет ложки для обеда, а хвоя горькая, хуже полыни, выпил и за Москвой Париж видно. По-началу Павлик храбрился, избегал пить хвою, которая на вид смахивает на патоку, но зубы уже начали шататься, ноги свинцом наливаться и волосы покидают дурную голову.

******

Однажды после работы Павлик засел искать удачи в картах. Сел по маленькой в «стос» с Ваской «Камбалой». Павлик так привык его «доить», что считает всегда его очередной жертвой. А Васька не такой уж и дурак, он подметил, что соперник подковал одну карту и словно не замечает, подсекает его на этой карте. И начал молотобоец проигрывать вещь за вещью. Страстное желание отыграться овладело им и, потеряв самообладание, всё больше и больше путает и залазит в безвозвратный проигрыш. Он чувствует что надо встать, успокоить нервы, собраться, но сознание, что Васька уйдёт и немедленно проиграет эти его чистые вещи, это сознание удерживает его и подогревает желание во что бы то ни стало отыграться. И доигрался: остался гол как сокол, получилось как в песне:

«Пропил, пробуцал,

Последние «шкары!..»

– Всё!.. – глотая обильно набежавшую слюну, печально произнёс Павлик.

– А одеяло?.. Одеяло атласное?.. - злорадно торжествует «Камбала».

– Я каждому «Крокодилу» не ставлю такое одеяло!

– Ну плати, «контра!» – Ха-ха-ха!!! – ехидно заржал Васька. - Я поклялся когда-нибудь ободрать тебя как белку. Долго же ты сосал с меня кровушку, вот и расплата настала, ха-ха-ха!!!

– Куда ты прёшь? Не ходи за мной в барак! Сейчас вынесу постельную принадлежность.

Зашел в барак, с болью в душе свернул в каток матрас, одеяло, ватную подушку и понёс своему презренному победителю.

– Принесёшь сменку, тогда одежду получишь, не буду же я нагим ходить!

– Ну-у-у… «Змей»… «и здесь законы «качаешь»?» Ну-у-у… я тебе такую сменку «притараню», что в усмерть закачаешься от смеху! – удалился «Камбала».

Через несколько минут «Камбала» принёс что-то похожее на телогрейку, брюки все в мазуте, масло так и течёт с них, заплаток и дыр не сосчитать, вата так и прёт клочьями наружу, рубашка – один воротник ещё цел.

– Вот тебе сменка! Мы на «контру» «контрой» отвечаем! Ха-ха-ха!!! Не возьмешь, придём с ребятами, разденем и нагим пустим. Гы-гы-гы-гы!!! Долго ты с меня кровушку сосал, как «Вампир», получай! – и бросил к ногам свою сменку.

С великой болью в душе снял он чистенькую новенькую одежду и одел хлам. Зашел в барак… «о-о-о… ужас…» С удивлением все смотрят, как на клоуна, Омельченко даже от изумления рот приоткрыл, Павлика больше ранило, как он на него смотрит, как ему жаль бывшего своего бригадира. Залез он на нары и не сдвинулся с места до самого развода.

Следующего дня после проигрыша на работе с часок постоял на грохотах, а в этой дырявой сменке сквознячок ужасно продувает и ни одной дыры не пропускает мимо, в каждом глухом закоулке везде ему дело. В одну дыру влетает холодный ветер, а в иную вылетает и ни какого спасения нет от этой подземной вентиляции. И молотобоец положил кувалду и отказался работать на грохотах, в голову разные мысли лезут: и покончить с собой, и подставить руку или ногу под вагонку, или под скип броситься. Инвалидом легче срок отбывать, но как на себя руку наложить, да могут и разоблачить, приштопают членовредительство и срок добавят и на урановый прииск отправят. Вот Капустин в приливе гнева заскочил в пилораму, подставил руку под дисковую пилу по локоть, но вместо лазарета его в холодный изолятор отправили. А утром прибыла из Певека тройка и зачитали: «За контрреволюционный саботаж, умышленное членовредительство с целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата при отягчающих обстоятельствах, членовредительство трибунал ЧЧГПУ приговорил к двадцати пяти годам Исправительно-трудовых лагерей, пять ссылки и пять поражения в правах с отбытием наказания на прииске «Красноармейск».

Этот случай заставляет подумать, что может быть ещё неприятнее положение. Ведь Капустина не успели отправить на прииск, он от потери крови на следующий день умер.

После вульгарной перебранки с бригадиром, который пригрозил заморить на семисоточке, направил он молотобойца работать в штрек. Здесь гораздо теплее, в тупике вентиляция почти совсем не работает.

Много жил в этой огромной скале. По жиле, которая богатая касстеритом проходит штрек, по штреку через шесть-восемь метров пробиты дучки в блок для люков, под конец штрека люки полны руды. В блоке шумят бурильные молотки. Это бурильщики обуривают уступами блок. На угольных шахтах основная рабочая сила забойщики, а здесь на руднике бурильщики – ведущая специальность, что забурили, то и отпалили, а что отпалили, то и выдали на-гора:

В штреке, где грузит Павлик с латышом руду, чувствуется запах угарного газа, латыш говорит, что это после отпалки плохо проветренный штрек. А Павлику этот запах нравится, он напоминает домашнюю колбасу с чесночком, и не верит, что он очень вредный для здоровья. Задание обоим очистить штрек от отпалённой руды и подготовить к следующей смене для обуривания. Латыш – мощный труженик, новый проходчик никак не успевает за ним. Пусть простит меня читатель, ни запомнил ни фамилии, ни имени этого «Тарзана» латыша, а придумывать не в моих правилах, вот поэтому в дальнейшем и будем его звать просто «Латыш».

Павлик так увлёкся работой, что даже временно проигрыш свой забыл. Его мучает мысль: «Что делать? Как выйти из этого нелепого положения? Остался единственный шанс, это атласное одеяло. Как ни тяжело, но придётся с ним расстаться. Но что с ним делать?.. На карту поставить? Ещё попытать счастья? Как нелепо попал, и Жорика школа не помогла, да что же я так пролопушил? Вот «Камбала», так «Камбала?» И не думал, и не гадал, что он меня обдерёт. Нет рисковать нельзя с последним шансом, надо найти богатого лагерника и обменять это драгоценное одеяло на необходимую проигранную одежду так, чтоб в промотчики не угодить.

Прибежал с работы и бегом в первый барак к старому знакомому, уже не Гошке, а «Котику». «Тьфу, паскуда!» «Нет, безвыходных положений не бывает! Вспомни что ты говорил Омельченке? А как он смотрел на меня, когда увидел в этом рванье?.. Вспомни кирпичный завод, вспомни Саркисяна, как он говорит: «Куда бы, как бы, где бы не попал в переплёт – не теряй бодрость духа никогда!» Ну, брат, смелее на мяч, нужно гол забить во что бы то ни стало!»

Клюев Гошка помещается в углу барака, его нары завешаны плотной тканью из новых распущенных матрасов. Сидит Гошка за широкой чистой ширмой, выхоленный, опрятный, по облику видно сыт. Немного пожелтел и постарел за прошедшее время разлуки. На ногах камчатские унты, надета на нём узорчастая красиво вышитая безрукавка – эскимоска. «Да-а-а… оборотень! Чисто ходишь, где берёшь?..» – думает Павлик. На широких нарах два или три матраса, аккуратно заправленные новенькими байковыми одеялами, а сверху лежат две огромных пуховых подушки, как у богатой невесты. Сколько Павлик прошел лагерей, ёще не видел таких подушек на нарах даже в «Кобыльем дворе». «Здесь как раз не хватает моего одеяла! Ну я с тебя, поддонок, сдеру всё что мне нужно. «Девка!» Да куда… ещё похлеще, но где слова найти для такой твари?»

– Здорово Гошка!.. - обратился бывший друг. – Можно сесть? – и сделал вид, что садится на чистую постель.

– Что ты? Что ты? – заволновался Гошка.

– Не бойся! Дядя шутит! – а сам подумал. - «А собака, вот она твоя дружба?» – Слушай!.. Я к тебе пришёл как к богатому лагернику! Хочу обменять своё атласное одеяло, ты вероятно слыхал о нём, которое не ставится на карту в любой цене. Хочу обменять его на одежду и постельную принадлежность «ОТ» и «ДО». Видишь, как влип? – Ой Пвлик, ты же как-будто и в карты не играл? Ладно, я поговорю со своим напарником, посоветуемся и заберём это одеяло! – открыл тумбочку, достал пайку хлеба и протянул Павлику. - На, подкрепись!

Павлик взял хлеб и положил за дырявую пазуху, карманов в этой разношерстной сменке нет, вернее отверстия для карманов есть, но они бездонные, очень хитрые карманы в этой сменки, в эти карманы можно всё ложить, но назад ничего не получишь.

– Слушай, Гошка, прошу тебя по старой дружбе, если есть летние лишние брюки и рубашка, выручай по старой памяти, дай сейчас, безо всякого обмена, я хотя в бараке буду переодеваться. Или ты как Клименко?..

– Да нет! Что ты! Вот… на, а остальное мой напарник придет, обменяем.

Через некоторое время прибежал нарядчик.

– Показывай, что у тебя там за одеяло? Да быстрей, а то я спешу! – торопит нарядчик.

Он прекрасно знает, что это за одеяло. Слух о нём обошёл весь лагерь и вольнонаёмный посёлок. О нём рассказывают небылицы. Проигрался, мол, до последней ниточки, а одеяло шельмец не ставит на карту. Нарядчик старательно осмотрел, не вымазал ли своей мазутной сменкой и говорит:

– Только учти «Змей!» Могила! – и приложил пальцы ко рту. - Если вдруг что… Заморю в кандее!

Каптёр выдал «вшивому Голодранцу» одежду «ОТ» и «ДО» и постельную принадлежность, как договорились с нарядчиком.

Утром спускаясь в шахту по ходку к Павлику обратился Минин:

– Ты смотри… вчера я видел тебя – ты был гол как сокол! Ну думаю себе, и в полгода не подняться тебе на ноги, да ещё бригадир пообещал заморить, а сегодня ты в норме. Да ты, действительно, умеешь жить!.. А гордый какой, не зашёл ни разу в погреться в молоточную. Ждал я, ждал и не дождался!

– «Стос», дорогой, виноват, вчера подзалетел, а сегодня фортуна улыбнулась! – не моргнув глазом, соврал вчерашний «голодранец».

******

Как человек быстро «доходит», голод не даёт покоя ни ночью, ни днём. И приспособился Павлик подрабатывать по ночам – возить снег на кухню для питьевой воды с такими же «фитилями», как и сам. На «Валькумей возят воду с Певека, но только два-три месяца в году, а остальное время обходятся снегом. Правда, в двухэтажные дома вольнонаёмным, где живёт начальство и зимой возят с Певека лёд, а зэки и освободившиеся вольнонаёмные – не больше паны, могут обойтись и снегом.

Снег спрессованный «Южаком», как льдина, только ломом с трудом откалывается. Навозили с запасом и сидят, спят здесь же в кочегарке на лавочке. С утра ведь на работу, грузить в шахте вагонки рудой и гонять на грохота.

– Кто сегодня дежурит из поваров?- не открывая глаз, сквозь сон, спрашивает сосед у соседа.

– Стёпка!..

– Ну вот, «гад», нальёт, сверху «погуще»!

И верно наливает «баланды» лишь бы очередь отбыть и не скажешь ничего, скажи, завтра не возьмут подрабатывать, а завтра дядя Гриша будет работать, тот лучше зачерпнёт снизу да погуще. Так и прошло месяца полтора рудничной работы у нового горняка. Наконец-то дождался ларька. В один получил с лицевого счёта сто рублей и сразу выкупил ларёк: нерпичего жиру два килограмма, который очень приторный, но это пока проглотишь хлеб выкупанный в этом жире, а потом только керосином всю смену отрыгивается, бочка-то из-под керосина, в которой доставлен на Чукотку жир. Здесь же в ларьке выкупил килограмм хлеба и пачку махорки «Кварчели». Как ни старался растянуть Павлик этот жир, его хватило только на десять дней. Снова желудок погнал на кухню возить снег. Так и протекают деньки у нового горняка.

******

На первом участке появился новый бригадир Белаш. Организовал он из «контриков» скоропроходческую бригаду. Взял он к себе в бригаду трудолюбивых латыша и Павлика. Двадцатилетний Витя Белаш с белорусским акцентом на «у»: «Благадару», «не куру», «а поэтому говору!»- очень шустрый и находчивый парень. Пайку у него сразу получили кило двести. Всем бригадникам выписал по сто рублей с лицевого счёта и ларёк. Жиру нерпичьего покупай в ларьке сколько желаешь – хотя купайся в нём. Павлик с голодухи употребляет этого жиру граммов триста в сутки: и хлеб мочит, и в «баланду» добавляет. В организме чувствуется какое-то горение и пошёл на поправку наш горняк. Нет, уважаемый Александр Солженицын, не от работы зэки дохнут, а от питания, от нехватки жировых калорий в организме, корми катаржанина и гору свернёт.

******

В апреле в лагере подобрались три звездочёта, обворовали магазин в посёлке, запаслись продуктами и куревом, отняли нарты с собачей упряжкой у чукчей, сняли с них тёплую одежду и направились в бега в направлении Колымы. Были попытки и раньше бежать, но все они кончались со смертельным исходом. Даже иные удачники добирались до Колымы, а там тоже всё на охране войск НКВД, и на сплошных лагерях, как на приисках, так и на рудниках. Звездочёт, и прогнозист погоды – двинулись в опасный путь. Когда обнаружили ВОХРовцы побег, полетел самолёт на поиски, но обнаружить беглецов в бесконечных северных просторах не удалось. Заговорили лагерники об удачном побеге. Дошли эти разговоры и в охрану, их это взбудоражило, кончилась спокойная жизнь – то бывало приведёт на рудник бригады и сидит в тёпленьком местечке, ждёт себе спокойно смены. А теперь беспокойно охраняют на своих постах. Прошло недели три, лагерники уже забыли о побеге – вдруг приполз один беглец с отмороженными руками и ногами Допросили его и отправили в Певек ампутировать конечности и за «довесочком» за побег и грабёж, притом не простой – а групповой. Он сообщил, что те два ещё живы, но слабее его и ползут по его следу помороженные. Снарядили конвоиры поиск на лыжах в том направлении. Нашли. Приволокли их поближе к скалистому крутому берегу у Ледовитого океана и здесь же на льду брослили у лагерников на виду.

После прибоя, днём раньше лёд дал трещину, вода покрыла поверхность льда и сверкает зеркальной гладью под лучами апрельского солнышка, которое изредка показывается из-за туч. Туда и направили конвоиры беглецов, на скользкий мокрый лёд. В последнем усилии карабкаются чуть-чуть тёпленькие неудачники, но не продвигаются не на шаг к лагерю. А охранники торжествуют: «Смотрите, мол, и вы будете бегать, и вас такая участь ждёт». Беглецы в отчаянии взывают о помощи:

– Братцы!.. Миленькие!.. Помогите!.. Дайте возможность хотя умереть в тепле!..

В лагере из бараков высыпали все свободные от работы зэки – вечерок удивительно тёплый, а для беглецов, что вьюга злая. Охранники решили, что беглецы отпетые и устроили перед лагерем «показуху», рассчитанную на внешний эффект, смотрите, мол, и знайте как бегают.

– Это произвол!.. Довольно издеваться!.. - глаголит лагерник из толпы заключённых.

– Да помогите же?.. Стрелок, не мучай, добей, прошу тебя! – жалобно доносится в лагерь просьба обречённого.

– О-о-о!.. Ма-ма!.. Где ты, моя дорогая? Я умираю!..

Лагерники, возвращаясь с рудника, несмотря на угрозы конвоиров, которые стерегут беглецов, пытаются приблизиться к беглецам и вытащить из воды, но их, грубо пиная, загоняют в зону лагеря. Более слабый не долго мучился, затих навеки-вечные, а второй живучим оказался. Лагерники заволновались, зашумели.

«Что за произвол?..» – «В каких законах вычитали такие пытки?..» На шум зашел в зону противный и вульгарный старшина и нагло обратился к толпе собравшихся недовольных заключенных.

– Вон видели?.. - показал он на вышки. Там выставили пулемёты. - Так чего вы раскудахтались как вороны? Кар!.. Кар!.. Кар!.. Тогда посмеивались между собой? «Удачный побег!.. Удачный побег!..» А теперь: «Произвол!.. Произвол!..». Можете белому медведю жаловаться, он разберёт вашу петицию вместо прокурора! Старшина ничуть не скрывает свою радость, скалит все тридцать два зуба, всем своим видом показывает, что перед ним стоят не люди, а лишенные свободы отбросы общества.

Покинул он зону лагеря и ещё бдительнее усилили охрану лагеря. До поздней ноченьки на льду кричал многомученник. Перепрощался со всеми родными. Проклял всех охранников, потом обратился к лагерникам:

– О-о-о…, братцы!.. Ради бога умоляю вас, не пытайтесь бежать отсюда, здесь кругом белой смертью пахнет, нет конца и края этим сугробам, пурцам и «Южакам». Во время пурги бесполезно двигаться, мы залазили в чукчанские оленьи мешки и нас заносило холодным снегом – и так по несколько дней мы лежали, не высовывая носа из своего белого гроба.. Это хуже пытки, во сто крат хуже камеры-одиночки, хуже третьего горизонта, лежать в готовой снежной могиле. Одна минута кажется часом. Собак мы всех сырыми поели, голод и холод не давал нам покоя ни минуточки.

Жутко слушать исповедь смертника. Когда наступило время отбоя и всех зэков охрана загнала в бараки, с мрачным настроением улеглись лагерники спать. Много жутких случаев рассказывали бывалые лагерники перед сном, особенно те, которые сидят ещё из-под «ежовой рукавицы», и кто пережил здесь не Севере войну. Павлика всю ночку напролёт преследовали кошмарные сны: то собаки с большущими клыками и с огромными огненными глазами рвут телогрейку на части и разбрасывают вместе с кусками окровавленного мяса, а собаководы в рыцарских доспехах травят их: «Ату!.. Ату!.. Ату!..». Подпускают псину к самому горлу к беззащитно-лежащему на самом краю огромного террикона, то Володя- староста тащит Павлика вместо санок по пушистому снегу в какой-то обрыв, а снег не только за ворот попадает, но и в рот навалом лезет, то бесконечные стволы кедры падают и вот-вот придавят беззащитного одинокого лесоруба. Утром по звону чугунной рейки поднялись лагерники – звездочётов уже убрали с глаз.

 

******

Когда разыгрывается и бешено дует пурга, к руднику на работу против «Южака» очень тяжело продвигаться, ведь идти не только против ураганного ветра, но ещё и на подъёмчик. В такое раздолье пурги все бегут обратно от рудника к морю: там есть длинная штольня, километра полтора от лагеря. У самого Ледовитого океана проделан вход в эту огромную валькумеевскую гранитную скалу. Здесь под личным руководством Папанина нашли жилу с касстеритом и начали в граните штольню. Как только попадают в эту гробницу зэки, так и склоняют восьмым падежом господа-бога и в придачу Папанина, за то что он открыл эту штольню, а с нею и рудник «Валькумей». По штольне, полусогнувшись навстречу противному вентиляционному сквозняку, движутся горняки. Кажется бесконечной эта неприветливая вся сосульках штольня. И лишь пройдя километра два, попадаешь на второй горизонт второго рудника. Со второго участка по просторному гранитному квершлагу легче добираться к первому участку. С работы при «Южаке» в зону лагеря идти за ветром, ещё изрядно надо упираться; «Южак», как тот «хохол», шутить не любит, давит и толкает в спину огромным напором, как ни сопротивляйся, всё равно мигом очутишься в лагерной зоне. Но если ослабишь внимание и физическое сопротивление, «Южак» в один миг швырнёт, словно в бездну, с протоптанной тропинки в сторону своим внезапно налетевшим шквальным порывом – и тогда невыносимо тяжело искать притоптанную снежную тропинку в злющей завывающей пурге. Таких рассеянных находят после пурги занесёнными снегом бывает близко от тропинки, а бывает аж тогда, когда тает снег.

Между лагерём и штольней расположена баня у самого берега чукотского моря, а чуть в стороне бараки охраны.

Раз в декаду гоняют мыться и менять чистое бельё, у кого оно есть, кто не проиграл и ни проел. В баню идти не тяжело, как колобок катишься вниз. Из бани добираться на гору и на гору, а цинга-злодейка мучает, во всём теле слабость и невыносимая лень полсле бани.

******

В бригаде Белаш поставил Павлика бурильщиком. Он выписал американские перфораторные молотки «Энгерсоли» со склада, они двадцатидвухкилограммовые, но эффективнее работают чем наши тридцатикилограммовые «Победа». Белаш обучает Павлика как бурить, какие буры бывают в штреках, как располагать шпуры на отбой.

– И откуда ты бригадир всё знаешь, где мечиганский вруб, где конвертом, а где простой?..

– А ты разве не слыхал? Я ведь гормастер! В техникуме изучал горное дело. Когда я был гормастером, разрешал своему взрывнику палить в блоке по девяносто шпуров. Всё шло хорошо, он зарабатывал прилично, старался, а у меня план всегда был. Но однажды… Чёрт меня подери, будь он проклят тот день… Зажёг он шнуры, а руда, которую не выбирали понад обуренным блоком для удобства бурения и отпалки, засыпала люк, в который взрывник должен вылазить. Ему бы можно было ещё спастись по растрелам на верхний горизонт. Он не заметил, как в блоке, словно зыбь, задвигалась руда и засыпала входной люк. Увидел я такое движение руды, шумнул запальщику: «Беги!..»- но он спокойно продолжал поджигать остальные шпуры. Он старше меня лет на двадцать, притом жутковатый уголовник и послал меня на три буквы. Я дурак не стал настаивать, и вот когда кончил зажигать шнуры, рванул на нижний горзонт, а я на вентиляционное. Пока он в спешке расчищал себе выход, грянули адские взрывы и его горемыку прикончило шрапнелью гранитных глыб. За это мне как гормастеру, допустившему нарушение техники безопасности, судья преподнёс два года ИТЛ. Но ерунда! Я не унываю! Мне с зачётами осталось четыре месяца. Вот я и тренирую тебя, хочу на своё место подготовить. В конце смены пойдём вместе наряды закрывать. Я тебя подтренирую в глаза пыль пускать конторским крысам. Чтоб не померкла слава о скоропроходчиках первого участка. Да и некоторых ребят жаль, ни за что ведь сидят! Пусть хотя зачёты получают и то какая-то надежда не будущее, да и пайка что-то значит.

******

Поднявшись на ноги новый бурильщик приспособился обуривать по два штрека в смену. На бурах и забурниках припяны очень широкие стандартные победитовые коронки. Павлик их стачивает, получается отверстие шпура, лишь бы патрон аммонала пролез – этим выигрывает очень много времени на обуривании штрека, и патрон аммонала плотно ложится в шпуре и даёт прекрасный эффект при взрыве, только надо тщательно продувать шпур.

