На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Неопубликованные воспоминания о ГУЛАГе :: тексты
Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Неопубликованные материалы

 

ДЕЛО № 21058

Расс Владимир Робертович

Обвинительное заключение
по делу 21058 по обвинению РАСС Владимира Робертовича по ст. 58 п.п. 10 и 11 УК РСФСР

Расс Владимир Робертович был арестован, как участник антисоветской фашистской группы, занимавшейся систематической антисоветской фашистской пропагандой, направленной против существующего строя и руководства партии и правительства.
Материалами следствия и личным признанием обвиняемого РАСС установлено, что на путь борьбы с партией и Советской властью он встал с первых дней Октябрьской революции. Как показал Расс, он происходит из реакционной семьи (сын дворянина, отец был судебным приставом) и особенно враждебно стал относиться к советской власти в связи с арестом в 1931 году его брата за контрреволюционную деятельность.
С 1925 по 1935 г. Расс установил связь с П. Вместе с ним связался с группой антисоветски настроенных лиц М., А. и С.
Систематически собираясь друг у друга на квартирах и ведя между собой контрреволюционные разговоры Расс, П., М., А. и С. Составили тесно спаянную антисоветскую фашистскую группу, активную роль в которой играли П. (арестован) и М. (умер).
В среде этой группы Расс занимался систематической антисоветской, фашистской пропагандой, направленной против политики Советской власти и руководства партии и правительства.
В своей контрреволюционной пропаганде Расс выступал с контрреволюционной клеветой на вождя партии, одновременно восхваляя фашистский режим и Гитлера.
Восхваляя Гитлера за захват Австрии, Расс и его сообщники заявляли: «Гитлер молодец, великолепно провел захват Австрии.»
Все мероприятия партии и Советской власти подвергал резкой антисоветской критике.
Во время выборов в Верховный Совет Расс пытался бойкотировать выборы.
Кроме того, всячески восхваляя врагов народа, распространял разные контрреволюционные провокационные слухи.
На основании изложенного:
Расс Владимира Робертовича, 1903 года рождения, уроженец г. Лукоянов быв. Нижегородской губ. из дворянской немецкой семьи Фон-Расс – сын судебного пристава, по национальности немец, гражданин СССР, беспартийный, до ареста директор завода Сантехника, обвиняется в том, что: являясь участником фашистской пропагандой против существующего строя и руководителей партии и правительства, т.е. в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п.п. 10 и 11 УК РСФСР.
Виновным себя признал полностью, изобличается показаниями П. и очной ставкой с последним.
Следственное дело за по обвинению Расс Владимира Робертовича подлежит направлению на рассмотрение Особого совещания при НКВД СССР.

ПОМ. НАЧ. ОТД. 2 ОТДЕЛА 3 УПР. НКВД
ЛЕЙТЕНАНТ ГОСЕЗОПАСТНОСТИ
СОГЛАСЕН: НАЧАЛЬНИК 8 ОТД. 2 ОТДЕЛА 3 УПР. НКВД
СТ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСУДАРСТВ. БЕЗОПАСН.

Справка:

Обвиняемый Расс В.Р. содержится под стражей при Бутырской тюрьме с 20.9.38 г.
Пом. Нач. 8 ОТД. 2 отдел 3 УПР. НКВД
Лейтенант ГОСЕЗОПАСНОСТИ

* * *

Верховному Прокурору СССР
От репрессированного постановлением О.С.О. НКВД от 28 октябрь 1938 г.
Расс Владимира Робертовича, находящегося в лагерях НКВД
г. Соликамск Бумстрой,
ранее проживавшего в г. Москве, Н-Басманная ул., д. 16 кв. 29

Заявление

Настоящим в третий раз прошу о пересмотре моего дела по решению ОСО НКВД от 28-го октября 1938 г., по каковому был репрессирован с формулировкой «За контрреволюционную деятельность, на восемь лет исправительно-трудовых лагерей». *
Ни на одно из моих заявлений мною ответ не получен и мне неизвестно дошли ли мои заявления до Вас. (Все мои заявления направлены в адрес Верховного Прокурора СССР).
Вкратце по моему делу сообщаю:
Мне были предъявлены обвинения: а. якобы совместно с гр. гр. М., А., П. и С., собираясь друг у друга ругали Советскую власть, членов правительства СССР и членов ЦК компартии; б. якобы я с указанными выше лицами восхищался Гитлером; якобы я немец; г. якобы я ненавижу Советскую власть.
Несмотря на чудовищные, многосуточные издевательства, побои и другие резкие физические меры воздействия, применявшиеся ко мне во время допроса, я категорически отрицал все предъявленные мне обвинения, т.к. ни в чем перечисленном выше виноват никогда не был. Доведенный методами следствия, применявшимися ко мне, до состояния полной физической невменяемости, и видя, что угрозы следователя, забить меня до смерти могут оправдаться, я согласился подписать все, что он требовал от меня, надеясь, что на суде смогу доказать свою невиновность, тем более что ни одного доказательства следователь не дал, да и дать не мог, т.к. ни в чем указанном я не виновен. Со следствия следователь вынужден был отправить меня в больницу Бутырской тюрьмы, где я пробыл 15-16 дней. После выхода из больницы, был вызван в камеру, и мне было объявлено решение ОСО НКВД с указанной выше формулировкой. Таким образом, без суда по решению ОСО НКВД СССР я был направлен в Усольлаг для отбытия 8 лет заключения в лагерях.
Не вдаваясь в подробности дела, т.к. об этом уже писал в предыдущих заявлениях, еще раз прошу Вашего указания о пересмотре моего дела. За всю свою 20-летнюю работу я не имел каких-либо взысканий, а имел ряд наград, премий и других поощрений.
Работал честно, отдавая все свои силы Советской стройке.
В 1930г., когда мне было 28 лет, я уже был выдвинут на должность главного инженера спецработ на строительстве Горьковского Автозавода. С этого времени до дня ареста работал на руководящих постах (гл. инж. на крупнейших стройках Советского Союза – Бобрики, Сталиногорск, З.И.С. и.т.д.). Вел научную работу, имею ряд трудов.
Все работы, поручаемые мне на крупнейших строительствах, выполнял, отдавая с радостью свои силы и знания.
Не считаю себя ни в чем виноватым перед Родиной и Советским правительством, еще раз прошу Вашего указания о пересмотре моего дела.
(подпись)
5.6.39г.

Письма Расс Владимира Робертовича

25 декабря 1940 г.
Здравствуй, мой мальчик!
Получил твое письмо и, как ты правильно угадал, целый ворох маминых. Спасибо вам, мои дорогие. Еще раз повторяю, что вы там даже не представляете, как много значит для меня каждая ваша строчка. Удивляюсь, что вы мало получаете моих писем. Правда найти время, чтобы написать письмо отсюда довольно трудно. Все же я не только отвечаю, но и еще пишу вне зависимости от ваших писем. Ты спрашиваешь о двух вещах: получаю ли все посылки от вас и какой здесь в глуши лес. Посылки получаю все и очень много, что совершенно не нужно. Вещи. Которые мама мне прислала, такие теплые, что не чувствую мороза, который здесь стоит. В общем, я сыт, одет тепло и, как говорят, совершенно здоров. Теперь попытаюсь, Федюша, ответить на второй твой вопрос.
Ты, конечно, ошибаешься, мальчик когда пишешь о том, что здесь глушь. Нет, это не глушь. Это тайга. И кругом кроме нас да тайги и зверей нет никого. Это тайга и здесь говорят: «Тайга – закон.» Это значит, что тайга имеет свои законы, которым надо подчиняться. Ну вот случай. Расскажу, какой вижу тайгу, этот лес, о котором ты спрашиваешь.
Рано утром, когда еще темная ночь стоит над землей, выходим мы на работу. За спинами у нас висят лучки (пилы для лесоповала), а за поясами канадские лесорубные топоры с длинными руками. Темно. Очень темно! Смутно ногой нащупываешь незаметную в глубоком снегу тропку и быстро шагаешь вперед. Снег хрустит под валенками и тонкий, как будто вырезанный, ясный месяц блестит на темном небе. Он не светит и звезды на темном небе горят гораздо ярче месяца. Звезды здесь похожи на лампады, или на мерцающие синими и голубыми цветами драгоценные камни. Знаешь, когда смотришь, как звезды мерцают, мысли идут спокойно и на душе становится как-то грустно и вместе с тем легко. Ты попробуй как-нибудь сам посмотреть на звезду подольше. Всю дорогу к месту лесоповала люди идут молча. Редко два-три слова услышишь в темноте, каждый занят своими мыслями. И вот мы в тайге. Уже через пятнадцать-двадцать минут сквозь чащу далеко-далеко видно как горят костры лесорубов. Развести костер на снегу, сынок, на глубоком по пояс снегу, это большое искусство. Но не думай, мой дорогой, что это не те костры, которые разводят у нас, там на даче. Нет, нет! Высоко над деревьями взвивается пламя этих костров, как масло шипят в них подкинутые охапки сучьев лиственницы, распространяется в воздухе тонкий запах смолы. Пламя полыхает, широкие его языки, как будто борясь друг с другом, извиваются и плещут застывший промороженный воздух. Свет костров вырывает из темноты куски деревьев, людей и делает темноту еще чернее, еще гуще. Смотря на беспокойное мечущееся пламя костра, еще больше, еще сильнее ощущаешь тихое спокойствие неба и враждебную настороженность тайги. Она молчит и вырываемые светом костра корявые изломанно-узластые, громадные лапы лиственниц с двадцатиметровой высоты, как будто подстерегающе протянуты к кому-то неизвестному. Начинаем работу. Тайга наполняется звуками ударов топора и протяжными окриками «бойся», после которых наступает мгновенная тишина, переходящая сначала в неясный шум, потом ухающий и свистящий удар. Падают громадные деревья, срезанные тонким лучком. Падая, стонут и берегись неосторожный или неумелый, тайга не щадит.
За работой не видишь как идет время, а оно идет. Разгибаю спину и смотрю кругом. Начинается рассвет. Небо стало совершенно зеленое. Звезды чуть теплятся бледные и тающие как маленькие льдинки на чуть розовеющей темноте неба. Странное сочетание цветов зеленого и розового как-то не укладывается в голове. Тонкая, ровная, алая полоска на горизонте и зеленое небо настолько ярки, что кажется это дешевая картинка. Только какая-то непередаваемая честность в этом процессе нарастания красок заставляет верить в величие всего происходящего в природе. Краски фантастично изменяются каждое мгновение. Из тонких, как будто звенящих в сорокаградусном воздухе острых цветов они переходят в пламенные грозные – как пожарище.
Грубыми, просто свирепыми, медно-кровавыми мазками каждое мгновение заливается небо. Снег, бледно голубой в затененных частях с восточной стороны, горит кровавыми пятнами. Тайга тоже изменила свой вид. Гигантские сосны и лиственницы, мелкий запутанный подлесок озарены пожаром. И вот в этой нарастающей каждое мгновение пляске цветов, тревожной и непонятной человеческому уму, вдруг происходит изменение. В последнем напряжении небо окрасилось сплошной кроваво-медной мглой и все застыло.
Из-за горизонта медленно и непреклонно поднимается красное тусклое, как начищенная медь, солнце. Казалось в застывшем воздухе, раскаленном докрасна, до выхода солнца гудел и бесновался набат. Теперь же, когда все застыло, солнце двигается в безмолвии и даже тайга наклонила головы своих гигантов, подавленная величием происходящего.
Так наступил день. Глубокий по пояс снег и тайга, тайга. Сегодня Рождество. Я решил свалить громадную лиственницу. Она похожа на то дерево, помнишь, сзади нашей последней дачи. В голове у меня складывается целая фантастическая история и в ней эта громадная лиственница тесно связана с тем большим деревом. Я сердит на эту лиственницу. И вот маленький, слабый против этого мрачного дерева пробираюсь с лучком и канадским топором к ней по пояс в снегу. Обтаптываю снег и чувствую совершенно непосильную задачу. Топор отскакивает от дерева. Лиственница толщиной в два обхвата. Но я сердит на нее и упрям. Топор со звоном впивается в толстую красную как кадмий кожу. Въедается в темно-коричневое живое тело дерева, и через час мокрый от пота с удовлетворением смотрю на подруб, сделанный для повала. Правда, он выглядит как маленькая ранка, не больше. Мой напарник с сомнением качает головой и советует бросить это дерево: «Не свалишь все равно». Но я знаю что делаю, я хочу и свалю. Сушусь пять минут у костра. Только сушусь потому, что при повальной работе даже 40 градусов не мешают скатываться поту с лица и только на усах оставляют белые, как-будто седые, пучки инея от дыхания. Опять за работу. Сколько сотен лет оно стояло в тайге, это дерево. Кора толщиной десять-пятнадцать сантиметров. Ветви голые, корявые только у вершины, они покрыты зеленой густой и тонкой шерстью. Это лапы, а не ветки. Визжит лучок, капает с лица пот и вот чувствую, что пилу начинает зажимать. Зову напарника. Берем вилки и, уперев в ствол, медленно начинаем качать дерево. Мгновение, легкий треск, дерево вздрагивает и замирает. Сильный напор на вилки, надо помочь дереву выбрать направление. Еще треск и мы быстро отходим шагов на пять. Гул, свист, грохот, вздрагивает земля и со стоном оно падает. Усталый, торжествующий иду к костру. Не заметил, что заправленная в брюки фуфайка давно вылезла и живот мерзнет. Сижу, улыбаюсь в усы, у костра. Напарник мой – старый вор – качает опять головой и удивляется: откуда в таком тщедушном теле такое упрямство? Улыбаюсь и не отвечаю. Я-то знаю откуда. Так идет работа. Спускаются вновь сумерки. Ярче становятся костры. Тело требует отдыха. В темноте работать трудно и опасно. Когда совсем стемнеет, бросаем работу и идем к костру. Смотрю на угли и думаю о тебе, маме и обеих бабушках. Много мыслей проходит в голове. Вспоминаю, переношусь мысленно к вам и опять смотрю на огонь. Вот уголек он красный, но почему-то вдруг покрывается на секунду белой пленкой и опять загорается. Похоже на глаз птицы. У нее так же веко закрывает блеск глаза.
Зовут идти в лагерь, беру инструмент и в обратный путь. Небо такое же темное. Мороз большой. Впервые вижу северное сияние. На краю неба полосы игластые светлые, вот они поднимаются выше и все время движутся. Их пересекают, как будто из-за горизонта выходящие, тоже пляшущие лучи. Красиво. И звезды лучатся и лучатся. Минут через сорок придем в теплое помещение.
Вот, мой мальчик, как вижу тайгу. Я тебе о ней еще постараюсь написать и не удивляйся, если каждый раз буду видеть по другому. Ну, родной мой, маме сегодня письма не пишу. Ты с ней, нашей любимой, поделишься этим. Устал сейчас. Пора спать. Мама пусть не беспокоится. Я вновь на лесоповале только до 1.01.41 г., на прорыве. Ну, мои дорогие, пора спать. На много сотен и даже тысяч километров доходит теплота, любовь моих дорогих, любимых и близких. Она согревает, успокаивает и дает силы и желание жить.
Целую вас – тебя и Надиньку нашу.
Владимир

6 сентября 1942 г.
Родной мой!
Получил твое письмо, где утверждаешь, что не умеешь их писать. Но, ты же сам противоречишь себе. Письмо твое написано не просто хорошо, а отлично, если, конечно, вообще можно давать такую ему оценку, т.е. оценку с точки зрения литературной. Основное же, конечно, сущность письма, которая для меня складывается, во-первых, из ценности его, как весточки от дорогого мне человека, во-вторых, из глубины (а не формы) мыслей, которые в нем изложены. Через письмо узнаю, как ты живешь, здоров ли, чем интересуешься.
Тем не менее и самой форме письма придаю значение (т.е. слогу, построению фраз и т.д.), т.к. ведь и это отражает твое я.
Вот, мой мальчик, каковы мои взгляды на этот вопрос. Уверен, ты настолько уже взросл, что меня вполне поймешь.
Ты пишешь что сейчас читаешь «Обрыв» Гончарова, это одна из моих наиболее любимых и наиболее близких мне вещей. Интересно как ты ее воспринимаешь в целом и как относишься к ее героям.
Я несколько раз пытался узнать твой взгляд на выбор себе профессии. Напиши пару слов об этом. Знаешь, боюсь, что здесь у нас будут разногласия, т.к. мой жизненный опыт подсказывает одно, а твоя юность может быть другое.
Попрошу тебя в следующем письме прислать мне листик бумаги и конверт. Здесь у нас с бумагой трудновато и с трудом даже вот этот клочок достал. Да вот еще, если удастся действительно послать сюда посылку, очень прошу положить карандашик мягкий и резинку для рисования. Иногда капельку рисую и, знаешь, большое от этого получаю удовольствие.
Возвращаюсь еще раз к вопросу писания писем, посоветую, старайся писать просто (это не значит без фантазии), как будто рассказываешь. Увидишь – это крепко поможет.
Ну, мой хороший, заканчиваю свои каракули (очень трудно писать на этой бумаге, т.к. все расплывается).
Целую тебя и маму. Жду ваших писем.
Владимир.

12 декабря 1942 г.
Вчера получил твое письмо и, как можешь представить, рад ему очень.
Постараюсь прежде всего ответить по существу. Вот уже в третий раз ты пишешь, что мои письма грустные. Но я ведь такой же человек, как и все, так что этим особенно огорчаться не надо. Вот второе, что красной нитью проходит в твоих письмах, якобы я пал духом, меня уж никак не устраивает. Ты в своем письме даже снисходительно похлопываешь старика по плечу и пишешь «не падай духом». Родной мой мальчик, можешь быть на этот счет другого мнения. Старик в тяжелые, очень тяжелые, минуты своей жизни имел мужество не думать о себе и поддерживать улыбкой, веселым словом или своим поступком окружающих его людей. Во всю свою жизнь, дорогой мой, я старался смотреть на нее своими глазами. Признаюсь тебе, что только путем собственных размышлений, опыта, а очень часто ошибок, добывалось то или другое мировоззрение, или взгляд на факт, вещь, человека.
Жизнь моя с детства не была особенно легкой, она заставляла добиваться упорной работой над собой осуществления своих желаний. Жизнь была подчас груба и беспощадна, приносила горе, но не разочарование. Меня часто обвиняли и бранили за то, что фантазер. Но моя фантазия помогла мне видеть в жизни и людях лучшее, любить и понимать их. И вот еще в ранней юности понял и принял за правило, если неудача – вдвое прибавь сил и добивайся своего. Если горе большое – подними голову выше, или к людям, будь с ними, работай и помни, у людей бывают горе и жизнь еще тяжелее, чем у тебя.
Я, наверное, много делал ошибок в своей жизни, конечно дорого и горько они обошлись, но помни никогда, слышишь, никогда не впадал в уныние. Выше, родной, держи голову, почаще улыбайся, научись понимать глубокий жизненный юмор, добивайся намеченной цели даже в малом обязательно, не давай оценки людям и их поступкам сгоряча, не подумавши. Помни, что даже в плохом человеке есть крупица хорошего, умей прощать людям и никогда не прощай себе пока не исправишь. Не получай людей, а старайся передать им, что сам знаешь.
Теперь, родной, о твоих рассуждениях по поводу силы воли и доброты. Очень трудно ответить на одной страничке на такие серьезные вопросы, поэтому постараюсь, не углубляясь, сказать только несколько слов о своем мнении по этому поводу.
Что такое сила воли? Это умение подчинить себя и свои поступки разуму, долгу перед человеком, людьми в целом, обществом и честью. Например, человека настигает сзади снежный обвал и, если он не перейдет по тонкому качающемуся бревнышку широкую пропасть, через минуту он будет убит. Разум подсказывает решение и вот, если у человека воспитана сила воли, мгновенно он берет себя в руки и спокойно, не глядя вниз, начинает переходить пропасть по бревну.
Может быть он поскользнется, не сбалансирует, но до последнего мгновения он держит себя в руках, спокойно и четко, выполняя решения разума.
Еще пример: (Джек Лондон «Сильнее смерти») муж и жена идут многие дни по снежным пустыням Аляски. Продовольствия не хватит для двоих. Жена, ни слова не говоря, отдает каждый день мужу его порцию, делает вид, что свою съедает и вместо этого прячет ее. Скоро от слабости она умирает, перед смертью открывает мужу секрет и отдает свою несъеденную долю продовольствия. Муж может дойти до жилья, он спасен. Что это – доброта? Нет, любовь сильная все побеждающая, давшая силу воли слабой женщине перенести ужасные мучения голода ради любимого человека. (У Джека Лондона это еще больше подчеркнуто встречей с братом).
Из всего сказанного ясно, что твой пример неудачен. Может быть добрый человек с сильной волей. Конечно да, но как понимать доброту. Если доброта – уступчивость в быту, мягкость, деликатность, не мелочность, то еще раз – да. Если доброта – мягкотелость няньки, которая на просьбы ребенка перекармливает его сластями во вред ему, пусть уж такая доброта будет присуща нянькам стареньким и малокультурным.
В твоем же примере с двумя потерпевшими крушение кое-чего недостает. Если это два товарища одинаково сильных – пусть делят пищу поровну, честно по-товарищески. Если один слаб, другой уступает ему пищу, свою долю и думает про себя: «Вот какой я хороший» – значит, он мелочной человек или не додумал до конца, или нет в нем товарищеской чести.
Мысли также может быть, но надо разоблачать глупость их или постыдность и сразу выкинуть вон. А могут они быть даже у честного, хорошего человека, этого не надо бояться. Вообще-то мне больше нравятся сильные, чистые и глубокие понятия – любовь, ненависть, правда, ложь и т.д., а не расплывчатые и туманные, как доброта и т.п.
Теперь о тщеславии. Здоровое тщеславие полезно и нужно. Например, я горд, что своим умом, силой воли и целеустремленностью добился знаний и опыта крупного инженера – специалиста, внимания и любви людей, или даже одного человека, которого сам уважаю и люблю. Я горд этим и, если об этом зайдет разговор, прямо скажу это. А вот пустое тщеславие – добился всего, что выше упомянул и твержу об этом каждому встречному и поперечному. Еще хуже, если стараюсь принизить свои успехи и себя в надежде, что мне скажут: «Да нет, что Вы, что Вы, Вы не такой, Вы замечательный». Это уж совсем плохо. Стараться надо быть самому для себя самым строгим судьей. А тщеславие здоровое необходимо, по-моему, оно дает силу, целеустремленность и гордость честную и нужную в жизни человека.
Ну, милый, нет больше бумаги и нельзя больше в одном письме писать.
Целую тебя и маму.
Владимир

1 января 1943г.
Ночь! Наверное, много больше 12 часов, значит сорок третий год уже наступил. Все спят. Сижу один и думаю, думаю. Пятый новый год без тебя и сына. В эти часы больше чем когда-либо чувствуешь одиночество. Мысли бегут, перегоняя друг друга, сплетаются, разрываются на клочки, вновь сливаются для того, чтобы мгновенно и бесследно растаять. Наверное механизмы человеческой психики подводят сложные алгебраические итоги прошедшего и нельзя понять какими таинственными путями вырабатываются душевные порывы и настроения, этот фон всех человеческих поступков.
Родная моя, обычно в этот день желают счастья близким и дорогим людям. Тебе – моей единственной, тебе – неразрывно связанной со мной, что пожелаю? Не хочу поддаваться минутному настроению. Но все же прихожу к единственному пожеланию, о котором много раз думалось подчас даже с обидой, на кого не знаю, с горечью, может быть со здой безысходной тоской, но всегда с тепло, а получать его самой вместе с тысячекратно заслуженным тобой человеческим большим, светлым и радостным счастьем. Думаю ты поймешь меня.
Очень часто, а вернее всегда в совместной нашей жизни я требовал, чтобы ты понимала то, о чем думал, чем был весь полон, но о чем не говорил ни слова. Ты не знала, что же это, а я не умел, да и не мог бы сказать. Вот теперь иногда говорю с трудом, да и то не совсем понятно. Ты пишешь, родная, что изменилась сильно, что не узнаю я внутренний облик своей маленькой сероглазой жинки. Нет, мой хороший, знал и знаю теперь. Знаю, что нет на свете ближе любимой моей единственной, поверь, знаю больше, чем говорю. Пройден большой путь, встречались люди близкие хорошие, замечательные и никогда, родная, никогда ими не заслонялся твой образ. В этом была тяжесть, раздвоение и это была жизнь, цельность, смысл. Про себя не могу, родная, сказать, что изменился. Я ими же упрямый, так же верю в людей, так же бываю жестоко наказан ими за свою веру в них, такой же фантазер со своим собственным внутренним миром. Нет, нисколько не изменился, только может чуть прибавилось мудрости.
Ну теперь сыну пожелаю здоровья, любить свою маму, беречь ее и еще успехов в учебе.
Вот, родные мои, вы просили, чтобы побольше о себе написал. Поймите, пожалуйста, что все это письмо целиком посвящено мне и моим внутренним делам. Спасибо за ваши письма. Напишите, получили ли мои.
Целую вас крепко, крепко ваш Владимир.

январь 1943г. г. Березники
Здравствуй, сынок!
Очень виноват перед тобой, т.к. не отвечал на много твоих писем. Но, знаешь, ты особенно на меня не обижайся. Много работаю, хотя, конечно, мог бы выбрать часок для того, чтобы написать. Но скажу правду, писать только для того, чтобы сообщить, что жив и здоров, не хочется. Это ты знаешь и из моих писем к маме. А написать хочется такое письмо, в котором всласть с тобой поговорить, как это мы делали когда-то. Для этого на ходу нет настроения. Сегодня дежурю на строительстве всю ночь. Воспользуюсь парой свободных часов и напишу.
Сейчас уже часа три ночи. Только что возвратился с обхода производственных объектов. Ты вот в последнем письме пишешь, что у вас в Москве еще не особенно холодно. Ну, знаешь, про наши места этого сказать нельзя. У нас – сорок шесть градусов мороза. По-северному, по-особому выглядит сейчас вся природа. Луна, например, нельзя сказать светит. Она как будто застыла от мороза. Диск ее размыт и неясен. Он безразлично и предостерегающе глядит с неба. Воздух наполнен весь тонкой снежной пылью, которая как бриллианты сверкает всеми цветами, зажигаясь и потухая в одно мгновение, в пространстве. Это очень красиво и немножко странно. Снег под ногами такой промерзший, что рассыпается как тонкая сахарная пудра. Когда идешь, то при каждом шаге под валенками как будто кто легонько взвизгивает, будто ты не один, а кто-то еще есть вблизи. Холод стойкий, упорный, глубокий кругом такой, что даже в теплой претеплой одежде, сразу выйдя из дома, мечтаешь о треске горящего ярко и горячо пламени. Белизна за Камой необъятна и как-то тревожна. Тишина такая же, как ночь белесая, чужая и притягивающая. Почему не знаю.
На обратном пути с Камы зашел погреться в маленькую прорабскую избушку. Одна комнатка, посередине печка. Дед сидит – сторож ночной. Лицо без бороды, редкими оспинами. Нос толстый, большой дулей свис над завалившимся ртом. Белесые рыжевато седые вниз опущенные усы и нависшие на подбородок дряблые с редкими рябинами щеки. Голова покрыта рыжевато седыми, коротко остриженными густыми волосами. Руки, не поймешь где что, как корни дерева узлами и жилами. Сам весь тихий с бесцветными глазками, такой, если встретишь в лесу без движения, не отличишь человек или вывороченный, корявый, дубовый пень. Начальство увидел, встал степенно, сообщил, что не спит. Слова выпускает через беззубый рот тихо, бесцветно. А слова интересные, каждое на свое место ляжет или встанет. Говорок у деда вятский на «о», порой быстрый, а на концах с растяжкой. Слова щербатые, но вкусные.
Спрашиваю его «откуда да где жил». Рассказывает медленно, но с охотой. Скучает о лесе, жил на «починке» – три, четыре избы в глухом лесу. Охотник дед, «взял до пятнадцати медведей». Говорит о лесе, об охоте, видно как начинают теплиться старые, в узелках век глаза. Еще говорит много о «Панко». «Панко со мной, ну так вместе и подаемся по лесу». Кто «Панко» не говорит, но сразу ясно сын любимый, лет наверное восемнадцати, такой же конопатый лесовик, тоже помолчать любит.
Рассказывает дед, как медведь у него с капканом ушел. А когда нашел его, притаился за деревом стоймя, подпустил деда близко, да капканом, защелкнутым на лапе, чуть не убил. Хорошо Панко да собаки во время подоспели. Верно шрам на голове у деда есть. Другого на гумне дед все поджидал. Медведь придет на гумно, сядет назад, передними лапами загребает охапки овса, сосет колос и разбрасывает обсосанные стебли. Много еще рассказывал дед. Смотрю на него, думаю не может такой дед врать. Тяжелая у него была жизнь, а любовь к лесу, к зверю пронес через все.
Простился, пошел к себе в главную контору. Под ногами снег повизгивает и хрустит. Иду медленно. На холоде, если не долго, хорошо, особенно, когда знаешь, что ждет тепло. В конторе встречает сторож Чич и запах топленой печки. Тихо, невольно хочется услышать сверчка, но сверчков здесь нет.
Чич предлагает чая. Приготовление чая по Чичу сопровождается обычными церемониями и вопросами. Он сам спрашивает меня по-украински, какого чая я хочу горячего или очень горячего. Говорю очень горячего. Сокрушенно качает головой и уходит из комнаты, делая вид, что такое требование почти невыполнимо. В ожидании делаю кое-какие пометки. Закончив их, зову Чича и прошу чая. Он появляется с чайником и заявляет: «Та ни, чаю нема». На мой вопрос, а что он принес, сообщает «кипяток на сто десять градусов». Это значит, очень горячий. Улыбаюсь, шучу с ним, слушаю его украинскую мову и приглашаю пить со мной чай. Он доволен. Здесь каждый человек так тянется к ласковому приветливому слову, что зря этих слов не расходует. Мы сидим молча, довольные, каждый думает свою думу. Мои мысли с вами в Москве. Ты сейчас, наверное, спишь на своей кроватке, завтра рано вставать на учебу. Мама уставшая, бедненькая, измученная тоже спит. Завтра ей опять и опять работать и учиться.
Но вот мои мысли прерывает беготня мышей. Их много они привыкли к людям. Маленькие серо-розовые мышата прячутся за ножками стола. Найдя друг друга, подпрыгивают на месте и несутся кругами сначала большими, потом меньше и, наконец, как будто стреляют в разные стороны. Через мгновение опять стрелой вылетает один, а потом два-три, осторожно рывками перебегая, ищут спрятавшегося, окружают, постепенно сужая круг, и все повторяется вновь и вновь. Часто сталкиваясь, они на бегу подскакивают и опять исчезают под шкафами и столами. Игра идет очень веселая и заразительная. Чич мне хитро подмигивает. Показываю ему, что понимаю, и мы продолжаем смотреть на игру мышат. Большие мыши, а их много, серьезно и деловито двигаются у стенок, нюхая все и разыскивая пищу. Они не обращают никакого внимания на молодежь. Но вот кто-то входит, ухожу в цех. Возвращаюсь, сажусь писать тебе письмо. Сегодня вся ночь посвящена тебе, сынок. Скоро пять часов утра, а там и развод. Придут люди на работу. Рассвет у нас поздно в десять часов, даже в четверть одиннадцатого дня.
Вот видишь, рассказал тебе, как провел ночь. Пиши мне, сынок, не дожидаясь моих писем. Не знаю, дойдет ли это мое, или нет. Еще прошу тебя серьезно, по-товарищески, береги себя и маму. Ты мне за маму отвечаешь и за себя тоже. Мама у тебя такая, какую имеет – замечательный, умный и честный человек. Ты это помни всегда и со всеми вопросами, за всеми советами обращайся к ней. Что бы то ни было, спроси маму, поговори с ней. Ну, сынок, заканчивается шестая страница или вернее лист. Сейчас придут люди на работу. Надо кончать мой разговор с тобой.
Владимир

11 февраля 1943г.
Дорогой мой сынок. Получил твое письмо, но сказать от какого числа не могу, т.к. ты, мой хороший, числа отправки не пишешь. По содержанию чувствую, что это вероятно ответ на мои, наиболее поздние. Письмом очень доволен во всех отношениях. Ты сомневаешься, родной, понятны ли мысли (вернее их изложение). Вполне, конечно, понятны и во многом верны. Во всех таких глубоких вопросах, мой тебе совет, стараться не усложнять смотреть проще на них. Не пойми меня неверно. Каждый из этих вопросов, если он касается человека или людей в целом, всегда глубок и сложен и мой совет совсем не «опрощать» и опошлять этим все, а смотреть проще по-человечески, по живому, не с точки зрения какой бы то ни было теории. Это нужно потому, именно, что человек столь сложен, что нельзя под одну мерку его мерить. Знаешь, даже один и тот же человек в разное время в разной остановке может показаться разным. Человечность и терпимость к людям вот основное для познания человека и его нутра.
Теперь о твоем несколько запоздалом пожелании к новому году. Спасибо, родной. Ты мне желаешь именно то, что я сам себе хочу. Будем надеяться, что это исполнится. Будем бороться за это всеми силами. Мамка вот что-то мне отвечает. Ты о ней напиши побольше. Уж как о вас обоих скучаю даже и сказать, родной, затрудняюсь. Даже и мечтать себе не позволяю о том, чтобы скоро быть с вами опять вместе, больно трудно бывает после таких мыслей. Тебя, сынок, тоже прошу почаще писать. Знаешь, для меня ведь большое дело здесь каждое твое письмо или даже открыточка.
Совсем не знаю твоих теперешних товарищей. Есть ли они у тебя, близкие или нет. Одним очень доволен, чувствую, что самый близкий тебе товарищ – мама. Родной мой, сказать по правде, конечно, лучшего друга, всем своим жизненным опытом говорю, трудно найти.
Целую твою и мамкину рожицы.
Владимир.

5 июля 1943 г. г. Березники
Еще раз прошусрочно ответить на эту открытку. Вот уже 1,5 месяца не имею от вас не одного письма. Послал несколько телеграмм, и также нет ответа.
Мой адрес: г. Березники Молотовской области, Калий рудник. Пром. И.Т.К. 7,мне.
Владимир

7 августа 1943г. г. Березинки.
Получил твое письмо. Упрекаешь, что редко пишу. Это не так. Пишу часто, но письма мои видимо не доходят. Вот пишешь ли ты мне, это под большим сомнением. А писать надо, т.к. сам ты беспокоишься о моем здоровье, а оно в прямой зависимости от этого. Не получая писем, нервничаю, плохо кушаю и плохо сплю. Одну, две открытки в месяц можно написать, как-нибудь вырвать время. Верно, сынок! Давай договоримся, что ты так и будешь делать. Пара открыток вот все, что от тебя хочу и это мое желание, думаю, ты исполнишь. А я напоминать больше об этом вообще не стану.
Ты спрашиваешь, что делать дальше с учебой. Мне очень трудно дать отсюда конкретный совет, ведь я просто не знаю всех практических возможностей, которые у вас имеются. Абстрактные же рассуждения вряд ли тебя устроят. Но попытаюсь сказать пару слов. В письме к маме я частично высказал свое мнение по этому вопросу, здесь постараюсь его конкретизировать.
Если школа, в которую ты можешь поступить (для одаренных детей), кроме того преимущества, что указывала мама, дает еще общую хорошую подготовку, то надо в нее поступать. Но, видишь ли, я хочу, чтобы раньше, чем заняться каким-либо искусством, ты бы имел в руках реальную профессию. Если у тебя есть художественные наклонности, ладно, получи профессию архитектора, а дальше действуй-будь художником. Тебе знания и звание архитектора не помешают. Вот так смотрю на вещи. Я не случайно писал, что с удовольствием видел бы тебя врачом. Поговори с мамой, она наверное поняла те причины, которые заставляют меня желать этого. Но одно скажу, профессия должна быть близка твоему нутру иначе это будет халтура. Еще что меня сильно останавливало в решении с этой школой одаренных детей, уж очень боюсь этих мнящих о себе, а подчас ни гроша за собой морального не имеющих «гениальных и одаренных» детей и вообще людей. Простота, слияние с людьми и жизнью, а не желание вылезти и выделиться вот в чем незаурядность человека. Дела его своей незаурядностью сами себя покажут и найдут место. Я не за самоуничижение и ханжество, а за искреннее понимание этого положения. А ты, сынок, попросту с мамой поговори, да и решайте, как вам это ваши две хорошие головы подскажут. Очень рад, что ты лето не учишься, башкира отдохнет.
Ну, сынок, напиши подробно о том, как же практически вы с мамой решите этот вопрос.
Целую тебя и маму. Владимир

9 января 1944г.
Здравствуй, сынок. Пару дней тому назад получил твое, Федюша, новогоднее письмо. Спасибо, родной. Ты, наверное, уже тоже получил мое. Все же еще раз поздравляю тебя и маму и желаю вам того же, что пожелали вы мне. Ты пишешь о своей учебе. Правду сказать меня тревожит такое неопределенное положение с общеобразовательными предметами. Что же касается твоих взаимоотношений с ребятами, связанных с разным отношением их и твоим к этим предметам, то я думаю, что они наладятся. Ты продолжай свою правильную линию. Ты же понимаешь, мой мальчик, что общее образование это большая и главная твоя задача сейчас. Это тебе необходимо. Совсем не обязательно быть мировым ученым, художником или инженером, но обязательно даже в малом деле человек должен быть мастером, знатоком своего дела, творцом, а не чинушей-исполнителем. Для этого надо крепко и повседневно работать над собой. Верю и знаю, что ты сможешь быть творцом т мастером. Твой труд сегодня крепкий фундамент для будущей творческой работы. И еще, сынок, повторяю, не сомневайся, с товарищами отношения у тебя наладятся, будь только справедлив в своих поступках и уверен в своей правоте. Помню, сын, один случай, когда пришлось мне противопоставить свое мнение большинству, и как я был удовлетворен результатом своего решения. Было это несколько лет тому назад, на далеком севере у самого полярного круга. На глухую дальнюю командировку пришлось мне выехать за насколько дней до Нового года для осмотра и подготовки места под стройку бараков для лесорубов. На этой командировке, состоявшей из одной избушки, наверное, какого-нибудь охотника вогула или остяка, заброшенной на десятки километров от ближайшего жилья, должен был организоваться лесорубный пункт. Вечером под Новый год мы закончили работу пораньше и шумной гурьбой, звеня пилами и лесорубными топорами, ввалились в жарко натопленную избу вместе с густыми клубами морозного пара. Решено было организовать встречу Нового года. Для этого мобилизованы были все средства, где немаловажное место занимали две свечи, присланные мне в посылке, кусок копченой колбасы и, обнаруженная совершенно случайно в чьих-то запасах, бутылка сладкого клюквенного сиропа. Словом новогодний бал должен был получиться, как говорили мои сотоварищи «Тот еще». Нашлись желающие и станцевать, и спеть, и рассказать кое-что. Закончив наш несложный туалет, т.е. умывшись ледяной, до боли в руках, водой, мы почувствовали праздничное настроение и без лишних церемоний, дружно приступили к горячему ужину, приготовленному к нашему приходу. Даю тебе слово, дорогой, что пригоревшая перловая каша с накрошенной в нее колбасой и горячий чай с клюквенным сиропом никак не уступили бы новогоднему ужину в московском «Метрополе». Кусочки разрезанных свечей, укрепленные на притащенной кем-то елочной вершинке, празднично освещали внутренность избушки. Нас было восемь человек и надо тебе сказать, сынок, компания подобралась не совсем обычная. Здесь были все парни «видавшие виды» и прошедшие «огни и воды», как здесь говорят «те ребята». Концертная часть началась танцами, неизменной «Сербияночкой». Потом пели «блатные» песни – «Семь сорок», «Мотька на доходоте» и другие, бесшабашные, наивные до смешного и вместе с тем наполненные до краев искренней человечьей тоской и горечью бродяжной изломанной жизни. Когда догорели свечи, все уселись вокруг печки и, как это всегда бывает, начались разговоры и рассказы. Мне не нравилась тема этих разговоров, но что было делать, я молчал. Особенно противны были рассказы белобрысого, вертлявого парня, хотевшего, видимо, отличиться перед «Кампанией». Вскоре терпение мое стало приходить к концу, а «Белобрысый», как нарочно, изощрялся, смакуя всякую гадость, не щадя ничего человеческого, святого и чистого в своих гнусных, плоских рассказах. Компания одобрительно ржала. Наконец, дальше молчать я не мог и сколько возможно спокойней сделал резкую оценку рассказам «Белобрысого», заявив в заключение, что не «намерен слушать дальше эти гадости». Поднялся, набросил на плечи куртку и, захватив малахай, вышел из избы.
Крепкий полярный мороз сразу стал пощипывать мне лицо и руки. Но холодно не было, т.к. тишина и безветрие были полные, как бывает только на далеком севере. На душе было тяжело и нехорошо. Я, конечно, знал, на что шел. Знал и то, что у этих людей тайга закон, а мне нужно было с ними жить и работать. Но иначе поступить не мог. Вероятно, величие окружающего понемногу отвлекло меня от неприятных мыслей и я погрузился в созерцание. Таежная ночь жила своей жизнью. Над темной каймой тайги завязалась игра северного сияния. Дрожащие, неясные блики появлялись, исчезали, как будто подкрадывались друг к другу, пугливо отскакивали, чтобы в то же мгновение вновь броситься друг к другу и слиться в каком-то хаотическом танце, или иступленной борьбе. Блики постоянно яснели, сливались в сплошную фосфоресцирующую ленту, неустанно движущуюся, меняющую цвета и сверкающую бриллиантами разноцветных игл. Казалось, в снежном безмолвии ночи какие-то гиганты ведут таинственную, безумную игру, смысл которой не дано разгадать человеку. От мороза и неповторимости виденного захватывало дух. Голова яснела и приходила уверенность в себе и своем поступке. Сзади кто-то тронул меня за рукав. Я не слышал, как вышел из избы «Пахан» (старший) кампании. «Идем», – сказал он, взяв меня за локоть. Молча пошел за ним. Когда мы вошли в избу, все глаза были обращены на «Белобрысого». Тот немножко своеобразно, но с честной прямотой признал, что был неправ. Я сел к печке. Некоторое время длилось молчание, наконец, «Пахан», обратившись ко мне, попросил, что-нибудь рассказать. Начал рассказ. После меня рассказывали другие и много интересного и значимого было в их словах. Всю эту ночь я чувствовал со стороны «Кампании» какую-то хорошую товарищескую, подчас грубоватую теплоту. Уже поздно ночью, когда всем взгрустнулось, запели «Укрой тайга меня глухая». Простые, наполненные безысходной тоской слова захватили всех нас. Я смотрел на «Белобрысого». На его молодом, но уже иссеченном жизнью лице совсем пропало наглое, отталкивающее выражение. Он пел, как-то по-мальчишески старательно открывая рот. Широко открытые глаза его неотрывно, как зачарованные смотрели на груду золотых мерцающих углей. Да и на всех остальных лицах было, что-то хорошее, человеческое. Засыпая в эту ночь, чувствовал большое удовлетворение не только тем, что победил «Компанию», нет, главное было в том, пусть маленькую, но все же победу совершил самим собой.
Так было, сынок. Ну, родной, надо кончать письмо. Поцелую от меня маму и поскорей отвечай мне.
Владимир.

15 марта 1944г.
Здравствуй, сын! Говорят: «Если гора не идет к Магмету, то Магмет идет к горе», так же и я не дождавшись от тебя письма, сам пишу. Впрочем, чтобы быть совершенно справедливым, надо сказать, что все же открыточку от тебя получил и очень хорошую. В ней ты обещаешь мне написать большое письмо и сообщаешь, что накопилось много разного, о чем хочешь рассказать.
Вот уже второй день, а вернее сказать вторую ночь напролет вижу тебя во сне. Сегодня всю ночь ходил с тобой где-то по незнакомым местам обняв за плечи, говорил, рассказывал все о чем-то. Так было радостно и приятно. Реально слушал тебя и будто удивлялся, мама говорит – мало вырос, а на самом деле очень подрос. Так что, вот видишь, целых две ночи провел с тобой.
Вчера поздно заснул. Т.е. как поздно, по московскому времени это всего лишь час ночи, а по-нашему, по-уральски, три часа. Слушал передачу по радо из Москвы. Передавали Ростана «Сирано де Бержерак». Не знаю читал ты эту комедию, или нет? Блестящая, переливающаяся как драгоценный камень вещь. По блеску и остроумию ее трудно даже сравнить с чем-либо еще. Но кроме того, самая сущность вещей дана Ростаном исключительно глубоко и мне, например, очень близко. Вот вещь, в которой жизнерадостность и юмор тесно сплелись с глубоким не показным героизмом, подлинным, человечным и потому драгоценным.
Если тебе удастся достать ее, прочти и о своем впечатлении напиши мне. Не хотел бы, чтобы у тебя было предвзятое мнение, поэтому прочти внимательно и дай мне свое собственное суждение. Хорошо, сынок?
Ты в своей открыточке пишешь, что мама обеспокоена моим письмом. Успокой ее, мой друг. Нет оснований для волнений. Прошу тебя поговорить с ней по душам, серьезно и убедить в их ненужности. Да кстати ты не забыл мою просьбу насчет трубки? Не торопись, это не к спеху. Но, если где случайно подвернется, то обязательно сделай. Мне хочется ее иметь от тебя. Иметь всегда при себе и каждый раз, выкуривая, рассматривать ее и думать о тебе, моем сыне. Из писем усматриваю, что тебе немного удается уделять время не чтение. Хотя при твоей загрузке это, видимо, естественно. Да скажу теле, знаешь, если найдется у тебя свободная минутка, отдавай ее отдыху, но не просто сидению, лежанию, а обязательно совмещай со спортом.
Целую тебя и маму.
Твой Владимир.

9 апреля 1944г. г. Березники
Дорогой мой мальчик! Вот уже четыре дня как получил твое большое письмо и только сегодня отвечаю на него. Со мной бывает редко, что так не сразу отвечаю. И, пожалуй, особых каких-либо причин для этого не было. Время, конечно, всегда можно было бы найти, тем более, что ведь я ужасный полунощник. Не сплю допоздна. Эти дни, а вернее вечера, правда, очень много уделял внимания рисованию своего портрета и вот сегодня, закончив его, почти сразу сел за письмо. Сынок, прежде всего хоть и с опозданием разреши поздравить тебя с днем твоего рождения, с твоим шестнадцатилетием. Уже поздравлял тебя, родной, но, как видно, письмо мое не дошло. Последнее время как-то особенно остро ощущаю необходимость видеть тебя и говорить с тобой. Ну так, что же хочу пожелать тебе в день рождения. Прежде всего здоровья и здоровья, а это во многом зависит от самого себя. Ты пишешь в последнем полученном мною письме, что живешь школой и рисованием. Мне это не особенно нравится. Почему? Да потому, что ты никогда не отличался особенно хорошим здоровьем, а сидя все время над занятиями, все больше и больше сгибаушь свои плечи. Хочу, чтобы были они развернуты и широки, чтобы сам ты был крепкий и здоровый. Ведь никогда как сейчас для тебя это не будет так важно. Твой организм сейчас формируется. А здоровье, крепость это счастье, успех в твоих жизненных делах. Второе, что еще хочу пожелать, – это побольше любить людей. И наконец третье, всегда быть честным перед самим собой, перед своей совестью и правдивым. А напоследок еще одно пожелание – любить и беречь мамку, помнить, что от нее ты получишь всегда такую любовь и такой совет, в котором будет заключаться весь опыт, вся любовь человека самого близкого и любящего тебя сильнее самой себя. Этого же хочу и по отношению к себе, т.е. того, чтобы помнил, что в самые трудные минуты всегда нужно обратиться к этим двум близким людям, для которых ты дороже всего. Вот это, пожалуй, все основное. Остальное, главным образом, зависит от тебя, от твоего желания и работы над собой. Главное же надо помнить, что истинное счастье заключается в глубокой сущности вещей и фактов, а не их форме. Форма же часто бывает привлекательна, блестяща и заманчива, но по существу своему пуста, тогда как сущность даже подчас на вид серенькая и незаметная, всегда глубока, многогранна и ценна.
Еще хочу, чтобы ты почаще улыбался и помнил, что синее небо и яркое солнце должны быть всегда в жизни человека. Вот, родной, сколько тебе наговорил. Да ведь знаешь, в письме разве скажешь все, все, что хотел бы за те часы, дни и годы, что не видел тебя. Конечно, нет! Вот хоть несколько слов и напишешь. На днях пошлю вам портрет, который сейчас закончил. Конечно вы «художники» со всех ваших точек зрения его раскритикуете, но не это меня интересует. Меня очень интересует, что же такое за секрет скрыт в изображении глаз. Их так трудно рисовать. Вот над этим очень долго думал. И ты и мамка напишите мне об этом оба, ты свои мысли и опыт, а мама совет. Кстати сказать, портрет очень похожий, только немножко «множко» черноты. Но это за счет того, что рисовал его ночами при электрическом свете и резких тенях.
Целую тебя и маму, твой Владимир.
10 июня 1944г.
Дорогой мой, могу повиниться перед тобой. Уже дней шесть как получил твое письмо и вот только сегодня на него отвечаю. Правда, на это были причины. Ну, начну все по порядку. Месяц (имею в виду май), кстати сказать, закончился торжественным слетом ударников, рекордистов и отличников производства, где твоего отца приказом и с трибуны первым упомянули, как поставившего образцово производство. После этого я должен был заняться серьезным делом организации работ в старых цехах для выполнения большой июльской программы. Наряду с этим, нужно было организовать новые цеха, проектировать здания, станки, технологию и заниматься еще многим другим. Вставал в 5-6 часов утра, а в цехах меня видели до двух часов ночи, это самое малое. Но работалось легко и результаты работы пока еще скромные, но все же на сегодня есть. За 9 рабочих дней мы выполнили 40% месячной напряженной программы. Это, сынок, дает удовлетворение. Но не из-за занятости не писал тебе. Просто настроение было несколько переломное. Хотелось создать некоторую уверенность внутри себя, и она была получена. Но тут случилось, что числа шестого я где-то неосторожно разгоряченный попал под уральский «теплый» сквознячок и вот результат – три дня температура 39 градусов, конечно мой замечательный гайморит. Сегодня уже температура нормальная и я попытался вылезти на производство. Но об этом узнал майор и, задав мне хорошую бучу, прогнал оттуда. Он прав, эти приступы меня всегда сильно ослабляют. И вот лежу у себя в комнате, в постели и пишу тебе письмо (карандашом, что очень не люблю). Сейчас чувствую себя хорошо. Вчера принесли замечательное письмо от мамы, на него, наверное, завтра буду отвечать. Теперь о твоем письме! Первое, что меня очень обрадовало, тебе вероятно покажется уж не столь значительным. Это то, что мама принесла тебе книгу по гимнастике. Из этого заключаю, что как видно, вы вполне поняли, с какой серьезностью я отношусь к этому вопросу. Теперь. Сын, о твоих занятиях и вообще твоих личных делах. Как это говорят в официальных сообщениях: «На основе неопровержимых данных нами установлено и т.д. и т.д.» Так вот, дорогой, не нами, а мной по твоим письмам «установлено», что ты, сын мой Федор, не особенно-то пускаешь своего папку, старого, верного и испытанного друга в свои внутренние дела и переживания. Э, брат, не отрицай, это точно! Ведь если б был ты около меня, сам бы видел я многое, поднимал бы эти вопросы, обсуждал с тобой. Ну а ты этого не делаешь. Понимаю, что подчас моральная целомудренность не позволяет человеку о многих вещах говорить. Это так. Но часто, чувство, это ведет по ложному пути. Иногда смело поставленный вопрос и перед собой и перед другими дает новый взгляд на вещи. Так вот несколько раз задавал я вопрос о твоем увлечении живописью. Ты же избегаешь глубоко касаться его в письмах ко мне. Уж это одно показывает, что он для тебя очень значим. Часто хотелось мне знать о твоей дружбе, друзьях и думах. Об этом тоже только изредка, скупо прорывается у тебя.
Так-то, мой мальчик. Ну, пиши же, поцелуй маму от меня. Целую тебя и маму.
Твой Владимир

8 ноября 1944г. г. Березники
Федюша! Думаю, что письмо это придет к тебе уже после того, как мама приедет в Москву. Не знаю, сколько времени она пробудет в Молотове. И беспокоюсь за нее. Условия командировки теперь достаточно тяжелые, а она очень слабенькая и хрупкая. Мама, конечно, расскажет тебе обо мне, поэтому особенно распространяться о себе не буду. Она много говорила о тебе. Конечно, всего не расскажешь, но все же вынес еще большую уверенность, что из моего сына растет настоящий хороший парень. Вот только насчет физподготовки твоей у меня есть сомнения. Еще немного меня удивило, что ты подчас небрежно относишься к своей одежде. Должен тебе сказать, что у меня как-то не связывается это с твоим образом, тем образом, какой себе представляю. Подтянутость в одежде, мне думается, всегда показывает подобранность человека и внутренне. А я тебя представляю и хочу видеть именно таким подобранным и подтянутым внутри человеком. Так же как личная гигиена, по моему, отражает внутреннюю чистоту человека, так и состояние его одежды говорит о его внутреннем укладе. Дорогой мой, знаю, что вопрос понимания между отцами и детьми не новый и все же думаю, что мы с тобой понимаем друг друга. Ты уже взрослый парень и тебе вполне ясно, что мой жизненный опыт значительно богаче твоего. Конечно в характере каждого человека заложено такое чувство, что пока сам не «обожжешься», т.е. не получишь опыта, до тех пор то или иное жизненное положение не воспринимается убедительно. Но ведь человеку на то и дан разум, чтобы анализировать, делать выводы и подчас не на основе своего, а на основе чужого опыта и логики принимать непреложность, рациональность того или иного положения. Из разговора с мамой понял, что у Вас глубокие дружеские отношения, и, по правде сказать, даже почувствовал некоторое чувство ревности. Будучи вдали о тебя и мамы чувствую неполноценность всего того, что могу вам дать и от вас взять. Ты сейчас, сынок, как раз находишься на переломе к формированию во вполне взрослого человека. Естествен, что целый ряд насущных жизненных вопросов все больше и больше будет возникать перед тобой. Эти вопросы сложны уже потому, что могут быть глубоки и еще потому, что часто люди вокруг них столько накручивают всяких надстроек, что самая первоначальная сущность, смысл исчезает за грудами наслоений. Конечно, рядом с тобой есть мама, твой большой друг, чудесный человек, в котором я, зная ее, все же каждый раз открываю все новое и новое замечательное. Ты от нее можешь получить совет, разъяснение и помощь. Но все же мне хочется сказать тебе, что в этих вопросах надо находить их первоначальное чистое ядро и тогда они покажутся совсем в ином виде. Например, вопросы пола и взаимоотношения полов. Сколько накручено вокруг этого всякой дряни, благодаря чему, очень часто люди даже считают стыдным говорить об этом, стараясь прикрыть его всякими глупыми, а подчас гаденькими и нечистыми словами и понятиями. А вдумайся, что может быть чище, естественней факта зарождения и рождения живого существа. Явления положенного в основу существования всего живущего. Так происходит и со многими понятиями. Поэтому, мне кажется, основной критерий для анализа сущности этих вопросов заключается в том, что все естественное как бы освящено и утверждено самой природой, а значит чисто и правильно. Не пытаюсь рекомендовать себя в советчики потому, что за такую большую разлуку чувствую не стал уж так близок тебе. Но, конечно, сам поймешь, как хочется мне капельку своего опыта, своих знаний дать в твои руки, чтобы тверже и уверенней был твой шаг в жизни. Мама рассказала мне о твоей тяге к природе. Ты знаешь сейчас моя мечта найти свой угол с куском земли, где бы можно было рядом со своими самыми близкими, поковыряться в саду, в огороде, вдохнуть запах леса, поля. Будем надеяться, что скоро обретем это. Ну, заканчиваю, сынок.
Целую тебя. Твой отец В.

16 декабря 1944 г.
Здравствуй сын!
Сегодня получил твое письмо. Надо сознаться, это бывает редко! Спешу ответить. Прежде всего, очень доволен твоим решением уделить серьезное внимание в эту зиму конькам. Как ты знаешь, этому я придаю значение не меньшее, чем твоим школьным занятиям. Не улыбайся тому, что как всегда останавливаюсь на этом вопросе. Всей душой желаю, чтобы ты к жизни был приготовлен не только в своем образовании, но и в здоровье. Старая русская пословица говорит: «Жизнь прожить – не поле перейти». А я считаю, что задача не только прожить, но и прожить так, чтобы ее (жизнь) можно было б расценить как большой, честный и плодотворный творческий путь человека. Для этого нужны не только знания, но и сила.
Вторая часть твоего письма меня очень заинтересовала. Ты интересуешься литературой и, как видно, достаточно глубоко. Правда, это специальная область литературы и именно история искусства. Но, конечно, знать, понимать и чувствовать полностью и глубоко какую-нибудь область науки или искусства нельзя без того, чтобы не познакомиться со многими вопросами, которые, казалось бы, прямого отношения к данному делу не имеют. Короче, всякое глубокое знание даже в узкой области требует широкого образования. Я всегда глубоко чувствовал и понимал формулу Ленина, который сказал: «Я хочу знать все о чем-нибудь и что-нибудь обо всем». Т.е. знать вопрос, который изучаю, но наряду с этим, чтобы глубже понимать избранную проблему, иметь представление обо всех вопросах широкого круга образования и культуры. Только тогда будет полноценно знание и решение вопросов, связанных с изучаемой мною областью. Это конечно очень верно.
Ты восхищаешься «Горем от ума». Да, конечно, это изумительная вещь. Но ты не пишешь, что именно (кроме легкости стиха), какие мысли тебя особенно пленили. Мне кажется, дорогой, что все же полностью до конца, во всех скрытых на первый взгляд драгоценностях, заложенных в этой вещи, можно разобраться только тогда, когда прочтешь грибоедовские записки, письма и кое-что о нем (например, «Вазир Мухтара»).
Учти еще то, что Грибоедов был композитор. Я не говорю хороший или плохой потому, что не могу об этом судить. Но говорю об этом потому, что когда мне удалось послушать его вещи (фортепьянные), то я многое в нем (в Грибоедове), понял, чего раньше не понимал. Его музыка не концертная и не пышная блестящая. Она глубоко интимная, какая-то кристаллически чистая и вместе с тем по-человечески терло звучащая. Знаешь, бывает сквозь сон слышишь музыку, и тогда она звучит как-то особенно, по иному не грубо, как в сказке. Вот такое впечатление у меня осталось от музыки Грибоедова. Послушав, потом долго тоскуешь о ней, пока не загладится память. Ты пишешь, что читаешь Стендаля. Меня глубоко заинтересовала одна только его книга. Ну, а в целом о Стендале, конечно, его нужно прочесть хотя бы уже потому, что он очень честно писал то, что думал. Хоть не со всем тем, что он высказывает можно согласиться. О той же книге Стендаля, что я упомянул выше – она философского или вернее полуфилософского порядка, будем живы – поговорим через пару лет. И еще чем Стендаль привлекает, это звонким и смелым словом, иногда сказанным немножко по-гасконски (вспомни Д’ Артаньяна, Дюма).
Пиши, пожалуйста, коли выберешь время, пиши подробнее, мне ток хочется знать, как ты мыслишь и воспринимаешь все.
Маме я пишу часто. Но из ее писем никак не пойму получает ли она мои.
Целую тебя и маму. Владимир.

20 января 1945 г.
Не получаю от тебя писем, думаю наверное парень обиделся на меня за мое прошлое письмо. Если так, то напрасно, сынок. Во-первых, всё, что там писано, писано из самых лучших к тебе чувств и пожеланий (правда, Данте говорит: «… и ад выстлан лучшими пожеланиями», да видно не всегда они дают положительный результат). Ну и второе, и это самое главное – на отца во всех случаях не стоит обижаться, потому что даже если он и не прав по отношению к сыну, то это из чистого желания ему добра. Впрочем сам я, анализируя по памяти свое к тебе письмо, не нахожу нечего такого, что могло обидеть. Так что, пожалуй, стоит тебе сделать ему переоценку. Ну, об этом хватит.
Вчера я сидел до глубокой ночи и слушал приказы по радио, слушал шум Красной площади, салюты, знакомый родной говор Москвы. Каждый вечер слушаю радио до самого последнего его звука и лишь поздно ночью, когда оно закончит работу, ложусь спать. У меня на столе около кровати стоит прекрасный репродуктор (нашего изготовления, делали специально для себя). Ты знаешь, физически ощущаю потребность в музыке. Причем должен тебе сказать, что больше всего люблю рояльные концерты – Рахманинов, Скрябин, Прокофьев, Шопен и конечно мой любимый Григ. Месяца два тому назад вечером возвратившись с работы, услышал по радио какую-то музыку. Не обратил сначала внимания, стал мыть руки, заниматься всякими делами, но потом что-то заставило меня слушать более внимательно. Я не знал что передают, но был прикован, слушал и слушал. Перед моими глазами вставали образы, отрывки, целые картины. Совершенно реально ощущал это. Свинцовое низкое небо, грохот орудийных громов, жесткие методичные залпы, беспросветность обреченности, сменяющихся, страшных одинаковых дней, холод и голод. Но непрестанно живущее, стиснув зубы на зло всему, чувство утверждения жизни, суровый пока безрадостный, но неугасающий, всепобеждающий свет веры и победы над горем. Победы суровой, но справедливой возмездием и радостью. Это была симфония Шостаковича, посвященная осаде Ленинграда. Должен сказать тебе, что красота музыки или особая гармония, по моему мнению именно профана в музыке, в этой симфонии отсутствует и тем не менее она так впечатляюще сильна, что говорю тебе: я видел все эти картины перед глазами.
Видишь сколько тебе нафантазировал, а ведь собирался писать совсем о другом. Сейчас делал перерыв, слушал второй за сегодняшний вечер приказ (взятие Тильзита). Господи, скорей бы уж Берлин. Вздыхаю и думаю, что такая мысль в этот момент в миллионах голов и у нас и во всем мире.
Ну, сынка, пиши, я все же иногда надеюсь получить от тебя письмишко. Мамку береги.
Владимир.
_____________

* Об авторе:

После осуждения Владимир Робертович Расс отбывал заключение в лагере Соликамск-Бумстроя. В конце 1941 года там приговорен к расстрелу, который в 1942 году заменен десятью годами ИТЛ. Второе дело в центральном архиве МВД отсутствует.
Находясь в заключении, был на лесозаготовках, затем работал инженером на стройках, выполняемых НКВД в городах Соликамск и Березники. В 1946 году переведен на строительство автозавода в г. Кутаиси. А в 1949 году направлен в ИТЛ г. Рустави.
Фамилии и имена автора писем и его жены подлинные. Другие фамилии в документах убраны.
 
 
Неопубликованные материалы
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru