На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
ПОСЛЕДНИЕ ИЗ МОГИКАН ::: Солоневич И.Л. - Россия в концлагере ::: Солоневич Иван Лукьянович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Солоневич Иван Лукьянович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Солоневич И. Л. Россия в концлагере / подгот. текста М. Б. Смолина. - М. : Москва, 1999. - 560 с. : портр. - (Пути русского имперского сознания). - Прил. к журн. "Москва".

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 187 -

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ МОГИКАН

 

Пошел. Путался во тьме и сугробах, наконец набрел на плетень, от которого можно было танцевать дальше. Мыслями о том, как бы дотанцевать, как бы не запутаться, как бы не свалиться, было занято все внимание. Так что возглас «Стой, руки вверх!» застал меня в состоянии полнейшего равнодушия. Я послал возглашающего в нехорошее место и побрел дальше. Но голос крикнул: «Это вы?»

Я резонно ответил, что это, конечно, я.

Из вьюги вынырнула какая-то фигура с револьвером в руках.

— Вы куда? Ко мне?

Я узнал голос Чекалина.

 

- 188 -

— Да, я к вам.

— Список несете? Хорошо, что я вас встретил... Только что приехал, шел за этим самым списком. Хорошо, что вы его несете. Только послушайте — ведь вы же интеллигентный человек! Нельзя же так писать. Ведь это черт знает, что такое: не то что фамилий, а и цифр разобрать нельзя...

Я покорно согласился, что почерк у меня, действительно, — бывает и хуже, но не часто.

— Ну, идем ко мне, там разберемся.

Чекалин повернулся и нырнул во тьму. Я с трудом поспевал за ним. Проваливались в какие-то сугробы, натыкались на какие-то пни. Наконец добрели.

Мы поднялись по темной скрипучей лестнице. Чекалин зажег свет.

— Ну вот, смотрите, — сказал он своим скрипучим, раздраженным голосом. — Ну на что это похоже? Что это у вас — четыре? Один? Семь? Девять? Ничего не разобрать. Вот вам карандаш. Садитесь, поправьте так, чтобы было понятно.

Я взял карандаш и уселся. Руки дрожали — от холода, от голода и от многих других вещей. Карандаш прыгал в пальцах, цифры расплывались в глазах.

— Ну и распустили же вы себя — сказал Чекалин укоризненно. но в голосе его не было прежней скрипучести. Я что-то ответил...

— Давайте я буду поправлять. Вы только говорите мне, что ваши закорючки означают.

Закорюк было не так уж много, как этого можно было бы ожидать. Когда все они были расшифрованы, Чекалин спросил меня:

— Это все больные завтрашнего эшелона? Я махнул рукой.

— Какое все. Я вообще не знаю, есть ли в этом эшелоне здоровые.

— Так почему же вы не дали списка на всех больных?

— Знаете, товарищ Чекалин, даже самая красивая девушка не может дать ничего путного, если у нее нет времени для сна. Чекалин посмотрел на мою руку.

— Н-да, — протянул он. — А больше в УРЧ вам не на кого положиться?

Я посмотрел на Чекалина с изумлением.

— Ну да, — поправился он, — извините за нелепость. А сколько, по-вашему, еще остается здоровых?

— По-моему, вовсе не остается. Точнее, по мнению брата... Существенный парень ваш брат, — сказал ни с того ни с сего

 

- 189 -

Чекалин. — Его даже работники третьей части — и те побаиваются... Да... Так, говорите, все резервы Якименки уже исчерпаны?

— Пожалуй, даже больше чем исчерпаны. На днях мой сын открыл такую штуку: в последние списки УРЧ включил людей, которых вы уже по два раза снимали с эшелонов.

Брови Чекалина поднялись.

— Ого? Даже так? Вы в этом уверены?

— У вас, вероятно есть старые списки. Давайте проверим. Некоторые фамилии я помню.

Проверили. Несколько повторяющихся фамилий нашел и сам Чекалин.

— Так, — сказал Чекалин раздумчиво. — Так значит — «Елизаветь Воробей?»

— В этом роде. Или сказка про белого бычка.

— Так, значит, Якименко идет уже на настоящий подлог. Значит, действительно давать ему больше некого. Черт знает что такое! Приемку придется закончить. За такие потери я отвечать не могу.

— А что, очень велики потери в дороге? Я ожидал, что Чекалин мне ответит, как в прошлый раз: «Это не ваше дело», но, к моему удивлению, он нервно повел плечами и сказал:

— Совершенно безобразные потери... Да, кстати, — вдруг прервал он самого себя, — как вы насчет моего предложения? На БАМ?

— Если вы разрешите, я откажусь.

— Почему?

— Есть две основные причины: первая — здесь Ленинград под боком, и ко мне люди будут приезжать на свидания, вторая — увязавшись с вами, я автоматически попадаю под вашу протекцию (Чекалин подтверждающе кивнул головой). Вы — человек партийный, следовательно, подверженный всяким мобилизациям и переброскам. Протекция исчезает, и я остаюсь на растерзание тех людей, у кого эта протекция и привилегированность были бельмом в глазу.

— Первое соображение верно. Вот второе не стоит ничего. Там, в бамовском ГПУ, я ведь расскажу всю эту историю со списками, с Якименко, с вашей ролью во всем этом.

— Спасибо. Это значит, что бамовское ГПУ меня разменяет при  первом же удобном или неудобном случае.    — То есть почему это?   Я посмотрел на Чекалина не без удивления и соболезнования:  такая простая вещь...

Потому что из всего этого будет видно довольно явственно:

 

- 190 -

парень зубастый и парень не свой. Вчера он подвел ББК, а сегодня он подведет БАМ...

Чекалин повернулся ко мне всем своим корпусом.

— Вы никогда в ГПУ не работали?

— Нет. ГПУ надо мною работало.

Чекалин закурил папиросу и стал смотреть, как струйка дыма разбивалась струями холодного воздуха от окна. Я решил внести некоторую ясность.

— Это не только система ГПУ. Об этом и Макиавелли говорил.

— Кто такой Макиавелли?

— Итальянец эпохи Возрождения. Издал, так сказать, учебник большевизма. Там обо всем этом довольно подробно сказано. Пятьсот лет тому назад...

Чекалин поднял брови...

— Н-да, за пятьсот лет человеческая жизнь, по существу, ненамного усовершенствовалась, — сказал он, как бы что-то разъясняя. — И пока капитализма мы не ликвидируем — и не усовершенствуется... Да, но насчет БАМа вы, пожалуй, и правы... Хотя и не совсем. На БАМ посланы наши лучшие силы...

Я не стал выяснять, с какой точки зрения эти лучшие силы являются лучшими... Собственно, пора было уже уходить, пока мне об этом не сказали и без моей инициативы. Но как-то трудно было подняться. В голове был туман, хотелось заснуть тут же, на табуретке... Однако я приподнялся.

— Посидите, отогрейтесь — сказал Чекалин и протянул мне папиросы. Я закурил. Чекалин, как-то слегка съежившись, сел на табуретку, и его поза странно напомнила мне давешнюю девочку со льдом. В этой позе, в лице, в устало положенной на стол руке было что-то сурово-безнадежное, усталое, одинокое. Это было лицо человека, который привык жить, как говорится, сжавши зубы. Сколько их, таких твердокаменных партийцев — энтузиастов и тюремщиков, жертв и палачей, созидателей и опустошителей... Но идут беспросветные годы — энтузиазм выветривается, подвалы коммунистических аутодафе давят на совесть все больнее, жертвы — и свои и чужие — как-то больше опустошают, чем создают. Какая, в сущности, беспросветная жизнь у них, у этих энтузиастов... Недаром один за другим уходят они на тот свет (добровольно и недобровольно) — на Соловки, в басмаческие районы Средней Азии, в политизоляторы ГПУ: больше им, кажется, некуда уходить...

Чекалин поднял голову и поймал мой пристальный взгляд. Я не сделал вида, что этот взгляд был только случайностью. Чекалин как-то болезненно и криво усмехнулся.

 

- 191 -

— Изучаете? А сколько, по-вашему, мне лет?

Вопрос был несколько неожиданным. Я сделал поправку на то, что на языке официальной советской медицины называется «советской изношенностью», на необходимость какого-то процента подбадривания и сказал: лет сорок пять. Чекалин повел плечами.

— Да? А мне тридцать четыре. Вот вам и чекист. — Он совсем криво усмехнулся и добавил: — Палач, как вы говорите.

— Я не говорил.

— Мне — не говорили. Другим — говорили. Или, во всяком случае, думали...

Было бы глупо отрицать, что такой ход мыслей действительно существовал.

— Разные палачи бывают: те, кто идет по любви к этому делу — выживают, те, кто только по убеждению, — гибнут. Я думаю, вот, что Якименко очень мало беспокоится о потерях в эшелонах.

— А откуда вы взяли, что я беспокоюсь?

— Таскаетесь по ночам за моими списками в УРЧ... Якименко бы таскаться не стал. Да и вообще — видно... Если бы я этого не видел, я бы к вам с этими списками и не пошел бы.

— Да? Очень любопытно... Знаете что, откровенность за откровенность...

Я насторожился. Но несмотря на столь многообещающее вступление, Чекалин как-то замялся, потом подумал, потом, как бы решившись окончательно, сказал:

— Вы не думаете, что Якименко что-то подозревает о ваших комбинациях со списками?

Мне стало беспокойно. Якименко мог и подозревать, но если о его подозрениях уже и Чекалин знает, дело могло принять совсем серьезный оборот.

— Якименко на днях дал распоряжение отставить моего сына от отправки на БАМ.

— Вот как? Совсем занимательно...

Мы недоуменно посмотрели друг на друга.

— А что вы, собственно говоря, знаете о подозрениях Якименки?

— Так, ничего, в сущности, определенного... Трудно сказать. Какие-то намеки, что ли...

— Тогда почему Якименко нас не ликвидировал? — Это не так просто. В лагерях есть закон. Конечно, сами знаете, он не всегда соблюдается, но он есть... И если человек зубастый... По отношению к зубастому человеку... а вас здесь целых трое зубастых... Ликвидировать не так легко... Якименко человек осторожный. Мало ли какие у вас могут быть связи... А у нас, в ГПУ, за

 

- 192 -

нарушение закона... по отношению к тем, кто имеет связи... — Чекалин посмотрел на меня недовольно, — спуску не дают...

Заявление Чекалина вызвало необходимость обдумать целый ряд вещей, и в частности такую: не лучше ли при таком ходе событий принять предложение Чекалина насчет БАМа, чем оставаться здесь под эгидой Якименки. Но это был момент малодушия, попытка измены принципу «Все для побега». Нет, конечно, «все для побега». Как-нибудь справимся и с Якименко... К теме о БАМе не стоит даже и возвращаться...

— Знаете что, товарищ Чекалин, насчет закона и спуска, пожалуй, нет смысла и говорить...

— Я вам отвечу прежним вопросом: почему на ответственных местах сидят Якименки, а не вы? Сами виноваты.

— Я вам отвечу прежним ответом: потому что во имя приказа или, точнее, во имя карьеры он пойдет на что хотите. А я — не пойду.

— Якименко только один из винтиков колоссального аппарата. Если каждый винтик будет рассуждать...

— Боюсь, что вот вы все-таки рассуждаете. И я — тоже. Мы все-таки, так сказать, продукты индивидуального творчества. Вот когда додумаются делать людей на конвейерах, как винты и гайки, тогда будет другое дело.

Чекалин презрительно пожал плечами.

— Гнилой индивидуализм. Таким, как вы, хода нет. Я несколько обозлился: почему мне нет хода? В любой стране для меня был бы свободен любой ход...

— Товарищ Чекалин, — сказал я раздраженно, — для вас тоже хода нет. Потому что с каждым вершком углубления революции власть все больше и больше нуждается в людях не рассуждающих и не поддающихся никаким угрызениям совести — в стародубцевых и якименках. Вот именно поэтому и вам хода нет. Эти эшелоны и эту комнатушку едва ли можно назвать ходом. Вам тоже нет хода, как нет его и всей старой ленинской гвардии. Вы обречены, как обречена и она. То, что я попал в лагерь несколько раньше, а вы попадете несколько позже, ничего не решает... Вот только мне в лагере не из-за чего биться головой об стенку... А вы будете биться головой об стенку. И у вас будет за что. Во всем этом моя трагедия и ваша трагедия, но в этом и трагедия большевизма, взятого в целом. Все равно вся эта штука полным ходом идет в болото. Кто утонет раньше, кто позже — этот вопрос никакого принципиального значения не имеет...

— Ого, — поднял брови Чекалин, — вы, кажется, целую политическую программу развиваете?

 

- 193 -

Я понял, что несколько зарвался, если не в словах, то в тоне, но отступать было бы глупо.

— Этот разговор подняли вы, а не я. А здесь не лагерный барак с сексотами и горючим материалом «масс». С чего бы я стал перед вами разыгрывать угнетенную невинность? С моими-то восемью годами приговора?

Чекалин как будто несколько сконфузился за чекистскую нотку, которая прозвучала в его вопросе.

— Кстати, а почему вам дали такой странный срок — восемь лет, не пять и не десять?..

— Очевидно, предполагается, что для моей перековки в честного советского энтузиаста требуется ровно восемь лет... Если я эти восемь лет проживу...

— Конечно, проживете. Думаю, что вы здесь и карьеру сделаете.

— Меня московская карьера не интересовала, а уж на лагерную, вы меня, товарищ Чекалин, извините, на лагерную — мне уж совсем наплевать. Проканителюсь как-нибудь. В общем и целом дело все равно пропащее. Жизнь все равно испорчена вдрызг... Не лагерем, конечно. И ваша — тоже. Вы ведь, товарищ Чекалин, один из последних могикан идейного большевизма... Тут и дискутировать нечего. Довольно на вашу физиономию посмотреть...

— А позвольте вас спросить, что же вы вычитали на моей физиономии?

— Многое. Например, вашу небритую щетину. Якименко каждый день вызывает к себе казенного парикмахера, бреется, опрыскивается одеколоном. А вы уже не брились недели две, и вам не до одеколона.

— «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», — продекламировал Чекалин.

— Я не говорю, что Якименко не дельный. А только бывают моменты, когда порядочному человеку — хотя бы и дельному — не до ногтей и не до бритья... Вот вы живете черт знает в каком сарае... У вас даже не топлено... Якименко так жить не будет. И Стародубцев — тоже... При первой же возможности, конечно... У вас есть возможность и вызвать заключенного парикмахера, и приказать натопить печку.

Чекалин ничего не ответил. Я чувствовал, что моя безмерная усталость начинает переходить в какое-то раздражение. Лучше уйти. Я поднялся.   

— Уходите?

— Да, нужно все-таки хоть немного вздремнуть. Завтра опять эти списки.

 

- 194 -

Чекалин тяжело поднялся со своей табуретки.

— Списков завтра не будет, — сказал он твердо. — Я завтра устрою массовую проверку здоровья этого эшелона и не приму его... И, вообще, на этом приемку прекращу...

Он протянул мне руку. Я пожал ее. Чекалин задержал рукопожатие.

— Во всяком случае, — сказал он мне каким-то начальственным, но все же чуть-чуть взволнованным тоном, — во всяком случае, товарищ Солоневич, за эти списки я должен вас поблагодарить... от имени той самой коммунистической партии... к которой вы так относитесь... Вы должны понять, что если партия не очень жалеет людей, то она не жалеет и себя...

— Вы бы лучше говорили от своего имени, тогда мне было бы легче вам поверить. От имени партии говорят разные люди. Как от имени Христа говорили и апостолы, и инквизиторы.

— Н-да... — протянул Чекалин раздумчиво.

Мы стояли в дурацкой позе у косяка дверей, не разжимая протянутых для рукопожатия рук. Чекалин был, казалось, в какой-то нерешимости. Я еще раз потряс ему руку и повернулся.

— Знаете что, товарищ Солоневич, — сказал Чекалин. — Вот тоже... Спать времени нет... А когда урвешь часок, так все равно не спится. Торчишь вот тут...

Я оглядел большую, холодную, пустую, похожую на сарай комнату. Посмотрел на Чекалина. В его глазах было одиночество.

— Ваша семья — на Дальнем Востоке? Чекалин пожал плечами.

— Какая тут может быть семья? При нашей-то работе? Значит — уходите? Знаете что? На завтра этих списков у вас больше не будет. Эшелонов я больше не приму. Точка. К чертовой матери. Так вот — давайте-ка посидим, побалакаем, у меня есть коньяк. И закуска. А?

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.