Во время досуга в бараке, сидит бурильщик-скоростник на верхних нарах и с величайшим наслаждением не спеша пережёвывает хлеб пересыпанный сахаром – какое это наслаждение смаковать вкусный кусочек хлеба пересыпанный сахаром, о-о-о… это может понять только тот, кто бывал голодным хотя бы однажды. Ради этого высшей степени удовольствия стоит обуривать по два штрека.

– Что хочешь выслужиться?.. - услышал Павлик с общего прохода ехидный голос бывшего полицая последнего набора. - Что обуриваешь по два штрека?..

– А тебя что это щекочет?.. Что тебе кисло или тошно?- бодро ответил Павлик. - Я зачёты зарабатываю! У меня же не двадцать лет сроку, как у некоторых полицаев, не указывая пальцем и не называя фамилии – и вот хлебушек с сахарком выжимаю со шпуров, – показал на кусочек недоеденного хлебушка. - И вообще, пошёл ко всем чертям, когда я на кухню ходил ночами дежурить, никому не было видно? А сейчас сахарок увидел и слюнки покатились?- и вбросил в рот кусочек и громко произнёс. - Ам-м-м!.. И нет хлебушка!..

– У-у-у… «Азиат!» Норму нагоняешь?..

– Топай, топай отселева! Меня этим не проймёшь! Я уже «тёртый» и «перетёрный» по лагерям!

– Да я… Да я таких, как ты! – в бешенстве подступил он к самым нарам, брызгая слюной на Павлика, как взбесившийся. - В Одессе вздёргивал!..

Налившись гневом, Павлик мигом сообразил, что этот тип намекает на морячков.

– Ух ты, гад атро-фи-ро-ван-ный!..

Сердце у Павлика забилось и он кинулся с верхатуры с яростью пантеры на противную полицейскую морду, и принялся жестоко избивать.

– Хватит!.. Успокойся, ты и так его избил, что всё лицо и тело синевой покрылось! – вмешался Гришко.

– Что тебе полицая жаль, тварь позорная?.. – и продолжил бессердечно избивать, приговаривая. - Вот тебе за матросов!.. А это за морячков, повешенных тобой!.. А это тебе за плавсостав!.. А это тебе за береговиков!.. Помни, ползучая гадина!.. И за балтийцев!.. И за чёрноморцев!.. И за одесситов!.. И за сева-а-а…

Несколько человек сообразили, что этому поминальному перечню не будет конца и края, и с силой оторвали Павлика от Комышана и принялись успокаивать.

-Брось, дружище, подвесил и хватит с него! Он сам на себя наговорил он и в Одессе никогда не бывал! Что ты не видишь, это же лапоть деревенский!

– Все вы за эту жабу зеленую, га-ды!.. - залезая на нары рыдает взбудораженный и расстроенный Павлик, невольно косясь не всех тех, кто помешал прикончить полицая.

Долго Павлик рыдал, проклиная палачей. Через некоторое время в барак зашел надзиратель, посмотрел на разрисованного Комышана и, ехидно улыбаясь, спрашивает:

– Кто тебя так разукрасил?..

Комышан молчит, словно в рот воды набрал.

– Это я его!.. - ещё не успокоившись, с ненавистью ко всем, в том числе и к надзирателю, громко ответил мститель за морячков.

Надзиратель заложив руки за спину, подошёл вплотную к нарам Павлика, задрал голову, скривил свою лукавую физиономию и сквозь зубы процедил:

– Удивительное дело?.. Сам избил, у самого не единого «фонаря» нет на «фотографии» – и сам киснешь? В то время, как избитый не плачет и не жалуется?.. Как же это всё можно понять?.. А-а-а?.. Объясни мне?..

– Он говорит…- и снова неудержимо зарыдал. Немного успокоившись, выдавил из себя. - Что таких, как я, морячков вздёргивал!.. - И опять горько залился слезами.

– У-у-у… шваль!.. Мало ты ему дал, подкинь ещё ублюдку – я отвечаю! – презрительно глянул он на Комышана и удалился из барака.

******

Прошел май сорок седьмого в снегах. Увлёкшись работой, скоропроходчик и не заметил как лето подошло. Солнышко уже не прячется круглые сутки. Холодный ветер со сквозняком продувает до кости, никто не снимает телогрейку, но ручейки бегут. А в шахте что летом, что зимой – вечная мерзлота. В начале июня даже цветочки появились на почве за первым рудником у склада взрывчатки. Стебельки у этих цветочков мохнатые, кругом обросли колючими иголками, наёжились, как ёжик, и не подпускают к себе: мол, мы снега не боимся, который частенько лобзает нас с ветерком, а вас, тем более. Говорят знатоки, что это на берегу Ледовитого океана двенадцать месяцев зима в году, а в глубине острова и трава растёт и цветочки.

 

******

Загадочный этап прибыл в сорок седьмом году на Чукотку, весь собранный из «блюстителей порядка». Чукотское жульё об этом ничего не знало. А они человек пять-шесть заходят в барак уголовников, подходят к первому попавшему «фитилю», выведывают, где в бараке располагаются «законники», окружают их, вынимают из карманов что-то смахивающее на финку или пику и предлагают: «Или кишки наружу, или изменяй воровскому закону (осучивайся)». И началась резня по зоне лагеря. В течение десятка дней осталось в лагере семь убеждённых жуликов. Видя своё безвыходное положение, ушли добровольно в изолятор, объявили голодовку, перестали ходить на работу и потребовали отправить их на прииск. Туда охотников нет и их без задержки отправили. Разделавшись в лагере с «законниками», «блюстители порядка» принялись за освободившихся в вольнонаёмном посёлке, в штреках и блоках рудника. Дошло до комиссара Чукотки, что будто с новым этапом прибыли такие типы, которые насильно прививают польскую веру и все они носят на груди крестики. По поводу крестиков правильно информировали комиссара – это символ жулика-пройдохи, а точнее пароль «Суки». Отбирали эти крестики насильно у набожных западников. Комиссар собрал в валькумеевском клубе освободившихся вольнонаёмных. Приехавших на Север за длинным рублём не тронули, это особый сорт вольнонаёмных. А заключенных, свободных от работы, организованно пригнали под конвоем. Клуб оцепила вооруженная охрана. Открылся занавес, на сцене клуба сидят все певекские и валькумеевские начальники во главе с комиссаром. У стола стоит пулемёт «Максим». Комиссар решительно встал из-за стола, подошел к пулемёту и произнёс следующую речь:

– Дошло до нас, что с новым этапом приехала таинственная шайка и навязывает здесь на «Валькумее» польскую веру… Что вы хотите?.. – закричал он. Свергнуть советскую власть?.. Или что?.. Давайте повоюем!.. Вы на нас с ножичками, а мы на вас с пулемётиками!.. – и показал пальцем на стоящий рядом пулемёт. - Запомните!.. «Сявки-козявки»! Пойманных этих «Сук» будем расстреливать на месте преступления без суда и следствия, на правах ОСОБОГО ПОЛОЖЕНИЯ НА ЧУКОТКЕ!..

После собрания из клуба выпускают, обыскивая всех подряд, – и у кого находят крестики, отбирают, записывают и отправляют в изолятор и заключённых, и вольнонаёмных. Но «Суки» быстро сориентировались в этой обстановке и повыбрасывали свои символы под ноги, топтать. После охранники в пустом зале подобрали десятка три на полу затоптанных исусиков распятых на косых крестах. Кого поймали с крестиками при обыске, отправили на прииск с «довесочком». Под этот шумок несколько бендеровцев западников, истинно верующих в Иисуса Христа, тоже попали и тоже загремели на прииск. После этого собрания остальные «Суки» притаились, опасаясь «стукачей», на которых никогда не бывает ВОХРовской облавы.

******

Бригадир Белаш освободился, ему посчастливилось попасть на пароход, отбывавший с Чукотки. Бригаду принял Павлик. Вместо выбывшего бригадира Павлик взял истощённого Омельченка. Что он хороший труженик, Павлик определил по его темпераменту, по широкой кости и лагерная смекалка подсказала: ведь слабосильным в бригаде нечего делать – здесь зачёты зарабатывают. Занял ему полста рублей на нерпичий жир, а дальше предоставил возможность самому выкручиваться из любого положения.

Прошло всего полгода с той поры, когда на грохотах стоял новичок в рудном деле, абсолютно раздетый, голодный, как зимой волк, боролся сам с собой: покончить с жизнью или нет, броситься под скип или повременить. А сейчас бригадир, да ещё какой бригады? Самая лучшая на руднике, попасть в неё мечта любого лагерника. В бригаде работа спорится и пятнадцатого-шестнадцатого числа бригадир докладывает:

НАЧАЛЬНИКУ РУДНИКА, СЕКРЕТАРЮ ПАРТОРГАНИЗАЦИИ, РУДКОМУ

Р А П О Р Т

Скоропроходческая бригада первого участка рудника «Валькумей» пятнадцатого числа выполнила план проходки жильных штреков на сто процентов.

К этому рапорту бригадир прилагает список бригадников на получение из лицевого счёта: бригадиру двести рублей, помощнику сто пятьдесят, остальным бригадникам по сто рублей. За месяц бригадники зарабатывают по вольнонаёмным расценкам семь-восемь тысяч, но заключенным отчисляется на лицевой счёт только десять процентов, остальное идёт на питание, на одежду, содержание ВОХРовцев и аппарата НКВД. И ещё бригадир прилагает список на ларёк, сахарку по двести граммов, хлеба по килограмму, по две пачки махорки и спирту по сто граммов. Спирт бригадникам не попадает. Бригадир оставляет для выпивки с лагерными «придурками»: нарядчиком, комендантом, старостой барака. Хотя и небольшая «шишка» староста, но он ежедневно сушит бригаде спецовку (бригада скоропроходчиков единственная в лагере, которая имеет рабочую спецовку, по распоряжению начальника рудника). Остальной спирт идёт на «подмазку» маркшейдера, ненасытную утробу старика-плановика, которому, сколько не принесёшь, всё ему мало, нормировщика, и даже начальник участка напоминает, что спиртик получил. Бригадир Белаш так учил: «Мы люди подневольные! Нам нужны зачёты, гроши, да харчи хороши! Поэтому: «Не подмажешь, не поедешь!»

Повеселел Омельченко, снова юмор появился, в смену уже по два штрека обуривает, и в зоне успевает пайки получать и раздавать бригадникам. Бригадир окунулся в работу с утра до вечера, а случается и ночью пропадает на работе, когда что-то не ладится.

Двадцать третьего-двадцать четвёртого числа снова рапорт начальнику рудника, о выполнении плана проходки на сто пятьдесят процентов. А в конце месяца общий рапорт со всем лагерем. Бригада гремит не только на руднике, передают о ней и на Чаун-Чукотском радио, конечно забывают сообщить, что это бригада зэков.

Уже Павлика и цинга не берёт. За работой он и не заметил, как наступил новый сорок восьмой год. Снова северяне ждут восхода солнышка, пока любуясь северным сиянием. Какое же оно красивое: там, где находится видимая граница Ледовитого океана, это зарево расплывается, разнообразные лучи путаются между собой: красно-синие, желто-зелёные, пурпурно-фиолетовые и с каждым мгновеньем меняются и меняются, (как будто) калейдоскопческие разнообразные радуги создают в высоких слоях атмосферы фантастические, сказочно-яркие, причудливые, не поддающиеся описанию и кисти художника, лучи и лучики. Иногда смотришь на это северное сияние и кажется, что Мировой океан горит.

 

******

Бригадир мечется по выработкам, как метеор. Надо своевременно сообщить взрывнику, что забой забурен и его нужно зарядить и отпалить. Бригадир, нарушая технику безопасности, садится на гружёный скип и несётся с огромной скоростью на-гора. Скип скользит по деревянным толстым брусьям. Весь ствол обшит досками, которые распёрты широкими брусьями, на этих брусьях каждую секунду подкарауливает смерть в тёмном стволе. От любого толчка может свалиться с поперечной перекладины глыба, которая свалилась со скипа и застряла на этой перекладине, поджидая приличного толчка, и может обрушиться на прижавшегося к стальному канату бригадира. Часто в стволовом полумраке, словно осколки шрапнели, проносятся мимо насвистывая смертельную мелодию – даже дух захватывает, но всё равно не охота мерить пятьсот ступенек людского ходка, да еще по несколько раз в смену, да и сверх смены.

Выскочил бригадир на-гора, прежде чем бежать к взрывнику в вольнонаёмный посёлок, заскакивает к пыжоделам. В землянке просто рай, даже гранитные скалы тёплые. На двух печках-»сибирячках» оттаивает мёрзлая глина. Этот запах напоминает что-то далёкое-далёкое, давно забытое родимое детство и беззаботное баловство такой же глиной. Но здесь не игрушки, а пыжи готовят.

– Здорово, братцы!.. Да у вас настоящий Ташкент!..

– Бригадир, запиши нас на ларёк! – просит пыжодел.

– Ой, братцы, вас ведь много, а сколько ещё там на третьем горизонте просится? Одного могу записать на пятнадцатое число, второго на двадцать третье, ну, а третьего в конце месяца, у меня пройдёт и по своей бригаде. Да-а…, если узнаю у кого ларёк проигранный, то никогда не запишу в свой «колдунчик». Учтите это!

– А ты что, бригадир, никогда не проигрывался?- смеётся Юра «Конопатый»,

– Ну-у, дёрнул чёрта за хвост! – улыбается бригадир. - Так то ж я!.. Так смотрите, через полчаса чтоб горячие пыжи лежали на третьем горизонте, ни раньше, ни позже – сами знаете, они часик полежат в шахте и в мёрзлые кочерыжки превратятся.

Заходит бригадир к взрывнику Анашкину, тот – как «вольняжка» и накормит и угостит куревом. Даст ему бригадир денег он достанет и сахарку, и тушёнки, и курить: а ко второму взрывнику «Машке» придёт, всё ему некогда угостить своего бригадира – да и нечем, всё у него давным-давно авансом проиграно – и всё он «шпарит» в «стос».

Взрывник побежал за аммоналом, который хранится согласно инструкции далеко от рудника, а бригадир направляется в нарядную: отметил в табеле бригадников, сообщил пройденные метры, маркшейдеру не охота ежедневно спускаться вниз, а от этого зависят завтрашние паечки всей бригады. Доложит охраннику, который привёл смену и сидит теперь в уютном гнёздышке до окончания смены. И снова туда в штреки. В обуренном штреке взрывник заряжает где шестьсот, а где восемьсот граммов в шпур, а бригадир старательно пыжует, ведь запальщик не от метров работает, а от количества израсходованной взрывчатки. Поэтому он может зарядить тяп-ляп, да пока он зарядит пятнадцать шпуров, то и пыжи замерзнут, а пыжевать мёрзлыми пыжами это напрасный труд: всё навылет простреляет, только забой изуродует так, что потом трудно бурить. Ведёт скоропроходческая бригада в пяти жилах штреки и везде надо поспевать.

******

На пропускбудке в лагерь дежурный с бригадиром на «ТЫ».

– Здорово знаменитость!..

– Приветствую дежурное начальство!..

– Там твой бригадник в кандее сидит, в вольнонаёмном посёлке попался, в картишки «Поросёнок» играл!

– Не заводите в журнал нарушителей, с меня сто пятьдесят граммов причитается! Кто же это такой? У меня как будто картёжников нет?

– Петров!

Бригадир облегчённо вздохнул.

– Э-э-э-э…, дежурный, с тебя сто пятьдесят причитается! – смеётся бригадир. - У меня такого нет в бригаде! А ну, давай сюда картотеку бригады, я их тут пошурую! О-о-о…, сколько их тут набралось? Ишь ты «шики-брики?» Слабину надыбали? Вы поменьше накладывайте в мою бригаду чужих карточек! Всё же, бригада образцовая!

Вахтёр побаивается знаменитого бригадира: пожалуется начальнику рудника и загремит с пропускбудки на холодную вышку.

– Вот, «фитили»! Подойдёт, согнётся у вахты, раскиснет: «Пропустите, – просится, – я из скоропроходческой бригады!» Ну, поверишь ему, перекладываешь его карточку в твою бригаду, ведь только твою бригаду в любое время пропускаем туда, сюда, а остальных по гонгу чугунной рейки. А они видишь, вместо работы в посёлок бегают в картишки играть, или «свиснуть» что-нибудь!

Проверил бригадир картотеку. Кроме своих оставил двух слесарей, да Минина – «жучки», но к работе относятся добросовестно, самостоятельные ребята. Они бригаде очень нужны: воздух перемёрзнет на линии в трубах, слесарь тут как тут, и главное, пока бригадира нет, пальцем не шевельнёт, как только появится бригадир, делает вид, что старается, как никогда. Нет давления воздуха, а это часто бывает – то один дизель, то иной там в машинном отделе ремонтируют, а бурильщики страдают. Подойдёт бригадир к слесарю: «Федя, организуй шесть атмосфер!»- и на линию подключен полный сифон и молотки приятно запели в граните, скоропроходчики заработали на полную мощь. А на остальных участках рудника буры клюют гранит, как ленивые дятлы дерево: «Тук-тук-тук!!!» Минин во время промывает бригадникам бурильные молотки и, когда попадает новый поршенёк, то в первую очередь скоропроходчиков обеспечивает.

******

Даже у Омельченка и Гришка появилась вера в освобождение в связи с такими зачётами день за день. Проходит квартал, приезжает из Певека комиссия и на зависть всем лагерникам зачитывают на разводе по восемьдесят-девяносто дней каждому скоропроходчику. А в иных бригадах всего пятнадцать-двадцать дней и то не всем. Бригадир уже посчитал, что, в мае должен уже с зачётами освободиться. Уже готовит себе смену, чтоб по старой традиции не померкла слава о бригаде, а с нею и вера в свободу долгосрочникам. Так и проходит время, бригадники работают с воодушевлением, у кого что не ладится, находят бригадира и с болью в сердце умоляют скорее устранить неполадки. Бригадир так увлёкся работой, что забыл о том, что в лагере, как и год назад, есть голодные, проигравшиеся, полураздетые и слабые здоровьем, которым не под силу держать молоток. Так же как и в прошлом году возят снег на кухню в ожидании – зачерпнёт за бессонную ночь или не зачерпнёт дежурный повар снизу погуще «баланды».

Любуясь работой латыша – этого могучего силача – бригадир стоит в штреке и поддаёт огонька звену.

– Ещё братцы, один цикл – и пишу рапорт начальнику Рудника!

Латыш и его напарник Гришко, словно услыхали команду вперёд во время атаки, заметали лопатами с невероятной быстротой, как будто большими ложками кашу с миски черпают, подчищая штрек, только пар с них валит, вероятно нерпичий жир пробивается сквозь тело, паруя. Нагрузили вагонку с верхом и латыш бегом покатил её на грохота. Прошло порядочно времени – латыша нет и нет обратно в выработку.

– Бригадир, сходи посмотри, что за задержка там у него?- переживает Гришко.

Бригадир быстро пошел по штреку, освещая себе дорогу ручным аккумулятором. На неудобном месте, посреди штрека у латыша забурилась вагонка, как он ни старается разбурить, ничего у него не получается, а позвать на помощь самолюбие не позволяет. Подошёл бригадир и принялся помогать:

– Сейчас, дорогой, поставим на место. Так… Жми!.. Порядок, передок стоит! Теперь я жму! Раз!.. Опускай!

И когда уже поставили на место вагонку, взмахнул в воздухе руками и на глазах у бригадира загремел на нижний горизонт, к которому расстояние сорок метров вертикального блока. Бригадир не помня себя, рванул бегом по штреку к ходку, чтоб спуститься на следующий горизонт. На пути попался резиновый шланг, спущенный через дучку в блок, приготовленный следующей смене для обуривания выступов блока. В спешке даже забыл посмотреть прикреплён ли этот шланг к воздушной магистрали или нет? Не раздумывая об опасности, схватился за шланг и с ветерком спустился на следующий горизонт. Шланг оказался срощенным в нескольких местах проволокой и бригадир до крови поцарапал руки, но что ему руки – когда бригадник разбился, ведь это же чрезвычайное происшествие. Начнут со всех сторон бомбить начальника рудника кляузами, завистников много у бригады, шутка ли по девяносто дней зачётов за квартал. И хотя за заключенного не судят, (спишут и прощай мама), но из-за этого могут и бригадира разжаловать – и что самое страшное, бригаду разгонят и прощайте зачёты день за день. Выскочил бригадир из блока через нижнюю дучку на штрек третьего горизонта и бегом назад к месту падения, на ходу снимая с шеи привязанный аккумулятор. Там у места падения надо снова подняться в блок по луковой лучке и найти останки латыша. Посмотрел вперёд, освещая рыжим светом осевшего аккумулятора, и глазам своим не верит: «Что за галлюцинация?.. Что за привидение?..»- протёр глаза, залитые потом и… остолбенел… «О-о-о.., не-бо!..»- в тусклом мраке света, по штреку, словно слепой, осторожно на ощупь, идёт, прихрамывая, латыш. Павлик стал, даже ноги задрожали от душевного потрясения, от какого-то внутреннего восторга, сердце забилось как паршивый моторчик. Ещё раз протёр глаза, пощупал свою голову, голова на месте, но мысль не покидает, что найдёт на месте падения изуродованный человеческий труп, разбитый о гранитные уступы, шутка ли сорок метров вертикального падения. Вдруг дошло до сознания, рванулся, подбежал, ласково обнял как родного брата, глаза заблестели торжественной слезой.

– Ты ли дружище?.. - и гладит рукой по спине. - Не мерещится ли мне?.. - ликуя тараторит бригадир. - Какая радость? Живой?.. Братишка?..

– Бригадир, дай закурить! – вместо ответа просит не менее возбуждённый латыш, который никогда не курил.

– На, милый мой дружище!.. На дорогой!.. - дрожащими руками подаёт бригадир сигареты. - Бери всю пачку, не жаль! Кури друг, кури!.. Дорогой ты мой бригадничок. Ну, рассказывай, как ты живой остался?.. - и прижал его с усилием к себе, такого великана не так-то легко прижать.

– Не знаю, бригадир!.. - откашливаясь, ответил латыш. - Там были уступы, об них я и стукался, сюда-туда… и ещё расстрел попался на пути, я цеплялся за него, но не удержался, только шкуру на руках ободрал, и оборвался, сильно подрался, тело щемит и ноет.

– А нога, что с ногой?.. Сильно забил?.. Чего хромаешь?..

– Упал на неё и подвернул немного. Вот здесь, – и показал он на сустав. Задрал штанину, а нога синяя, как пуп у зарезанной курицы.

– Ну-у…, друг, иди в зону отдыхай!

– Что ты?.. Что ты?.. Бригадир! А завтрашний ларёк?.. - и вдруг он обмяк, сгорбился и зачастил. - Прошу, не выгоняй меня из бригады! Бригадир, не бери ни кого вместо меня, я буду работать! Я же не виноват, что так получилось! Я очень прошу тебя, бригадир!.. Я буду стараться, ну прошу тебя, не выгоняй! Я пойду в штрек!

– Иди, дурачина, отдыхай, никто тебя не выгоняет из бригады, ты же трудяга, таких «Кашалотов» грех выгонять! Иди, иди… я пойду пока за тебя поработаю, а ты Омельченка вышли за себя, а потом я его подменю в бурении. А ты отдохнёшь несколько дней.

– Нет, нет!.. Не надо, я сам пойду работать!

Иди, дурачина! – засмеялся бригадир. - Это сгоряча ты храбришься, а как нога распухнет, даст о себе знать. Да зайди к «Коновалу», возможно в суставе вывих, пусть на место направит, освобождение не бери – это на зачёты и на «горбушку» повлияет. Не бойся, проводить буду по бригаде. Найдём, что записать – так-то подбитый соколик! Самое главное, что ты живой остался, а то и бирку пришлось бы цеплять к твоей ноге, и вся бригада не только ларёк, но и зачёты за квартал потеряла бы. Иди, иди! Я пошёл, там Гришко нас ждёт, вероятно стоит у вагонки и думает: «Куда они исчезли?»

Хотя и не хватило до плана около процента, но на следующий день маркшейдер написал справку и скоропроходчики получили, как обещал бригадир, ларёк и с лицевого счёта деньги. Когда бригадники получают деньги, то покорно отдают по двадцать рублей бригадиру, за эти деньги он выкупает спирт, который идёт на «подмазку» тех, от кого бригада зависит. И никто в бригаде не возмущается, даже великий «правдист» Гришко, каждому дорога знаменитая бригада, большие паечки и зачёты день за день. Не успел бригадир разлить полученный спирт по долям, кому сколько отнести – лагерные «придурки» тут как тут, и что интересное, приходят все одновременно и без приглашения на распитие, словно так и положено. Комендант и староста всегда приносит по баночке свиной тушёнки на закуску. Полагается в лагерную «баланду» горнякам эту тушенку употреблять, но в котёл она только частично попадает, так булькнет и нет её, и плавает там, как рыбка по дну, где не поймаешь ни одну. Приходит к повару комендант, нарядчик, хлеборез или другие лагерные «придурки» и попробуй не дай – завтра же очутишься на новых работах. А нарядчик – тот всегда приносит несколько чёрствых паек хлеба и самое дефицитное на Чукотке – луковицу. Где он её достаёт – это его личный секрет. Очищает нарядчик эту луковицу бережно и кропотливо, чтоб нигде и граммушки не пропало, ведь головка луку у барыг стоит сто рублей. Разрезает её на четыре ровные части и торжественно раздаёт собравшимся забулдыгам, чувствуя себя именинником.

– Эх, к этой луковице картошечки бы в мундере – вот был бы закусончик! – говорит комендант, которому тушёнка приелась как горькая редька. Как водится у русского Ивана, выпили и, словно на воле очутились. Но нельзя терять разум, нужно крепко помнить, что эти друзья самые отпетые из гомельского леса, как говорил Витя Белаш. И ссориться с ними ни в коем случае нельзя, съедят, как волки свою добычу и косточек не оставят, лучше с ними мирно жить. За этот спирт они как собачки ласкаются. Если бригадник попался в посёлке, или так где влип, они спешат побыстрей сообщить бригадиру, что бригадник в «кандей» попал. Ведь они очень заинтересованы, чтоб бригада получила спирт, три раза в месяц бесплатная попойка – это что-то значит! А если бригада замечание получит – то и спирту нет. Перепадает этим «придуркам» выпивка и в других местах: ларёк в конце месяца всему лагерю, или жулик, много выигравший ларьков, тоже угощает этих «придурков», они ведь боги в лагере, и сами между собой с ларёшником соображают, но это ведь в конце месяца, а в бригаде скоропроходчиков бывает попойка и в средине второй декады и в начале третьей.

Когда «придурки» разошлись, бригадир позвал дядю Ваню и латыша.

Дядя Ваня, лет сорока пяти мужчина, бывший капитан дальнего плавания. Он на многое открыл Павлику глаза, поэтому он так и уважает дядю Ваню. Около семи годиков отбыл Павлик в разных лагерях и свято верил в непогрешимость «Вождя мирового пролетариата», а этот капитан торгового флота развеял эту веру в пух и прах убедительными аргументами, он рассказывал о диких вещах, творимих в самом Кремле. У каждого приближенного Сталина был заложник в лагерях за колючей проволокой, то ли жена, то ли сын, то ли брат, то ли тесть. Вначале Павлик не верил, иногда ему было охота броситься на этого противного дядю Ваню и избить до полусмерти, за то, что он рассказывает жуткую правду. Как ему хотелось, чтоб это была фикция, как же дальше жить, если всё это правда. Но, поразмыслив убеждался, что это горькая святая истина. А дядя Ваня тиранил наивного Павлика: «Я прекрасно знаю, что если донесёшь оперативнику это, не сносить мне головы, или пахнет новый срок, лагерная статья и каторжный прииск до самой кончины. Там на прииске уран добывают, а я знаю, что такое уран, кто работает там – обречённый».

«Повидал я, Павел Иванович белый свет: был в Рио Де Жанейро, в Париже, в Нью-Йорке… О-о-о-…, молодой человек, я видел и навиделся, как люди в земном раю живут. И мне предлагали остаться там, работать капитаном – и был бы я вельможей, была бы у меня собственная вилла, обслуга, а сейчас у меня ни кола, ни двора. И что самое страшное: обуриваю я этот штрек с воодушевлением, как надежду на свободу, ах, как хочется вернуть все то, что было. За границей перепробовал я все табаки, раскуривал «план» и крепкие сигары, пробовал кокаин и разные наркотические дурманы, но только пробовал, не злоупотреблял ими. Человек должен всё на себе перепробовать, даже валькумеевский третий горизонт. И окурки я за борт бросал побольше вот этой сигаретки, которую я курю и которая стоит пять рублей у барыг. А попал я вот за какие макароны: у нас в пароходстве был заведён порядок, возвращаясь из загранки на родину, преподносить дорогие подарки нашему комиссару пароходства. Часто бессонными ночами в рубке, в каюте меня преследовала мысль: «Что же я за коммунист, что каждый раз, возвращаясь из очередного плаванья, я преподношу взятку в виде дорогого подарка своему вельможе – комиссару. Эта мысль преследовала меня и давила тяжелым прессом, она меня угнетала как демон. И однажды я набрался храбрости, а ты знаешь, Павлик, у любого человека есть слабости, ну и у меня конечно, и будь проклят тот час и минута, когда я взбунтовался – возвратился из очередного рейса без преподношения своему вельможе.

И тут закрутилась карусель с невероятной быстротой, через несколько дней после прибытия, меня пригласили на партсобрание – и вышвырнули из партии, как «чужого элемента», сняли с работы, в виде того, что отправили в отпуск, а через пяток дней подкатил ночью чёрный воронок, и я распрощался с волюшкой. Вот как быть честным коммунистом милый мой друг! Только теперь я понял, что это за книжечка.

Насколько я понимаю в медицине, ты ещё не успел опериться на воле. Так вот скажу тебе, низам не так виден этот произвол, этот хаос, это беззаконие под личиной демократии и социализма, а чуть поднимешься в начальство, ох, как видно, что это за демократия… О-о-о… Что только мне не приписывали: и ремонт корабля сто летней давности по моей вине, и почему под обстрел и аварию попадал во время войны? И ты в том-то порту то-то делал, а в том-то с тем-то встречался, а он оказался «врагом народа». Там за границей наших НКВДистов не перечесть, и ты знаешь подделается другом, всюду тебя сопровождает, и главное, куда мне надо, туда и ему необходимо, а я ушами хлопал, как же на чужбине такой друг появился.! Слава аллаху, что я пятнадцатью годами отделался, там хватало материала на все сто лет. А следователь заявил мне: «Ты ещё когда в партию вступал, то был «врагом народа». Там за границей наших НКВДистов не перечесть и ты знаешь, подделается другом, всюду тебя сопровождает и, главное, куда мне надо туда и ему край необходимо, а я ушами хлопал, как же на чужбине такой друг появился! Слава аллаху, что я пятнадцатью годами отделался, там хватило бы материала на все сто лет.

И поверь, дорогой юноша, все директора заводов, фабрик, короче все видные «шишки» под пятой и колпаком жестокого беспощадного закона. К любому честному можно запросто применить или: «Расхищение государственной собственности, или недостачу». Никогда ревизия не сойдётся точь-в-точь – и этого достаточно, чтоб лишить свободы человека. Нужно только заявление в НКВД. Но все эти недостатки помёркли перед предъявленной мне статьей «контрреволюционера», какое страшное и гадкое слово. Оказывается, у нашего комиссара был заведён «колдунчик» на каждого капитана дальнего плаванья и каждый может очутиться здесь, в этом гранитном склёпе, как враг народа. Я, молодой человек, читал за границей газеты, я ведь отлично владею английским, французским и немецким языками, слушал рассказы и лекции видных историков и политических деятелей – и видел своими глазами, даже скажу больше, привозил на своём пароходе наших полпредов и консулов, которых вызивал «Хозяин» в Москву, и тут его ставленник и слуга Берия хладнокровно их уничтожал. Сталин боялся этих всесторонне развитых людей, а Берия прочищал себе дорогу к престолу и трону. Страшно не только сказать, но даже подумать, что у нас за монарх у власти! «Наш рулевой!» «Вождь мирового пролетариата!» А говорю я тебе, уважаемый Павел Иванович, ещё и потому, что я уверен, здесь моя могила навеки-вечные, вот поэтому я и не боюсь рассказывать правду.

Солдат говорил в тюрьме, что жена Всесоюзного старосты страны Советов Калинина сидела в режимных лагерях за то, что купила шубку за границей за десять тысяч, а дядя Ваня доказал, что ей приписали террор, статью 58-8. Вызвали её по телефону из Кремля в ателье, где она шила себе платье, там ждали её молодчики, и Всесоюзный нюня-президент страны не смог защитить свою жену. Вот такая-то демократия в стране Советов творится! Павлик слыхал на пересылке в Бухте Находке, что Русланова Лидия Андреевна сидит за то, что после выступления на американской стороне во время соприкосновения наших войск на Эльбе она не захотела выступать перед советскими солдатами, мол устала, а дядя Ваня доказал, что это совсем не так. Берия опутывал маршала Жукова, арестовал его всё командное окружение, в том числе и Героя Советского Союза Крючкова Владимира Викторовича, а с ним прихватил и его жену Лидию Русланову, мужа расстреляли как врага народа а Лидии Андреевне преподнесли 58-10, десять лет ИТЛ.

Ты молодой и должен знать, что тебя ждёт впереди, будешь мерзавцем, отлично приспособишься жить, будешь честным человеком, обратно сюда попадёшь! Я иногда подумываю: «Скорей бы пришла эта кончина, а с другой стороны, ещё теплится надежда, что доживу до свободы. Эти зачёты день за день придают веру в освобождение, хотя у нас такое творится: сегодня ввели закон, а завтра отменят на основании того-то и того-то. Вот что сказал Энгельс: «Люди хвалившиеся тем, что делали революцию, всегда убеждались на второй день, что они не знали, что делали, что сделанная революция совсем не похожая на ту, которую они хотели сделать». В этом убедились тысячи тысяч невинно замученных в подвалах Лубянки, Бутырки и в иных тюрьмах, которые не перечесть. Да если бы проснулся Дзержинский, хотя и у него руки в крови запачканы, и его бы казнили на сегодняшний день так, как казнили Каменского, Пятницкого. Ленина и сейчас любят и чтут рабочие всего угнетённого мира – вот кто вождь мирового пролетариата, но и у него, мой милый юноши, были ошибки, ну что же, он, как и мы все, был живым смертным человеком, он делал всё от чистой души. Этот «Ус» преднамеренно уничтожает своих же соратников, которые его подкармливали в Туруханской ссылке. Что дядя Ваня рассказывал, жутко слушать, но Павлик верил, потому что рассказчик подтверждал убедительными аргументами: «Вот, – говорит, – в 1905 году царская охранка, это я читал в заграничных газетах, у нас такое не опубликуют, большинство РСДРПистов в Сибирь сослали, сам «Коба» был провокатором царской охранки, некоторые большевики за границу эмигрировали.

Вот что пишет полицейский чиновник чиновнику:

Совершенно секретно.

Лично.

Начальнику Енисейского охранного отделения А.Ф. Железнякову (в документе напечатано не четко, возможно Ходзнякову Д.Т.)

Милостивый государь Алексей Фёдорович!

Административно высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили, будучи арестованным в 1906 году, дал начальнику Тифлисского Г. Ж. Управления ценные агентурные сведения. В 1908 году начальник Бакинского охранного отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем по прибытии Сталина в Петербург. Сталин становится агентом Петербургского охранного отделения. Работа Сталина отличалась точностью, не была отрывочна. После избрания в Центральный Комитет партии в г. Праге Сталин, по возвращении в Петербург, стал в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с охранкой.

Сообщаю, милостивый государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы. Примите уверения в совершенном к Вам почтении.

23 июля 1913 года ЕРЁМИН

Только в 1912 году на Пражской конференции была восстановлена партия большевиков во главе с Лениным. Так вот послушай, милый юноша, на этой конференции было восемнадцать делегатов, четыре из них без мандатов, два из них провокаторы царской охранки… И это ещё не всё, что я хочу сказать! В тридцатые годы восемь делегатов этой конференции были расстреляны как «враги народа», а девятый активный организатор этой конференции Серго Орджоникидзе, так был затравлен Сталиным и Берией, что вынужден был покончить жизнь самоубийством. Так спрашиваю я тебя, милый бригадир, кто же делал революцию?.. Враги народа?.. И ещё убедительный аргумент: В народе говорят: Семнадцатый съезд партии – это съезд расстрелянных! Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК партии 98 человек уничтожены сразу же после съезда, из 1966 делегатов Сталин истребил 1108 человек…

– Это я, дядя Ваня, знаю!

– Ну как, внушительно?.. А вот ещё убедительный факт самовластия! Ещё не началась война с Финляндией, а уже в Москве было организованно правительство Куусинена. Знаешь, в твоей бригаде я хотя не голодаю, а то ведь мало того, что преподнесли пятнадцать лет – так ещё, собаки, и голодом морят! Взять, к примеру, внутри страны, каких людей погробили? Один Киров что только стоил и это всё работа «Йоськи». Если бы ты почитал письмо Раскольникова Сталину, ты бы многое понял, какой это людоед Сталин, вот отрывок из его письма, такое никогда я не забуду:

«Я правду о тебе расскажу, что хуже всякой лжи. Сталин, Вы объявили меня «Вне закона». Этим актом Вы уровняли меня в правах – точнее в бесправии со всеми советскими гражданими, которые под вашим владычеством живут вне закона.

Со своей стороны отвечая взаимностью, Вам входной билет в построенное Вами «царство социализма» и порываю с вашим режимом.

Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решёткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата».

О небо!.. В какое жуткое время мы живём, а вернее существуем! Пройдут года, настанут дни такие, когда кончится этот произвол, а он когда-то же кончится, и разоблачат этих тиранов, и реабилитируют всех нас! Но что толку с этого, мой дорогой Павел Иванович? Меня-то не будет в живых?.. Есть такая поговорка: «Умри ты сегодня, а я завтра!»

Вот за это правду, за то, что не боится рассказывать эту опасную истину, которая пахнет «вышаком», Павлик и уважает дядю Ваню и угощает его иногда спиртом. А дядя Ваня по такому случаю всегда хранит в запасе баночку тушеночки. В бараке случается и воровство, но здесь, где обитает бригада скоростников, всегда кто-то б бараке находится, поэтому воровства нет. А нерпичий жир так просто на тумбочках в котелках и банках из-под консервов находится. Часто бригадиру суют «лапу» за то, чтоб он зачислил в свою бригаду, но Павлик отвечает, уж тот факт, что ты тайно покупаешь меня, не позволяет мне взять тебя в бригаду.

– Ну-у-у…, дорогой…, давай с тобой выпьем за жизнь! – и налил латышу больше, чем сто пятьдесят граммов, также как и дяде Ване, а себе граммушков семьдесят. - Ты как пьёшь?- смеётся бригадир в приподнятом настроении. - Голяком или шампанским разводишь?..

– Да не надо, бригадир, ты и так ко мне добрый, я не хочу! – сердечно отказывается латыш.

– Пей, дурачина, когда бригадир даёт, вон у тебя какая оказия получилась, даже не верится, что ты живой остался! Давай чёкнемся за жизнь!..

Прошло десяток минут и латыш – этот огромный великан полез к бригадиру целоваться. А Павлик страшно не любит, когда мужчина с мужчиной лобзается. Потом принялся рыдать, как малое дитя, выпитый спирт расслабил его внутреннее напряжение и томительные одинокие переживания, снял тяжесть, давившую двадцатилетнюю грудь, только теперь до него дошло, что он чудом остался в этом мире. Даже в бригаде есть скептики, которые сомневаются, что он загремел с горизонта на горизонт. Спорят, кому легче лететь: тяжеловесу или легкому, тот доказывает, что у тяжеловеса объём больше, следовательно и сопротивление воздуха больше при падении, а иные говорят, вес больше и скорость падения больше. А когда латыш полез снова целоваться, то бригадир его крепко оборвал:

– Побереги свои порывы, дорогой, для любимой девушки, что ты из «этих» что ли? Подумаешь, скис! Живой?.. И порядок в нашей скоропроходческой бригаде!..

И латыш удалился к своим нарам обиженный бригадиром. «Это лучше, – думает бригадир. - Не столько выпил, как раскис! Молодо-зелено!»

Бригадир тоже расслабился после выпитого технического «Спиртеуса». Внутри забурлило. Воображение мутит голову, а за узорчатыми стёклами окон, словно три тысячи чертей, напевает ветер.

«Да, с такими можно работать как латыш и дядя Ваня!» Но мечты мечтами, а подходит снова время спускаться в шахту, готовить взрывника. Уже разок бегал Омельченко вместо бригадира к Анашкину. Теперь очередь «Машки» производить отпалку, а то такой тип, что без бригадира не бросит мусолить в карты. Если бы он знал, что бригадир и взрывников записывает на ларёк, то потребовал бы свою долю не только спирту, на и махорочки, потому что у него продуктовая карточка на месяц вперёд проиграна. А за окнами «Южак» не унимается, настырно напоминает: «Иди, иди, вызывай взрывника». Какое это блаженство быть в тепле! Да ещё навеселе, – волшебные мысли так и путаются в голове, обгоняя одна другую. Как сегодня неохота спускаться в шахту, но нужно помнить, что около двух десятков заключенных ждут больших паечек и зачётов, а они зарыты глубоко, глубоко в гранитном склепе и в этом проклятом техническом «Спиртеусе».

Вот и капёр мерещится сквозь снежный напев «Южака». Хорошо хотя немного успокоился, а то пришлось бы сквозь проклятую папанинскую штольню пробиваться.

******

Подошел май. Больше десятка заключённых с нетерпением ждут зачётов, а с ними и освобождения. А зачётов нет и нет. Уже пришли в Певек пароходы. Уже уехал опытный взрывник Анашкин, а списков на зачёты нет. В этом году три тысячи заключенных не довезли в Певек. Пароход, на котором доставляли живой груз, потонул. Заключенных задраили в трюмах и не выпустили. Спаслись только охранники, да команда парохода

«Иные пред смертью кричали,

Газированы в кубрика там,

Водолазам привет посылали

Оставшей братве морякам.

Друзья, оставайтесь счастливо,

А если вернётесь домой,

Родным вы привет передайте,

Скажите семье вы родной,

Что сын был убит ваш без боя,

У самых родных берегов…»

Лишь когда покинули груженые рудой пароходы, только тогда привезли список с зачётами. У кого окончен срок, повезли в Певек. Это случилось 1948 года 21 октября. Чукотские вельможи умышленно задержали освобождение, чтоб не уехали на попутных пароходах с Чукотки освободившиеся из-под стражи.

По закону освободившихся обязаны снабдить билетом и питанием на дорогу к месту следования, но этот закон вилами писанный, а белый медведь забыл печать поставить. Пробовали непокорные храбрецы жаловаться комиссару Чукотки на это беззаконие, но как цыганка гадает, напрасные хлопоты, комиссар ответил: «Всё, что делается в пользу советской власти – это всё законно, и никакие жалобы вам не помогут! На Чукотке нужна рабочая сила, а вы мне голову морочите: «Положено! Положено!»

Первую выдали справку об освобождении, майор прочитал о поражении в правах на три года:

– Вы не имеете право избирать, быть избранным, голосовать на любом собрании, выступать с речью на собраниях, митингах, вступать в члены профсоюза и иные добровольные общества, а также закон лишает вас права быть военнослужащим. Так-то, гражданин Иванов!

Словно пара вороных прокатилось приятное слово по телу торжественной рысью: за долгие годы мытарства по лагерям, пересылкам, столыпинским и телячим вагонам, в вонючем трюме – наконец-то, он в красных погонах назвал таким дорогим сердцу словом г р а ж д а н и н! До Павлика ничуть ещё не доходит, что он ещё не полноправный гражданин и это, ой как, в дальнейшем аукнится… То, что читал майор, пролетело мимо ушей: «Вы не имеете право, вам запрещено!..» Самое главное – голод, лишения и унижения позади, – так рассуждает полугражданин, – а остальное трынь-трава! «А может и на воле буду голодать?.. Тридцатый годик стукнул, а я самостоятельно ещё не жил и не знаю, как живут? Как же себя вести? Как жить между нормальных людей? Между обыкновенных «фраеров»..» Ведь около восьми лет жил законами отверженных, где господствуют, насилие, законы жуликов и пройдох, а вернее, кто кого взгрёб, тот того и ободрал. Особенна картёжная игра. Что-то неизвестное, но такое желанное, такое долгожданное пьянит приятным хмельным дурманом и одновременно пугает какой-то неизвестностью.

Бывало, зайдёт Павлик вызывать какого-то взрывника, то насмотрится, как по-разному живут освободившиеся вольнонаёмные. В длинном коридоре барака налево и направо комнаты на четыре человека. У взрывника «Машки», в комнате даже кровати пустые. Казённая постельная принадлежность давным-давно проиграна. Жильцы этой комнаты вероятно мечтают в лагерь попасть, там ведь каждый день выдают паечку. У этих жильцов карточки, получка, аванс – всё авансом проиграно. А здесь, где Анашкин жил, совсем иная жизнь. В комнате живут два гормастера, которые приехали на Чукотку за «длинным рублём», они вечно лежат в постели. В комнате холодина, истопник плохо отапливает с коридора печи, он где-то в какой-то комнате играет в карты, ему некогда следить за печами, а самим лень подбросить уголька в печь, ведь как ни как они гормастера, вот и лежат в одежде, укрытые одеялами, слушают мелодию «Южака». Получают они от двух до трёх тысяч с северной надбавкой, они же по договору, вот и надбавка идёт, а освободившиеся договора не заключают им и надбавки северной нет. А две-три тысячи это очень мало, только на питание нужно полторы тысячи рублей, а необходимо ежемесячно что-то из одежды или обуви купить. Им до Анашкина, который получает восемь-десять тысяч, далеко-далеко. Да ещё необходимо на карту с получки и аванса поставить сто-двести рублей, это как закон заведёно в вольнонаёмном посёлке освободившихся – авось выиграю, авось повезёт, да и попробуй не подсядь в компанию, засмеют и в бараке и на работе: жмот, мол, трепещет над каждой копейкой. А менее тысячёнки гормастера выкраивают на сберкнижку, опять же попробуй без копейки приедь с севера, засмеют на материке, лентяй мол и соня непросыпная. Четвёртый житель этой комнаты Саша, механик из третьей шахты, лет под пятьдесят мужчина, шустрый и беспокойный, метра под два ростом, сухощавый. Когда ни зайдёшь в комнату, он одетый в телогрейку и валенки, как в зоопарке в клетке крутится зверь, так и он ходит по комнате. Особенно интересно наблюдать за ним когда они получают карточки, выкупают сахарок, которого положено по три килограмма на месяц. Запустят бражку в тридцатилитровом дубовом бочонке, в этом бочонке просверленно маленькое отверстие, в которое выходит газ, когда играет закваска. И вот Саша ходит по комнате, гормастера лежат под одеялами, а Анашкин что-то всегда читает.

– Шумит братцы, шумит!.. - беспокойно и радостно информирует Саша лежащих.. - Ти-хо!.. Ти-хо!.. Кажись, перестала шуметь!.. А-а-а!.. Шумишь, милочка?.. Шумит ненаглядная!.. Золотко ты наше лучезарное!.. Шу-мит!.. А может, давайте попробуем по кружечке?.. Вон и бригадир не возражает! Мы только по маленькой!.. А остальное пусть себе шумит!.. Вон с восьмой комнатой вместе ставили, а они давно её уже «выхрюкали!»

– Давайте! – соглашается один из гормастеров.

– Эй, вы, «Кашолоты!» Вот я схожу на отпалку, тогда и будем пробовать! – заявляет Анашкин, собираясь за взрывчаткой.

Приходит Анашкин, вылазят гормастера со своих «берлог», выкладывают тушеку, сливочное масло и пробуют до тех пор, пока вместо жидкости гуща лениво начинает вываливаться из бочонка. Часто приходится видеть бригадиру, как напившись браги, двадцатилетний гормастер Коля рыдая, бьётся головой о стенку, причитая: «Дура голова!.. Тебе нужно было подвигов на краю большого света?.. Куда ты попал? Что тебе здесь надобно?.. Что ты здесь ищешь?.. По сто рублей яблочко, луковицу, головку чеснока или по пятьдесят рублей пачку сигареток, в которой десять штук?.. На тебе дура!.. Вот тебе!.. Вот тебе!.. - и бьётся головой о стенку. Но вот выпит спирт, которого положено на карточку двести граммов на месяц, выпита брага, выкурены сигареты, которых норма на месяц десять пачек. Лежат облигации «Государственного займа», полный ящик в столе: сто, двести пятьсотрублёвки, выигранные Сашей в соседних комнатах, но они никому не нужны, даже сигаретку на них не купишь. Неугомонный Саша ходит и ходит по комнате в своих валенках туда-сюда, туда-сюда.

– Эх, братцы, сейчас бы закурить, хотя бы одну на двоих!..

– Хотя бы одну на троих! – подаёт голос гормастер. У меня есть два рубля! – говорит Саша.

– И у меня рубель! – подключается гормастер.

– Бригадир, а у тебя нет закурить?..

– Вам не стыдно у зэкашки просить? Эх, вы, вольняшки?- защищает бригадира Анашкин.

– Ну добавляй ты два рубля, не жмись! Пойду к барыге, возьму сигаретку, жизнь получшает!

Бывает, открывается из коридора дверь и появляется проигравшийся весь в налепках, а за ним юмористы шумливой ватагой: по пояс причудливая борода из пеньковых верёвок, серьги из грубого картона, конопляные усы полуметровой длины, ветвистые рога – похлеще чем у оленя, весь в саже вымазанный. Вот он громко хлопает в ладошки, словно крыльями петух и вопит: «Ку-ку-ре-ку-у-у!!! Я к мамочке хочу!.. Ку-ку-ре-ку-у-у-у!!! Я к девочкам хочу!.. Ку-ку-ре-ку-у-у-у!!! Я к армяшкам хочу!..» А к «Машке» забегают, там иную он песенку поёт: «Дорогая наша, «девушка Машенька», там в пятой комнате всем девушкам красные косынки выдают к Восьмому марта, спеши получить, ненаглядная куколка!». Или другую поёт, если «Машки» нет в комнате: «Господа собаки старики свинью разорвали!..» Так и бегает из комнаты в комнату, сопровождаемый оравой разгильдяев.

Иногда бывало, придёт бригадир за Анашкиным, а он лежит после браги невменяемый. Приходится идти к «Машке», просить чтоб он получил взрывчатку, и бригадир сам заряжает и отпаливает забой. Хотя заключённому категорически запрещается, да ещё «врагу народов» доверять взрывчатку и капсуля, у Павлика всегда в запасе есть и капсуля и взрывчатка, спрятаны в блоке на всякий случай. На следующий день Анашкин благодарил бригадира и сигаретами, и тушёнкой, и за «Машку» делал полностью отпарку.

А рядом с анашкиной комнатой, три комнаты знаменитого бригадира Рыскаля. Эта бригада недавно появилась из освободившихся заключённых уголовников. Бригадир битый и «тёртый» жизнью. В комнате ежедневно кто-то ответственный за чистоту и теплоту, да его и дневальный боится. Рыскаль, если что не по его, то и затылок чухает дневальному. Кровати белоснежными простынями заправлены, в субботу дежурный по комнате собирает бельё и постельные принадлежности в стирку, у каждой кровати стоит красивая тумбочка, кустарного изделия, сделанная местными умельцами и купленная на собственные деньги бригадников, чувствуется какая-то полувоенная дисциплина, поговаривают, что Рыскаль бывший НКВДист. Бригадир зарабатывает двенадцать-тринадцать тысяч, а бригадники от семи до восьми. Бригадир строго заявил: «Кто хотя копеечку проиграет, немедленно покидай нашу гавань, у меня достаточно кандидатов на ваше место». Приходили «жучки» «права качать», но он ответил: «Мой закон на карман!». Бригадники ежемесячно выделяют с получки бригадиру по пятьсот рублей, для подмазки нужных людей. Питаются все в столовой, платят полторы тысячи рублей в месяц, а потом заведующий столовой в конце месяца ещё прибавляет кому двести, а кому и триста рублей. Несмотря на то, что бригадники Рыскаля ежемесячно кладут на сберкнижку четыре-пять тысяч, Павлику не нравится такой пресс, какое-то иго в этих комнатах. У Анашкина хотя и холодновато – но свободно дышится. Вот так вольняшки живут. И вспомнил Павлик заведующего бани еврейчика Сашу Колупаева и гладильщика Далиба, эти действительно вольно живут, как положено человеку. Это и даёт повод подумать, как же я приспособлюсь жить в этом вольнонаёмном хаосе?..

******

Здесь же в этом здании паспортный стол. Когда Иванов зашёл в этот загадочный кабинет, начальник порылся в заготовленных паспортах – и достал синюю годичную бумажёнку. Проделав процедуру подписи, он сказал следующее:

– Прежде чем выдать вам этот документ, я обязан предупредить: Вам приписывается тридцать девятая статья «Положения о паспортах». Вы не имеете право жить ближе расстояния пятьдесят одного километра от областных, краевых, центральных городов, а также пограничных, приморских деревень и селений.

– А где же мне жить?.. Ведь Певек тоже приморский посёлок?..

– Не унывай, парень! Не унывай, некоторым приписывается тридцать восьмая, за сто один километр и то не унывают! Найдётся место! Найдётся!.. Иди в отдел кадров, там тебе найдут место и работать и жить!

******

Павлик, подавленный тяжёлой думой, не спеша поплёлся, сам не зная, куда его несёт нелёгкая, всё думает и думает: «Неужели и после отбытия срока эта проклятая статья не будет давать мне покоя?.. Неужели всю жизнь она будет преследовать меня?.. А за что? За что?.. Он сказал, что я числюсь в списках Государственных преступников СССР. Ну-у, за что?.. Неужели это клеймо на всю жизнь, как у Жан-Вальжана из «Отверженных». Неужели всю жизнь на правах чернокожего или крепостного прозябать?» – думает и думает Павлик, не давая себе отчёта, что он вышел на берег бесконечного Ледовитого океана, а вернее Чукотского моря, ощущая радость свободы. Эти места часто посещают и каруселят у самого посёлка белые медведи по замёрзшему фиолетовому льду, по которому нет-нет да и пробегут снежные цепи как-то лениво, лениво: «Да-а-а…, здесь всего полмесяца назад стояли под разгрузкой пароходы, а сейчас я стою на этом месте».

После того как ушли пароходы, чукотский порт замер. Лишь в портовом домике шевелятся две-три штатных единицы, да в пропускбудке похрапывает вахтёр. Павлик прошёлся по территории порта, как и два года назад стоят те же скирды крупы, муки – также накрытые огромными брезентами – и никто даже не поинтересовался: «Что ты здесь делаешь?» – вот такая здесь акустика в порту.

Грусть неизвестного будущего непреодолимо волнует и мутит разум уже лысеющей головы освобождённого государственного преступника. Когда освобождённый пришёл в себя, словно от какой-то спячки и поднял опущенную голову, то сообразил, что его принесло, как магнитом притянуло к старому знакомому, к своему старшему другу, наставнику и земляку Саше Колупаеву – и он не раздумывая открыл дверь бани с чёрного хода.

«Примирись же с музой моей!

Я не знаю другого напева.

Кто живёт без печали и гнева,

Тот не любит отчизны своей…»

(Некрасов)

******

Да не вечная память о человеке… Но пройдёт время, и жизнь заставит людей оглянуться на прошлое. И тогда одним станет стыдно и больно, а другим страшно. Страшно станет тем, кто причастен к рождённому злу: их придавит страх за себя, за своё благополучие, за содеянное».

ИВАН СТАДНИК

 

Правде, как бы она горька ни была, надо смотреть прямо в глаза.

В.И. Л Е Н И Н

Как известно были допущены грубейшие отступления от принципов социализма, пострадали многие невинные люди. Мы знаем теперь, что политические обвинения и репрессии против ряда деятелей партии и государства, против многих коммунистов и беспартийных, хозяйственных и военных кадров, учёных и деятелей культуры были результатом преднамеренной фальсификации и грубейшего ПРОИЗВОЛА

«ПРАВДА» от 7-го февраля 1988 года.

 

КАК ИЗВЕСТНО ЗАКЛЮЧЕННЫХ ФОТОГРАФИРОВАТЬ

В ЛАГЕРЯХ ЗАПРЕЩЕНО. ЭТО ФОТО 1949 ГОДА, СПУСТЯ

ГОД ПОСЛЕ ОСВОБОЖНЕНИЯ

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

М О О П Р С Ф С Р

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК № АВ-261

15 марта 1967 г.

№ 2-307/098 гор. МАГАДАН

С П Р А В К А

Дана гражданину ОВЧАРЕНКО ПАВЛУ ГРИГОРЬЕВИЧУ

1919 года рождения, уроженцу Харьковской области в том, что он, будучи осуждённым 9 августа 1941 года находился в местах заключения с 29 июля 1941 года по 21 октября 1948 года, в том числе на Крайнем Севере с 10 июня 1946года по 21 октября 1948 года.

 

Время нахождения в местах заключения засчитывается в общий трудовой стаж работы по специальности только по предъявлению документа о реабилитации.

В связи указом Президиума Верховного Совета СССР от 1 первого августа 1945 года, Постановлением СНК СССР № 2777 от 29 октября 1945 года, и Постановлением Совета Министров СССР № 1655 от 8 сентября 1955 года, время нахождения в местах заключения на Крайнем Севере засчитывается в трудовой стаж в двойном размере с 10 июня 1946 года по 21 октября 1948 года.

На основании разъяснения Государственного Комитета Совета Министров СССР по вопросам труда и заработной платы за № 26 от 14 августа 1957 года время нахождения в местах заключения по выбору реабилитированного может быть приравнено либо к работе, которая предшествовала аресту, либо к работе, которая следовала за освобождением из мест заключения.

НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛЕНИЯ П/Я – АВ – 261

Подпись Ж У Р А В Л Ё В Печать

Копия верна паспорт 1У-ВЛ № 746117

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

П О С Л Е С Л О В И Е

УВАЖАЕМЫЙ ЧИТАТЕЛЬ !

 

В справке освобождения записано, что осужденный находился в местах Крайнего Севера с 10 июня 1946 г. А я со своей бригадой ЗУРовцев находился всё лето в Бухте Находки. И когда на Чукотку прибыл, то десять-пятнадцать дней разгружали пароходы, а когда они ушли, то началась метель, капитальные заморозки и пурга. Это несовпадение ночами не давало мне покоя – и в конце-концов пришёл к выводу: 10 июня 1946 года бригада ЗУРовцев действительно была назначена на этап на остров Кресты. Записали в сопроводительную карточку, но пароход «Дальстрой», на котором должны были уйти бригадники на этап, взорвался. И резервная бригада ещё несколько месяцев находилась на пересылке. Отправили её только в середине августа на Чукотку.

О чём свидетельствует приложенная архивная справка, которая тоже грешит неточностью, в ней записано, что я находился в Магаданской области с 05 ноября 1946 года. Это абсурд, как меня могли туда доставить в ноябре, если там в это время побережье льдом окутано.

Я, как бригадир, спрашивал у охранника, который раздавал затирку в трюме: «Почему на пересылке выдавали пол-литровый черпак «баланды», а здесь в трюме семьсотпятидесятиграммовый?» Он ответил коротко: «СЕВЕРНЫЙ ПАЁК». Следовательно этапников записывали северянами со дня нахождения в трюме.

Октябрь 1989 год Подпись П.Г. Овчаренко

 

 

М В Д С С С Р

УПРАВЛЕНИЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Исполнительного комитета Магаданского

областного Совета народных депутатов

10 ноября 1989 г. № 8/0-18

АРХИВНАЯ СПРАВКА

Выдана гр. Овчаренко Павлу Григорьевичу, 1919 года рождения, уроженцу Харьковской области, в том, что он был осуждён 09 августа 1941 г. и находился в местах лишения свободы МВД СССР с 29 июля 1941 г. по 21 октября 1948 г., в том числе в районах Крайнего Севера в Дальстрое МВД, на территории Магаданской области с 05 ноября 1946 г. по 21 октября 1948г.

Время пребывания в местах лишения свободы засчитывается в трудовой стаж только по предъявлении документа о реабилитации.

На основании разъяснения Государственного комитета СМ СССР по вопросам труда и заработной платы № 26 от 14-08-57 время пребывания в местах лишения свободы по выбору реабилитированного может быть приравнено к работе, которая предшествовала аресту, либо к работе, которая следовала за освобождением из мест лишения свободы.

 

НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛЕНИЯ СПЕЦФОНДОВ ИЦ УВД

Подпись Н.М. Григус Печать

 

СТАРШИЙ АРХИВИСТ

Подпись Л.Н. Бибикова

 

Копия верна паспорт 1У-ВЛ № 746117

ОВЧАРЕНКО П.Г., 1967 ГОД

ПОСЛЕ РЕАБИЛИТАЦИИ

 

!29 июля 1941 года был репрессирован П.Г. Овчаренко, 27 апреля 1967 года реабилитирован полностью за отсутствием состава преступления.

25 лет, десять месяцев и двадцать восемь дней находился в списках ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПНИКОВ СССР

Правда-то восторжествовала, да жить некогда".

 

В О Е Н Н Ы Й

Т Р И Б У Н А Л

К Р А С Н О З Н А М Ё Н Н О Г О

Т И Х О О К Е А Н С К О Г О

Ф Л О Т А

28 апреля 1967 года

№ 406

гор. Владивосток

 

С П Р А В К А

Дело по обвинению ОВЧАРЕНКО ПАВЛА ГРИГОРЬЕВИЧА 1919 года рождения, до ареста 29 июля 1941 года проходившего военную службу в звании матроса, пересмотрено военным трибуналом Краснознамённого Тихоокеанского флота 27 апреля 1967 года.

Приговор военного трибунала Амурской Краснознамённой Флотилии от 9 августа 1941 года в отношении ОВЧАРЕНКО П.Г. отменён и дело о нём прекращено за отсутствием состава преступления.

ОВЧАРЕНКО П.Г. по данному делу реабилитирован полностью.

 

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВОЕННОГО ТРИБУНАЛА

КРАСНОЗНАМЁННОГО ТИХООКЕАНСКОГО ФЛОТА

ПОЛКОВНИК ЮСТИЦИИ

Подпись ПЕЧАТЬ (Ю. МИТЮК)

 

Копия верна паспорт 1У-ВЛ № 746117

 

 

 

 

 

 

ГЛАВНОЕ АРХИВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

При Совете Министров СССР

Ц Е Н Т Р А Л Ь Н Ы Й

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АРХИВ

ВОЕННО МОРСКОГО ФЛОТА СССР

29-09-89                                                                                              № 834

Копия: Начальнику ЦБМА МО СССР

188350, г. Гатчина Лен. обл.

Красноармейский пр., д. 2

 

А Р Х И В Н А Я С П Р А В К А

ОВЧАРЕНКО (в некоторых документах Овчеренко) Павел Григорьевич, 1919 г. рождения, досрочно призван на военную службу и 10 июля 1939 г. зачислен в Учебный отряд по специальности комендора палубного Амурской Краснознамённой Флотилии, по окончании которого 30 ноября 1939 г. назначен учеником командором палубным в Иманский отдельный дивизион речных кораблей той же флотилии, откуда 14 августа 1941 г. исключён из списков личного состава, как осуждённый военным трибуналом флотилии на 8 лет. В графе «партийность» на ноябрь 1939 г. указано: б/п.

Других сведений не обнаружено.

– – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – -- – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – -

Основание: ЦГАВМФ СССР. Ф.р-417, оп. 10, д. 35, л. 318, р-1767, оп. 1, д. 12, л. 112, учётно-посл. карт. КБФ литер «О», кн. 39, л. 108.

Одновремённо сообщаем, что сведений о принятии ВАС в члены ВЛКСМ в 1939 г. в архиве не обнаружено.

Второму адресату направляем заявление ОВЧАРЕНКО П.Г. для дальнейшего наведения архивной справки и ответа заявителю.

Приложение: заявление на 1 л. второму адресату.

ЗАВ. ОТДЕЛОМ ПОДПИСЬ В.С. ГИГАУРИ

ЗАВ. СПРАВОЧНОЙ ГРУППОЙ ПОДПИСЬ ПЕЧАТЬ

З.А. САМАРИНА

 

 

 

Пролетарии всех стран соединяйтесь

ВСЕСОЮЗНЫЙ ЛЕНИНСКИЙ КОММУНИСТИЧЕСКИЙ СОЮЗ МОЛОДЁЖИ

Ц Е Н Т Р А Л Ь Н Ы Й К О М И Т Е Т

МОСКВА, УЛ. Богдана Хмельницкго, д. 3/13.

_____________________________________________________________________________

№ 7аи 05 января 1990 г.

Харьков – 89, пос. Фрунзе

ул. Днестровская № 16-2.

т. ОВЧАРЕНКО П.Г.

Постановлением Бюро ЦК ВЛКСМ (протокол № 40, пункт 14) от 27 декабря 1989 г. ВЫ восстановлены в рядах ВЛКСМ.

Выписка из протокола заседания Бюро ЦК ВЛКСМ о восстановлении в комсомоле и вручении комсомольского билета направлена в Харьковский обком ЛКСМ Украины

5 января 1990 г.

 

Зам. председатель Комиссии ЦК ВЛКСМ по реабилитации комсомольцев

 

Подпись В. Хорунжий

Копия верна паспорт 1У-ВЛ № 746117 (Подпись Овчаренко)

 

 

С О Д Е Р Ж А Н И Е .(номера страниц в рукописи)

1. Н.В. Гоголь эпиграф.______________________________________________ 3 стр

2. Приговор.________________________________________________________ 5 стр.

3. ЦК ВЛКСМ______________________________________________________ 7 стр.

4. От автора.________________________________________________________ 8 стр.

5. Чёрные тучи._____________________________________________________ 9 стр.

6. Арест и следствие._________________________________________________22 стр.

7. Тюрьма.__________________________________________________________31 стр.

8. Кирпичный завод._________________________________________________ 71 стр.

9. Хабаровская пересылка._____________________________________________83 стр.

10. Столыпинский вагон.______________________________________________ 91 стр.

11. 8 ЛП. Лесоповал. Чугунаш._________________________________________ 99 стр.

12. 7 ЛП. Таштагол.__________________________________________________ 110 стр.

13. 1 ЛП. Темиртау.__________________________________________________ 145 стр.

14. «Кобылий двор» Швейная фабрика. Яя_______________________________ 198 стр.

15. Режимная бригада.________________________________________________ 225 стр.

16. Яйский лесоповал.________________________________________________ 260 стр.

17. Изолятор швейной фабрики.________________________________________ 288 стр.

18. В телячьих вагодах._______________________________________________ 301 стр.

19. Бухта Находка.___________________________________________________ 324 стр.

20. Рабочая зана._____________________________________________________ 334 стр.

21. Зона усиленного режима. (ЗУР)_____________________________________ 339 стр.

22. Снова пересылка._________________________________________________ 346 стр.

23. В трюме.________________________________________________________ 357 стр.

24. Певек. Чукотка. Магаданская Область._______________________________ 370 стр.

25. Рудник «Валькумей».______________________________________________ 383 стр.

26. Справка освобождения.____________________________________________ 435 стр.

27. Послесловие._____________________________________________________ 436 стр.

28. Архивная справка._________________________________________________ 437 стр.

29. Справка о реабилитации.____________________________________________439 стр.

30. Главное архивное управление ВМФ.__________________________________440 стр.

31. Содержание_______________________________________________________441 стр.

 

 

 

№4

Сдано в переплёт 1-01-1990 г.

Фомат 397-210. тираж 5 экземпл.

Переплёт 3 руб., худ. оформл. 1 руб,

Бумага 2 руб. лента и копиров. Бум.

3 руб, фото 3 шт. 3 руб. плюс

труд два месяца.

Жду отзывы о книге, мой адрес:

Харьков-89, пос. Фрунзе,

Ул. Днестровская № 16-2

ОВЧАРЕНКО П.Г.

 

 
 
Неопубликованные материалы
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=unpublished&syn=247

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен