На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Неопубликованные воспоминания о ГУЛАГе :: тексты
Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Неопубликованные материалы

 

С песней по жизни

Губарева А.В., Картвелишвили В.А.


Из письма В.А. Картвелишвили в Музей имени Андрея Сахарова

Добрый день, сотрудники Библиотеки Музея имени Сахарова!
Низко кланяюсь всем жертвам политических репрессий. Мое глубокое уважение Музею и Фонду. Ваша организация как храм для меня. А вы – ангелы-хранители истории, воспоминаний, загубленных невинных душ. А имя Сахарова вообще вызывает трепет.

… Моей мамы уже два года как нет в живых. Она была в 1943 году репрессирована. Побывала на Урале. 10 лет лесоповалов. В конце жизни ослепла и, будучи незрячей, сочиняла стихи о жизни и т.д. Но есть одно стихотворение, которое я прячу от посторонних глаз. Оно о Гулаге.
Стихотворение «Ветка сирени» и есть воспоминания мамы. Может оно и несовершенно, но писал человек, который в жизни не сложил и двух строк, пока не случилась эта беда – потеря зрения. Стихов своих мама стеснялась. А факт ГУЛАГа скрывала много лет. Я узнала только в 1993 году. Маму зовут Алевтина Владимировна Губарева. На фото ей лет 35.
Кстати, по российским законам, я тоже жертва политических репрессий. Ведь я родилась на поселении. После рождения меня увезли. 4-5 первых лет я была очень далеко от матери. Но у нас на Украине пока нет законов для установления статуса малолетнего репрессированного…
Знаете, для меня это все имеет очень большое значение. Я приняла близко к сердцу шрамы на судьбе моей семьи. И нет уже никого, а для меня все живы… Я пролила много слез, посвятила пострадавшим близким свои «произведения». Я даже в одном конкурсе принимала участие, и была замечена, но не осмелилась озвучить имя мамы. Изменила на Марию. Жалею, что мало расспрашивала, а соответственно и записала о ГУЛАГе. А теперь поздно… Я ношу в себе эту тяжесть сама. Моя семья ничего не знает. Ни муж, ни дети. Да и не нужно оно им, другое время, другое поколение.
Спасибо всем, кто меня выслушает и прочитает то, что рвалось изнутри.
Будучи уже на поселении, мама встретила человека. Тоже пострадавший, еще и потому, что его отец – грузин, житель г. Тбилиси, в 1937-м был арестован и сослан в лагеря, как враг народа..
(Вообще перед вами семья, перемолотая жерновами сталинщины. Про деда я знала с детства. Но лишь сейчас, используя возможности интернета, я копаюсь в базах, списках пострадавших лиц, изучаю всякие МЕМО…, но нигде нет моего деда. Я даже стихотворение написала про него.)
«Подняв целину» Казахстана, где мама работала в сельском доме культуры руководителем худ. самодеятельности, родители переехали на родину мамы, в г. Донецк (бывш. Сталино). Работала она секретарем в техникуме промышленной автоматики.
Говорят, Бог наказывает тех, кого особенно любит. В 1993 году с мамой вновь случилась беда, по своей неожиданности и последствиям она напоминает события ее молодости. Потому что война – это всегда большая беда. А мама опять попала в войну.
Простите за большое письмо. Что такое короткая биографическая справка, я понимаю. И обещаю, что сожму все это раза в 4. Но, знаете, я иногда думаю, вот я прожила безоблачную, без всяких потрясений жизнь, а мама приняла на себя три таких удара. Есть на земле справедливость? Потому и не могу быть краткой.
Я видела в направлениях деятельности Музея в разделе «Условия свободы – современные проблемы России» рубрику «Беженцы». Моя семья и представить себе не могла, что это «звание» будет присвоено нашей бабушке Алевтине. В общем, кроме Германии и ГУЛАГа, мама пережила третий удар судьбы. В наши дни, в век цивилизации, расцвета гуманизма, дружбы народов! В 1974 году я вышла замуж и осталась на Украине. А мама последовала за папой в Абхазию. Ему, талантливому инженеру, предложили там руководящую должность. Все было счастливо и безоблачно. Но в 1991-1992 году папа, уже пенсионер, тяжело заболел. В 1993 началась война. Мама ухаживала за отцом в невыносимых условиях. Это было еще одно жуткое испытание. Вскоре он умер. К могиле его сейчас доступа нет. «От ворот поворот», – говорят абхазские таможенники. И еще иронически: «А зачем уезжали?». Как будто не было ничего с их стороны. Кое- что из того, что я видела своими глазами, я описала. Мама потеряла все. Приехала с чемоданом и собачкой...
Вот описала мамину жизнь. Такую долгую, полную метаний, отчаяния, трагедий – в полстраницы… Но еще был ее большой ежедневный труд, житейские радости, творчество. Любимые муж и дочь. Внучка, (почти вторая дочка), внук, правнук. Она всегда будет для меня олицетворением порядочности, доброты и силы. Она была удивительна. Резкая и добрая, настойчивая и самостоятельная, властная и нетерпеливая. Ее любовь к животным доходила до абсурда. А шила, вышивала и вязала она как мастерица самого высокого класса.
Посылаю также стихотворение о дедушке и папе. Рассказ о маминых мытарствах в Германии. Стих о ней я писала год назад. Я прислала всё, что писала о маме.

С уважением,
Виргиния Александровна Картвелишвили

Август 2011 г.


Краткая биография мамы – Губаревой А.В.

Губарева Алевтина Владимировна, украинка, родилась на Украине в городе Сталино (сейчас Донецк) 14 августа 1924 года. Отец – техник-электрик, мать – домохозяйка.
Окончила среднюю школу в родном городе в 1941-м году. Началась война. В 1943-м году ее угнали в Германию. Была остербайтером. Работала в деревне на полях у хозяев и в городе на гражданских объектах. По окончании войны пыталась уехать домой на Украину. В 1945-м году ее арестовали. Допрашивала тройка. Обвинили в измене родине. Дали 10 лет. Срок отбывала в Свердловской области (в Верхотурье). В 1950 году родила дочь. (В паспорте у меня указано место рождения – село Жданка Верхотурского района).
В 1953-1955-х годах ее освободили, жила в Казахстане с семьей – мужем-строителем (он имеет награды за целину) и дочкой. Работала в доме культуры художественным руководителем.
В 1961 году семья переезжает в город Донецк по причине необходимости помогать пожилым родителям жены и обеспечения качественного образования дочери.
А.В. Губарева устраивается в техникум промышленной автоматики на должность секретаря вечернего отделения. Работает там до 1975 года. Потом уезжает вместе с мужем на ПМЖ в Грузию в город Сухуми. Там не работает и следующие 17 лет своей жизни посвящает воспитанию своей внучки (моей дочери).
В 1992 году началась грузино-абхазская война. Уехать не смогла. Внучку отправила на Украину. В условиях войны ухаживала за мужем до самой его смерти.
В феврале 1993 года приехала ее дочь (я). Вскоре умер муж, не приходя в сознание.
Еле-еле уехали из осажденного города. С марта месяца 1993 года проживала с дочерью и ее семьей. Долго находилась в подавленном состоянии. Ослепла. Прошли годы. Немного успокоилась. Писала стихи. Старалась держаться.
В 2009 году заболела. 10 апреля 2009 года умерла в возрасте 85 лет.

Ветка сирени

Губарева Алевтина Владимировна

Память кричит и бьет в набат, в том нет греха,
Лишь смерть дает нам прочное забвение.
Я кутаюсь в воспоминанья, как в меха,
И вызываю давние видения.

Этот дом большой принадлежал евреям.
То ли они бежали, то ли их сожгли.
Теперь подвалы все отданы злодеям.
Этажи повыше начальству подошли.

А на Олимпе, где гнездится трибунал,
Согретый грудью военпрокуратуры,
Там солнце, залы, холлы – полный арсенал,
Но там ломают и сильные натуры.

Ах, трибунал, ты хоть кого согнешь в дугу,
Ты алчный молох, сожравший миллионы,
Безжалостно швырнувший нас в дикую тайгу
Принять заставил звериные законы.

В России трибунал тройкой называют,
Лихие кучера ею управляют.
Тройка мчится вперед, не сорвись с уклона,
Под копыта попал и ты вне закона.

Что? Фемида? Стоит, украшая нишу.
Украсть ее нельзя, разве через крышу.
Да слепая она, глаз не открывает.
И весы ее врут, всякое бывает.

Что богине сказать? Правосудие спит,
Зло жирует, гуляет, а правда молчит.
Правда на воле, в тюрьму она не придет.
Если вы враг народа, кто это поймет.

Подвал, каморка 3 на 3, в ней нет окна,
Два топчана с матрацами, но я одна.
Из стальной решетки бьет лампы яркий свет.
Параша, дверь с волчком, вход есть, выхода нет.

КПЗ зовется это заведенье,
Не приближайтесь сюда и на мгновенье.
Но люди плохое быстро забывают
И опасные визиты повторяют.

Распорядок дня очень строгий, но простой.
Тебя не взяли на допрос, махни рукой.
Измерь камеру свою вдоль и поперек.
Подсчитывай, какой тебе подсунут срок.

Дверной глазок с утра начал открываться.
Ясно, принял пост и не с кем потрепаться.
Сквозь глазок мне виден его курносый нос,
«Миледи, кум вашу светлость ждет на допрос»

«А, проходи, садись, как настроение,
Еще не лопнуло твое терпение?
А знаешь, кто хотел в Германии остаться,
Будет до самой смерти отмываться».

Кум ласково сказал, прищурив правый глаз:
«Измены нет, ты не шпионка,
Ты наша обыкновенная девчонка,
Как сбежавшая из дома собачонка.

Тебе корячится десятка, как пить дать.
Без права переписки, думаю, на пять
С высылкой на север и по рогам по пять.
Не будем мелочиться, что тебе терять.»

Точнее б и Пифия не предсказала.
Реветь хотелось, но я себя сдержала.
Узнать бы, сколько за меня он получил,
И много ли таких дурех он наловил.

Наверно много, стране это не важно.
А мне признаться, даже подумать страшно.
Человек не должен предсказывать судьбу,
Лишь Бог укажет каждому его тропу.

Он то приблизит, то отдалит надолго,
Мы ж все рвемся в лес, сколь не корми волка.
Творя свою судьбу, спорим без умолка,
Рвем шеи, бьем лбы свои и все без толка.

Где мир, покой, голубь с веточкой оливы,
Все перешло во зло и в способы наживы.
Бросить бы швартовы у тихого причала
И все забыть. Нет, я все начну сначала.

И так в 6 утра выносится параша,
Веселятся все и мы, и стража наша.
Уборочка, предо мной веник и совок,
А за спиной веселый мусорок.

До восьми шум, реплики и крепкий хохот,
Молодость берет свое, забыв про голод.
После 8-ми тихо, порядочек везде,
Посты, конвой, окрики: «Стой, лицом к стене!»

Завтрак: пайка-300 и кипяток навалом.
Обед- бурда, баланда «Не надо даром».
Но так как ничего другого не дают,
Наши рты ее с ухмылкою жуют.

Еще из радостей – прогулочка во двор,
Порог переступил – и носом о забор.
А заборчик в 3 человеческих роста,
И птице перелететь его непросто.

А дворик маленький, что твоя ладошка.
Ни выхода, ни входа. И нет окошка.
Дворик-панцырь, всюду лежит толстый бетон,
А из мышеловки никто не вышел вон.

Позволю себе перелистать страницы,
Возможно, скажут: «Какие небылицы!»
Те, что не давали спать мне ни в ночь, ни в день.
Уж лучше вспомню про персидскую сирень.

Зимой в снегу я ее не замечала,
Весной она проснулась и засияла.
На стеблях кисточки из маленьких цветов.
Звездочки-крошки из фиолетовых тонов.

Ты в земле под стеной проходы искала,
Все щели и трещины завоевала.
Но двор тюремный стал на твоем пути,
И не объехать нам его, не обойти.

Персидская сирень на тюремном дворе,
Зеленое пламя на бетонной стене.
У нас одна судьба, одни желания,
Одна беда на всех и ожидания.

Я к ней всегда бежала как к душе живой,
Успеть все рассказать, и плакала порой.
О, как она меня нежно утешала,
И обнимала, и пыльцою посыпала.

Мне тяжелы разлуки и прощания,
Бегу к ней на последнее свидание.
Она грустна, на ней сиреневый платок.
Прощай, сестра, этапом еду на восток.

Ленту из волос на стебель завязала,
Ветку сирени на память отломала.
Зареванная, прибежала в свой «палас»
И как убитая упала на матрас.

Где соломинка, за что мне ухватиться.
Поток могучий, придется покориться.
Он унесет, не спросит, какой породы,
Швырнет, где живут лишенные свободы.

Прощай КПЗ, до свидания, сирень,
Нам жить вместе осталось всего один день.
Завтра встретит меня пересылка-тюрьма.
Ее строил Вильгельм, ему крикнем «ура!».

Длинные составы в лагерные зоны,
Набитые людьми телячие вагоны.
А на крышах пулеметы, в тамбурах стрельцы,
И мышка не проскочит, снайперы-бойцы.

Загудит паровоз в ночь на зеленый свет,
С чьей землей распростились, расскажет рассвет.
Мчимся через границы к нашей столице.
Виновато в тупик вползет наш эшелон,
Никто не явился нас встречать на перрон.

Взревели вагоны «Хлеба, Москва, хлеба!»
Забегали солдаты, стреляя в небо.
Женщины тоже глухими не остались,
Изо всех сил мужчин поддержать старались.

Мы хлеба не ели целые недели,
За это на нас наручники одели.
Вот и Москва позади, впереди Урал.
Уральские горы, лучше б вас не видал.

Многострадальные воспоминания,
Не потерять и никому вас не отдать,
Храню как государственную тайну,
Еще в придачу королевскую печать.

Подъем в 6, развод в 7, всем стоять у вахты,
Где возникают споры, решают факты.
Строй по 4. Обыск. Какие муки,
Когда обыскивают вахтера руки.

Из зоны – сразу в объятия конвоя,
Он, как положено, нас встречает стоя.
Шесть верст до просеки, верста до работы,
Конечно, у конвоя свои заботы.

По списку принять, пересчитать, подписать
И ежедневную молитву прочитать.
Молитву злую слышим сквозь пургу и снег:
«Шаг вправо, шаг влево – считается побег.

Стреляем метко, без предупреждения,
И нам плевать на ваши ощущения».
С высокого кедра трещала сорока:
«Куда вы несетесь, помрете до срока.

Там ели в метели, сосны великаны,
Под каждым кустом ожидают капканы.»
Не страши, сорока, лес не девятый вал.
Нас ведут насильно на лесоповал.

Выдержим и это, а наш девиз таков:
Отдай за пайку 6 кубов и вся любовь.
Шли с работы бодро, на вахте ждал сюрприз.
Два убитых парня лицом лежали вниз.

Как вкопанные стали в полной тишине,
И померкли звезды в небесной вышине.
В детстве, как бывало, боялась мертвецов,
Теперь же с болью в сердце гляжу на беглецов.

«Звери! – крикнул кто-то, – Будь проклята страна,
Где убили юность за волю в 2 часа».
Разозлилась страшно, баланду не взяла,
Бросив вещи в сушку, я молча спать легла.

Тема непростая, мне тяжело писать,
Но судите сами, об этом надо знать.
На северных широтах в вечной мерзлоте
Тысячи остались никто не знает где.

А эти миленькие ночные шмоны,
Хотя бы уважали свои погоны,
Да звезды на шапках, да гордое «бойцы».
Ведь с бабами воюют только подлецы.

Спит барак как мертвый, из пушки не поднять,
Взвоет ветер в трубах, и тишина опять.
Кто-то видит маму, метущую крыльцо,
Та всю ночь трелюет и чистит подлицо.

А этим привиделся яблоневый сад,
А та плачет, мечется, что попала в ад.
Лязгнули засовы. «Встать! Всем бегом во двор!»
Началась коррида с разбуженным быком.

Все полуодеты, пимы сползают с ног.
Шмотки, словно птицы, взлетают за порог.
Дерущихся разнимают автоматом,
Пересыпая ругань отборным матом.

Мой милый талисман – персидская сирень -
За столь длиннющий срок вся превратилась в тень.
Крошилась, осыпалась, все уменьшалась,
И спасти ее уж шансов не осталось.

Однажды после шмона я в барак пришла
И веточки сирени я больше не нашла.
Шагреневая кожа превратилась в пыль,
Вы скажете: «Сказки», я вам отвечу: «Быль».

Молодость, тебя с улыбкой вспоминаю
И, стоя у черты, тебя не понимаю.
Лишь слышу шепот постаревших своих губ:
«Пойми же, кто не был молод, тот не был глуп.»

Молодость, зачем ты так неукротима,
Так своевольна и так самолюбива.
Подчас жестока и чудо как красива.
Молодость, как жаль, что ты неповторима.

Я вспоминаю сердцу милую тайгу.
О, боже, как мы ее уничтожали.
Электропилами косили, как траву,
Ценнейшие породы там гнить бросали.

Тайга, я помню твои лесоповалы,
Пилы, топоры, колуны, лесосплавы.
Заторы, лодки, льды, багры и комары,
Трелевки, штабеля и яркие костры.

Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Нет на карте больше белых пятен,
Где не жил бы заключенный человек.

Вот такие мысли в голове витали,
А три старца в погонах приговор читали.
Приговор мой ужасен, бумага дрожит.
Дело обжалованию не подлежит.

Что еще от меня? Последнее слово?
Ничего не боюсь, я на все готова.
Дуйте, буйные ветры, в мои паруса,
Путь проложен к островам Архипелага.

Здесь принимают всех, а многих навсегда.
Гостеприимные вышки СевУраллага.



Где ты, Вахтанг?

Виргиния Картвелишвили


(Памяти моего дедушки – жертвы политических репрессий 1937 года)

Альбом. Век прошлый. Тени-лица уже утратили свой ранг.
Но вот души моей частица, мой предок – дедушка Вахтанг.
Все атрибуты у грузина кавказской огненной красы.
Орлиный взгляд, и нос орлиный, и «непременные» усы.
Был он воспитан, уважаем, учился сам, учил других.
Интеллигентен, обожаем среди знакомых и родных.
Невесту дед нашел в России, Бог их сердца соединил.
Глазам прекрасным темно-синим он свое сердце подарил.
Семья невзгод не замечала. Голубоглазым был их сын.
Но шла беда, клюкой стучала, зловеще тикали часы.

***
Была трудна отца дорога. Он сытой жизни не искал.
Строителем он был от Бога. И сантименты презирал.
Работал тяжело и честно, но был досуг и был момент,
Когда не падал с книгой в кресло, садился он за инструмент.
Как бабочки порхали руки, звучал Шопен, Бетховен, Лист,
Но скорбно так стонали звуки, как будто плакал пианист.
И взгляд мой детский вопрошает с упреком, и слезой блестит…
Зачем же папа так играет, что мишка плачет и не спит?
Тихонько шмыгала я носом, прически куклам вороша.
Недетским мучилась вопросом моя незрелая душа.

***
Прощай, Тифлис, Кура и Мцхета. На встречу не надейтесь зря.
Вам не узнать, что значит это – этапы, ссылки, лагеря,
Шабаш убогих лицедеев, озера крови, слез моря.
Дед жертвой пал лихих злодеев и их кремлевского царя.
Из уважаемого рода достойный, гордый человек
В минуту стал врагом народа… (Абсурдный и жестокий век!)
По Грузии, по Валентине до самой смерти тосковал.
Что выпало на долю сына, он, слава Богу, не узнал.
В который раз смотрю на бледный, изрядно выцветший портрет.
Где ты, Вахтанг? Где ты, мой бедный, системой убиенный, дед?



С песней по жизни

Виргиния Картвелишвили

Украина.1941 год. Моя мама Алевтина закончила тогда 9-й класс. Очень нравились гуманитарные науки, особенно литература и история. Жизнерадостная, симпатичная девочка с двумя толстыми косами по плечам, не только училась хорошо, но и славилась в школе и своем дворе красивым сильным сопрано. Большая тяга к театру, музыке, как бы предопределили ее будущее – сцена. Отец – скромный работник горэлектронадзора – контролировал освещение многих объектов города, в том числе и театра. Частенько брал дочку-певунью с собой. Там она слушала и запоминала арии из опер, оперетт. Разучивала песни, которые перед войной в большом количестве выплескивали советские и зарубежные кинофильмы и радио. Дома были патефон и пластинки. Особенно нравились лирические, задушевные песни.
Ей было 17, когда мужчины отправились на фронт, а город оккупировала немецкая армия. Хаос, растерянность поселились в городе. Свет для Алевтины померк. Мир перевернулся.
Немцами была введена всеобщая трудовая повинность. Ко многим жителям подселяли немцев. Агенты осматривали дома, комнаты. Потом жилье побогаче предлагали офицерам, а квартиры попроще – солдатам. Они жили 3-4 недели или несколько дней, потом их сменяли другие.
Людям становилось все труднее выживать. В городе с хлебом были перебои. Порой он был черного цвета, потому что его пекли даже из горелой пшеницы. Рот был потом черным и живот болел.
Юноши и девушки, как могли, помогали своим семьям. Например, Алевтина ездила в деревню меняла вещи на муку.
Как-то, зная о вокальных данных Алевтины, ее пригласили работать в молодежный театр-варьете. Это был хоть какой-то шанс выжить и поддержать своих немолодых родителей, т.к. «артистам» давали паек. Ставили целые спектакли (с украинской тематикой), оперетты, концерты. Несмотря на оккупацию, зрителей (местных жителей) собиралось много. Программа утверждалась немецким руководством – зондерфюрером и его помощниками. Они отвечали за коллектив, репертуар, присутствовали на репетициях.
Алевтина при своем хорошем слухе и прекрасной памяти даже немецкий язык немного освоила. Но музыка, паек не спасали от голода, паники, отчаяния, ежедневного страха. Ее брат сидел в концлагере на территории города. Ходили слухи, что кто-то из своих его оговорил.
Был такой эпизод. В помещении городского клуба размещался лагерь русских военнопленных. Ребят послали туда выступить с концертом. Один из пленных потом подошел к артистам, долго шептался, просил содействовать в побеге. Чем это закончится, Алевтина и представить себе не могла. Через несколько дней немцы забрали четверых парней из ансамбля. Оказывается, ребята помогли бежать «просителю», перепрятывали по своим квартирам, а это был провокатор. Девочки переживали за товарищей, ходили в тюрьму. Конвоиры были все из местных, но к арестованным не пускали. Потом всех увезли. После войны уже выяснилось, что одного расстреляли, а остальных довелось увидеть лишь после войны, прошедших всякие мытарства лагерей и тюрем.
В принципе, в городе было тихо, но одновременно постоянно что-то происходило. Нападения на немецких солдат и офицеров, взрывы важных объектов. Как-то сгорел дотла центральный универмаг. Немцы очень боялись партизан и реагировали всегда незамедлительно – убивали много людей. Для устрашения повешенные висели на городской площади. Своих погибших немцы хоронили в городе, в специально отведенном месте.
В сентябре 1943 года немцы принудительно выслали из города весь коллектив театра-варьете в г. Запорожье. Состав состоял из вагонов для скота. Даже сидеть было не на чем. Весь день ехали спокойно, а ночью, когда все спали, советский бомбардировщик пробомбил станцию, где находился их поезд. Это было настоящее светопреставление. Начали взрываться вагоны с немецкие снарядами, они-то и были объектом нападения. Но и рядом стоящие поезда взлетали вверх, сброшенные с рельс вагоны тянули за собой следующие, выходы блокировались. Оси и детали от составов находили потом за 500 м. Люди, оставшиеся в живых, оглушенные, выползали из-под обломков, а в горящих, перевернутых, заблокированных вагонах несчастные сгорали заживо. Это был ад на земле. Алевтину спасло лишь то, что ее кто-то вытолкнул из вагона. Девушка забежала в ближайший безлюдный дом (она была в одной туфле), там чуть не упала в погреб, притаившись, просидела в доме до утра. Снаряды в немецких вагонах продолжали взрываться всю ночь. На рассвете уцелевшие попутчики Алевтины собрались вместе на станции. Вскоре появились и немцы. Усадили их в грузовик и отправили в запорожский театр.
Запорожские коллеги грязных, обсыпанных пылью и цементом ребят почистили, приодели – дали кое-что из костюмерной. Спали гости прямо на сцене. В этот период немцы начали понемногу отступать. Чтобы не попасть на линию фронта, Алевтина и ее друзья-земляки стали перемещаться по югу Украины: Херсон, Николаев. Они хотели временно остаться в этих краях, но людей гнали с насиженных мест и им пришлось «смешаться» с местными жителями и тоже уходить. Целые потоки людей шли по бескрайней степи, а ночью их освещали висящие на парашютах осветительные ракеты (так называемые «люстры»), превращая караваны беженцев в мишени для бомбардировщиков. Так они добрели до Одессы, потом была Бессарабия, Румыния. Так она бродила со всеми около года. Но, как бы ни было тяжко, Алевтина пела. Песни спасали от тоски и отчаяния.
Артистов оставалось все меньше. Кто-то находил себе пристанище и оставался. В конце концов, с Алевтиной осталось двое – аккордеонист и еще одна певица. Однажды ночью в Карпатах, в доме, где им дали угол, она проснулась от шума. С хозяевами «разбирались» 2 рослых немца. Они были в касках, черных плащах, с автоматами наперевес, с металлическими бляхами «Жандармерия» на груди. Зловеще и коротко они рявкнули ребятам: «Gehe...!»(«Идем!»). Сопротивляться было бесполезно… Ее и таких же, как она, отправили на вокзал, там было очень много людей, даже из Венгрии. Всех загоняли в знакомые вагоны, предназначенные для перевозки скота. Алевтина была в отчаянии. Как она мечтала скорее вернуться домой, сколько убегала, сколько поменяла мест, но все оказалось напрасным. Её ожидала долгая дорога, чужие люди, чужая земля.
В конце осени 1944 года она оказалась в Германии.
Большой пересыльный пункт Потсдам (под Берлином). Она запомнила лесной массив, двух- или трехэтажное здание, пахнущее свежими досками. Там ее зарегистрировали, дали не то 6-ти, не то 7-значный номер. Сфотографировали анфас и в профиль, сняли отпечатки пальцев. Сюда, как за товаром или рабами, приезжали немцы со всей Германии. Подбирали себе работников на поля, прислугу для дома. Алевтину отправили сразу на юг в женский лагерь Вюрцбурга, где вместе с ней были голландки, француженки. Находился он на горе, откуда город был виден как на ладони. Дорога к лагерю проходила по красивой улице Цеппелин-штрассе, где стояли аккуратные дома. Дворики были ухоженные, все в розах, кованые решетки и калитки были обвиты цветами. Это был город поэтов, музыкантов, исторических памятников. Может быть, в этом городе была написана песня, которую она часто слышала еще в оккупации в родном городе. Услышав ее здесь, она залилась слезами, вспомнив дом, маму. Песня была лирическая, задушевная… О любви, счастье, покое. О том, чего у Алевтины не было...

Wiеdergehtdie Welt zur Ruh,
bald, mein Libster, schlafst auch du;
Wunsch dir vom Herzen gute Nacht!
Trame suss von unserem Gluck,
kehre bald zu mir zuruck,
du hast mich so reich gemacht!

Und wieder geht ein schoner Tag zu Ende,
voller Gluck und voller Sonnenschein.
Ich leg mein Herz in deine lieben Hande,
Denn wo du bist, kann die Welt nicht schooner sein!

Vergessen sind dann all meine Sorgen, alles Leid,
hab Dank fur die Stunden, die ich heut bei dir gefunden;
denn dieser schoner Tag geht nun zu Ende
schlafe suss, mein Liebster, gute Nacht!

Днем Алевтина и еще 5-6 девушек под охраной ходили на работу, на товарную станцию. Там они трудились. Вешали бирки на различные посылки, велосипеды и т.д., регистрировали их, работы было много.
Приближалась зима, а у нее не было теплых вещей, на босые ноги надевала парусиновую обувь, подошвы которой были деревянные. Ранним утром ее «стукалочки» в чистом и уже морозном воздухе резонировали, и ей казалось, что кто-то идет следом. Она постоянно голодала. Местные жители жалели молоденькую русскую, давали хлеб, кое-что из одежды. На всю жизнь она запомнит фрау Ленни, с которой познакомилась, когда пряталась от бомбежки. Она была так добра к ней, делилась едой, которой тогда и у самих немцев было мало, и даже сшила для нее из мужской шинели женское пальто – спасение от холода. Рассказ фрау о себе был печален. Мужа-коммуниста расстреляли, один сын воевал в Албании, второму на тот момент было 16 лет.
Вюрцбург бомбили американские самолеты. Однажды, после последней, самой страшной бомбежки фугасными и фосфорными бомбами, за 15 минут красивый город был уничтожен. Вместо улиц – руины, вместо жителей – тысячи трупов. Люди горели заживо, т.к. горящий фосфор ничем нельзя потушить. Девушкам повезло, они в тот день (а это случилось после их работы) спрятались в подземельях-скалах резиденции герцога, на другом конце города, где обычно спасалось полгорода. От их лагеря остались только трубы. Начальник «гютерабфердигунга» всех отпустил, посоветовал отправиться в деревню, чтобы хоть как-то прокормиться. Алевтина и еще группа девушек нашли себе пристанище в деревне Унтербляйхфельд, за 9 км от города. Там они работали на полях. Однажды их расстреляли с самолета на бреющем полете. Алевтина чудом осталась жива. Потом девушке довелось вести домашнее хозяйство у фрау Иоганны и господина Германа.
После победы над фашистами жизнь начала упорядочиваться. В тот период открылись всевозможные «унионы». Их агенты приглашали людей на ПМЖ в разные страны: Канаду, Австралию. Стали появляться и русские агенты по репатриации русских на родину. Алевтина не минуты лишней не хотела оставаться на чужбине. Поэтому сразу поехала организованным порядком в русскую зону, там, в пересылочном пункте долго ждала отъезда, но огромное количество людей было не так просто переправить в СССР. Одновременно искала хоть какой-то заработок. И тут ее пригласили работать в дивизию, в полк, в театральную бригаду. Она согласилась. Начались поездки с концертной бригадой, выступление в воинских частях. Одновременно не оставляла надежд и попыток уехать домой в СССР. Но тут вдруг случилось дикое, непредвиденное. Однажды после концерта ее арестовали и увезли. Предъявили обвинение по доносу. Случилось это в городе Гримма. Она попала в тюрьму, в которой когда-то сидел Эрнест Тельман. После тяжких выяснений, «кто есть кто», пресловутая тройка (при этом 8 месяцев она сидела в одиночной камере) ей инкриминировала измену Родине. А потом Алевтину переправили в СССР, но домой она так и не попала… Девушку ждали пересылки, этапы, реки, тайга, север и пункт назначения – «архипелаг ГУЛАГ».
Перевоспитание «изменницы» подразумевало настоящий ад. В лагере Алевтина работала на сплавах, лесоповалах. Валила с бригадой гигантские деревья, сбивала сучья с обледенелых, заснеженных стволов, распиливала их на части. Огромные машины, груженные лесом, ездили по деревянным настилам, под которыми было болото. Бывали несчастные случаи, когда тонули машины и водители. Она жила в лагере, зоне, где могли убить за кусок хлеба, надзиратели были просто номинальной единицей, а заправилами были «воры в законе», которые на «политических» смотрели свысока. Люди не выдерживали неволи, ужасов быта, были случаи, заключенные, чтобы не ходить на работу, занимались членовредительством. Смертность была высокой. И среди этого ужаса Алевтина находила в себе силы петь. Наверное, только смерть заставила бы ее замолчать. Даже в заключении она находила какие-то очаги культуры – «красные уголки», бригады артистов. Кстати, среди заключенных очень ценились задушевные песни советских композиторов, о войне, о доме, о Родине, которые так замечательно исполняла Алевтина.
С 1948 года свирепость местных законов стала заметно угасать, стало больше хлеба, больше порядка. Алевтина пробыла в лагере около 10 лет.


Мама

Виргиния Картвелишвили


Осень,
Сыплешь ты листья на голову мне, словно пепел.
Слушай, тебе лишь скажу о своей я утрате.

Мама,
Ты бесконечно мне счастье и радость дарила.
Я ж обращалась небрежно с твоею любовью.

Горько
Мне вспоминать, что ушла ты навек так поспешно.
Я ж без защиты осталась у края обрыва.

Больно!
Не Магдалина, но мучаюсь, каюсь, терзаюсь.
К Богу, тоскуя, глаза поднимаю, взывая:

Боже!
Ты передай моей маме, что мне одиноко,
Что не унять стон и горе разбитого сердца.

Осень,
Что же мне делать? Как духом окрепнуть, воспрянуть,
Если тоска не уходит, а время не лечит…

2011


Прощай, Абхазия!


Виргиния Картвелишвили

(Воспоминания о событиях 1993 года)

Этаж последний, угол дома, два балкона,
(Запоминать, мой друг, приметы не спеши)...
Конечно, адрес есть и номер телефона.
Но не звони туда и писем не пиши.

Ведь нас там нет, и никогда уже не будет,
Нас выгнал из родных квартир смертельный страх.
Своих обидчиков мы не клянем, не судим,
Они освоились легко в чужих стенах.

Наверно, сняли снимки бывших домочадцев,
Не слыша дома протестующего крик.
Посуда, мебель «новоселам» пригодятся.
И пусть оценят уникальность наших книг.

Прощай Сухуми наш, прощай прекрасный город.
И на балконе виноград, прощай и ты.
Мы у корней твоих в асфальте похороним
Былую жизнь, надежды наши и мечты.

В стране легенд, среди цветов, вина и песен,
На берегу морском, в ладонях древних гор,
Такие разные, мы раньше жили вместе.
Был «чудом света» наш многоязычный хор…

Цикады, птицы, ослепительное солнце
Будили летом нас в Сухуми по утрам.
К нам в отпуск толпами съезжались незнакомцы
Из ближних городов и дальних стран.

Но «рая» больше нет… Мы в темноте, без хлеба,
Дрожим от холода и сырости морской,
Негромкий гул и тихий свист несется с неба.
Как коршун кружит самолет над головой.,

Пусть наши слезы, смерть, пожары, разрушенья
В кошмарах снятся тем, кто дал приказ «Бомбить!».
(За этот грех вовек не вымолить прощенья.)
Но как безумство сыновей остановить?

Мы утром в люках воду чистую искали.
А днем – еду, дрова для печки, керосин.
И артобстрелов мы уже не замечали,
А танков вид привычней стал, чем магазин.

Но вот оскал войны уж дышит на пороге,
Людьми забит, ушел последний теплоход.
А мы с детьми (видать, была то воля Бога),
По ледникам и скалам двинулись в поход.

Пока решалось, кто в Абхазии хозяин,
Нам довелось узнать всю горечь нищеты.
Мы стали бомжами, ведь все у нас забрали,
За нами лишь кресты, сожженные мосты.

Себе пристанище нашли мы в разных странах,
А в доме брошенном бываем лишь во снах.
Воспоминания болезненною раной
Навек останутся у беженцев в сердцах.

 
 
Неопубликованные материалы
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru