На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Болезнь. Барак смерти "Доры" ::: Эминов Е.А. - Смерть - не самое страшное ::: Эминов Евгений Александрович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Эминов Евгений Александрович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Эминов Е. А. Смерть - самое страшное / предисл. В. Е. Эминова. - М. : Пенатес-Пенаты, 1999. - 398 с. : портр., 7 л. ил., фот.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 209 -

10. Болезнь. Барак смерти «Доры»

 

Неожиданно для себя, проснувшись утром, я почувствовал себя весьма скверно: ломота во всем теле, тяжелая голова и кашель. Ильин посоветовал мне обратиться к дежурному врачу, обычно стоящему на плацу вместе с эсэсовцем-фельдшером. Они осматривали тех, кто не мог выходить на работу. Как правило, такой осмотр заканчивался избиением больного и его возвращением в строй. Я вспомнил об этом и отказался. Пришлось пойти на работу. Ларионов, который шел недалеко от меня, подошел ко мне и покачал головой. Послушав пульс, он сказал:

— Вечером нужно пойти в санчасть лагеря. У вас, по-видимому, сильная простуда.

Чувствовал я себя отвратительно, самое тяжелое заключалось в том, что, как назло, надсмотрщик околачивался рядом и не давал передохнуть. Ильин и Васильев, как могли, помогали мне. Еле дождавшись конца работы, я вместе со всеми поплелся в лагерь. Вечером мне стало еще хуже. Всю ночь я не мог уснуть и не давал заснуть Ильину и некоторым другим, которые стали ворчать на меня.

Попытка пойти в санчасть после работы не увенчалась успехом. После событий на плацу русские допускались в санчасть только после предварительного осмотра, который производил у входа кто-либо из капо и полицейский. Они должны были поставить предварительный диагноз. Во многих случаях они с руганью, часто при помощи палок, про-

 

- 210 -

гоняли больного, который, по их мнению, был здоров и напрасно создавал толкучку у дверей санчасти.

То же самое произошло и со мной: установив, что я русский и держусь на ногах, полицейский заорал:

— Назад в барак! Мы все такие же больные, как и ты! Пришлось идти в барак, Я попросил Ларионова послушать меня.

— Грипп, а может быть, воспаление легких. Завтра я возьму у друзей в санчасти медикаменты и дам вам. Если же вам станет хуже, попробуем что-нибудь сделать.

В течение нескольких дней мое состояние не улучшалось: сильный кашель не давал покоя, слабость и головокружение не оставляли меня. Вот когда надо было попасть в лазарет, думал я. Но как это сделать?

Наконец все разрешилось неожиданно быстро и просто. Прошло, очевидно, 5—6 дней, как я больной ходил на работу. Как-то утром на заводе, закашлявшись, я сплюнул и увидел кровь. Меня это удивило — в этот день я чувствовал себя несколько лучше. Еще раз кашлянув и сплюнув, я опять увидел кровь. Ильин встревоженно смотрел на меня. Через несколько минут он подошел ко мне с Ларионовым. Тот предложил мне еще раз покашлять.

— Может быть, из зубов? — сказал он.

Нет, это было не из зубов, убедились мы тут же.

— Ну, дело ваше плохо!— сказал Ларионов. — Нужно идти в санчасть, к несчастью, после этого трудно будет вам вернуться обратно. Если бы я был там, другое дело. Теперь там каждый день сидит немецкий фельдшер. Он, конечно, примет свои меры, тем более что вы русский!

— Какие меры? — спросил я. Он промолчал и махнул рукой:

— Ну, посмотрим к вечеру!

Вечером мне стало совсем плохо. Всю ночь лежа рядом с Ильиным, я не спал, стараясь не мешать ему. Мрачные мысли лезли в голову. «Не хватало только этого», — думал я.

Я лежал, прислушиваясь к непрерывному слабому гулу самолетов, пролетающих над лагерем.

 

- 211 -

Утром, во время умывания, я опять увидел кровь. Несколько фольксдойч, умывавшихся рядом, подняли крик:

— Пусть идет в лазарет. Тут ему нечего делать! Васильев пытался поговорить с ними, но шум услышал блокальтестер. Узнав, в чем дело, он присвистнул:

— Ну, тебе крышка теперь. На работу не пойдешь. Пойдем в санчасть, — сказал он.

Команда ушла, а я остался в бараке. Мог ли я думать в этот момент, что я уже не увижу этого барака и в последний раз говорю с Ильиным?

Часа через два я отправился в санчасть. Опять у входа капо и группа заключенных, пытавшихся войти и получить помощь. На этот раз на окрик капо я показал ему тряпку, заменявшую мне платок. Увидев кровь, он выругался и впустил меня в барак санчасти.

В комнату, где сидели врачи, заключенные входили голыми, вся одежда оставалась в так называемом вестибюле. Я попал к французу. Он посмотрел на меня и спросил, в чем дело. Я сказал ему на лагерном диалекте о признаках моей болезни. Он выслушал меня, измерил температуру — 39,6. В комнате, развалившись, сидел эсэсовец-фельдшер. Он выслушивал доклад врачей и принимал решения.

Француз соболезнующе покачал головой и сказал:

— На работе плохо, а здесь капут, — и, задумавшись, прибавил: — ТБЦ!

Не сталкиваясь в жизни с этой болезнью, мне как-то не приходило в голову, что это может коснуться и меня.

Дошла очередь у эсэсовца и до меня. Он выслушал француза и что-то сказал ему сквозь зубы, кивнув головой на окно. Я не понял его жеста.

«Ну, теперь, наверное, положат в лазарет», — с облегчением подумал я. Однако получилось гораздо хуже!

Эсэсовец скомандовал что-то санитару, и тот вывел меня в другую дверь.

— Постой здесь! — сказал он. — Я принесу тебе одежду. Через несколько минут он внес арестантскую одежду, еще более грязную, чем была моя. На мой протест он улыбнулся и сказал:

 

- 212 -

— Тебе это будет нужно, только чтобы дойти до барака, там все равно разденут. Пошли! — скомандовал он, и мы вышли из барака.

— Куда мы пойдем? — спросил я. Он показал мне на барак, одиноко стоящий на горе, около крематория. Это был известный всему лагерю барак смерти. — А в другой нельзя? — спросил я, чувствуя бессмысленность этого вопроса.

Санитар, усмехнувшись, ответил:

— «СС» приказал. Там, — он показал на комнату врачей, — уже записан твой номер, и теперь поздно. С твоей болезнью тебя и из другого барака все равно отправили бы туда, — он показал на зловещий барак.

Мы шли, поднимаясь на холм, где, возвышаясь над лагерем, стояли барак и крематорий.

Приближаясь к бараку, я увидел, что он имеет свою вышку с эсэсовцем и обнесен проволочным ограждением. Однако вход внутрь никем не охранялся. Очевидно, его зловещая репутация была сама по себе достаточной гарантией от лишних посещений.

Мы вошли в барак. У входа нас встретил мордастый блокальтестер. Он издевательски поздоровался со мной.

— Кто? Русский? Ну, тебе здесь есть товарищи, — засмеялся он. — Пойдем со мной! — Он завел меня в комнату. — Снимай все! — Я опять разделся. Он бросил мне нижнее белье. — Теперь иди!

Мы вошли в огромную комнату. Видимо, весь барак, если не считать маленьких комнат у входа, состоял из одной этой огромной комнаты, плотно уставленной двухэтажными нарами. Все они были заполнены людьми. Слышалось тяжелое дыхание и тихий говор.

К блокальтестеру подбежал дежурный санитар.

— Положи его на место! Тот ответил, что все занято.

— По два? — спросил блокальтестер.

— Да, — ответил санитар.

— Тогда кого-нибудь, кто умирает, положи на пол, а ему дай пока место, — с этими словами он ушел.

 

- 213 -

Я стоял в узком проходе между нарами в ожидании, когда санитар выполнит приказ блокальтестера.

С нар свесились несколько голов. Изможденные лица были обращены ко мне. Остальные лежали молча и не шевелились. В комнате было страшно холодно, и я обратил внимание, что рамы в окнах были вынуты и ветер свободно гулял по комнате. Я стоял, дрожа от холода.

— Ты кто? — спросила меня одна голова с нар.

— Я русский, — ответил я.

— Вон там и там лежат русские, — показал он мне рукой.

— А ты кто? — спросил я.

—Француз, — ответил он. Он говорил равнодушным монотонным голосом.

— Здесь кто? ТБЦ только? — спросил я.

— Всякие. ТБЦ больше всех, — ответил он. Подошел санитар и повел меня к нарам. На нижней койке лежал какой-то худой, обросший черной бородой маленький человек. Он тяжело дышал и был как будто в забытьи.

— Вот подвинь его и ложись. Половина одеяла твоя, — сказал санитар, показывая на одеяло, которым был укрыт лежащий на нарах.

Койка была настолько узкой, что на ней вдвоем можно было лежать только боком, прижавшись друг к другу. Я остановился в нерешительности.

— Этот человек, может быть, умирает, а ты не даешь ему спокойно лежать, — сказал я санитару. Он равнодушно ответил:

— Здесь все умирают, значит, всем лежать надо. Ложись, а то будешь лежать на голом полу без одеяла.

Мне, уже привыкшему ко всему, трудно было представить себе реальность того, что я видел вокруг. В то же время ложиться на грязный пол без одеяла было еще хуже. Я присел на край койки. Санитар ушел. Я осмотрелся кругом. Всюду койки и какие-то фигуры, тяжело дышащие или совсем не дышащие, стоны, крики, кашель.

Из угла, откуда я слышал говор, ко мне направились несколько фигур. Они вялыми голосами стали расспрашивать меня о жизни в лагере, о событиях на плацу. Все проис-

 

- 214 -

шедшее они видели из окон барака, однако подробностей они не знали. В свою очередь я начал расспрашивать их о том, что делается здесь, в бараке. Они равнодушным тоном ответили:

— Находимся здесь, пока не умрем. Нас совсем не лечат. Врач даже не приходит. Каждый день умирают по 10—15 человек. Приносят новых. Вот через эту трубу попадем прямо в рай, — мрачно пошутил он, показывая на трубу крематория, видневшуюся из окна.

— Кормят как обычно, причем, если наловчиться, можно получить и добавок за счет умирающих и тяжелобольных. Правда, санитары следят и отбирают в свою пользу все излишки. Здесь очень строго. Блокальтестер — зверь. Он избивает даже больных, если что-либо заметит. Здесь недавно был начальник лагеря. Это он приказал выставить рамы. Он сказал, что свежий воздух нам полезен.

Я сидел на койке, ошеломленный всем тем, что произошло и что я увидел и услышал. Ну, кажется, отсюда уже не выберешься, думал я. Неужели придется заканчивать жизнь здесь, в этом бараке смерти?!

Спал я на полу рядом с койкой, накрывшись одеялом, которое мне уступил мой напарник. Нагнувшись ко мне, он сказал несколько фраз о себе и о своем положении. У него тоже ТБЦ. Уже было несколько кровотечений. Ему скоро конец, так сказал санитар. Он лег под матрац. Это был чех из Праги.

К моему удивлению, на следующий день я чувствовал себя лучше, чем можно было ожидать, тем более что всю ночь я отчаянно мерз, несмотря на одеяло. Я слышал, просыпаясь, как ночью стонали и вяло ругались по поводу холода, особенно лежащие на полу и нижних нарах.

Утро началось с умывания, которое производилось тут же, в комнате. В углу стоял бак с водой, лоханка и тряпка. Ни мыла, ни полотенец! По-видимому, не было смысла все это иметь обреченным в ближайшие дни на смерть.

За день я полностью сориентировался в обстановке; среди больных, способных двигаться, оказалось несколько наших. Они выкроили мне место в своем углу, и я устроился

 

- 215 -

на верхних нарах с одним из них. Здесь не так дуло. Принесли баки с супом, блокальтестер сам присутствовал при раздаче. Каждый получил свою порцию, мои новые друзья ухитрились получить дополнительно на тех лежащих, кто не мог или не хотел есть. Нам достались их порции. Ничего, успокаивали мы себя, скоро наши порции будут есть другие.

Я чувствовал себя достаточно крепким и мог сделать попытку пробраться из барака в лагерь, чтобы повидать своих. Однако меня предупредили, что одежду достать невозможно. Она заперта у блокальтестера, кроме того, следят с вышки. Недавно застрелили одного, который пытался вечером удрать отсюда в лагерь, он где-то достал одежду.

В течение дня я был свидетелем смерти нескольких человек. Здесь это было обычным явлением, которое никого не беспокоило. Трупы оставались лежать до вечерней поверки так как это давало возможность получить лишние порции еды. Таково было молчаливое соглашение между обслугой и больными.

Кровохарканье у меня прекратилось само собой. Чувствовал я себя неважно, однако по сравнению с большинством здесь находящихся мог считать себя совсем здоровым. Я все время думал о том, как бы уйти отсюда. Выбрав одного из санитаров, француза, я спросил его, не может ли он помочь мне удрать отсюда в лагерь. Он отрицательно покачал головой:

— Это не получится. Здесь строгий учет. Каждый день два раза поверка. Если поймают, сразу конец тебе и дежурному санитару. Потом в лагере на работе тебе будет еще хуже.

Действительно, я не мог не согласиться с ним. Это, конечно, не было выходом из положения.

На следующий день неожиданно у окон появился Ильин. С риском для жизни он пробрался к нам, присоединившись к какой-то команде, делавшей что-то в зоне ограждения нашего барака. Он расспрашивал обо мне всех лежащих у окон, пока я не услышал его голос. Страшно обрадованный, я смотрел на его опечаленное лицо. Он протянул мне консервную банку с супом и кусок хлеба:

 

- 216 -

— Это я для вас выпросил. Вам нужно усиленное питание. Мы оба улыбнулись. Здесь эта фраза звучала весьма забавно.

— Да, — сказал я, — не хочется думать, что это последняя инстанция по дороге на тот свет, а между тем это как будто так. Пока я был здоров, можно было надеяться, а теперь эта проклятая болезнь...

Ильин молчал. Действительно, никакой возможности для утешения не было, а соболезнование... мы отвыкли от него и не нуждались в нем. Он постоял у окна минут десять и вынужден был уйти, когда услышал, что команда собирается покинуть территорию барака. Мы попрощались, и больше я его не видел.

Начинался новый этап. Вернее — заканчивался на этом мой жизненный путь. Однако я отбрасывал эту мысль. Слишком много было у меня безнадежных положений в прошлом... Может, и теперь еще не конец! Эти мысли проносились в моей голове бессвязно, когда ушел Ильин.

Прошло уже десять дней, как я находился в бараке смерти. Санитары говорили, что максимальная продолжительность пребывания здесь — месяц, не более. Больше никто не выдерживает.

Полностью сориентировавшись в обстановке и пользуясь правом ходячего больного, я помогал санитару и тяжелобольным. Несколько раз завернувшись в одеяло и надев деревянные колодки, я выходил из барака и стоял у входа.

Иногда шел снег, хотя было не так холодно. Стояли безветренные солнечные дни, и я с наслаждением дышал свежим воздухом после отравленного всякими испарениями и запахами барака.

Еще неделя прошла без всяких особых событий. Шла уже третья неделя моего ожидания конца в бараке смерти.

Однажды утром я заметил, что санитары возбужденно о чем-то говорят в углу барака. Я подошел и спросил:

— В чем дело?

Один из них вполголоса сказал:

—Ночью убили всех в бункере. Там было восстание. Сейчас будут свозить трупы в крематорий.

 

- 217 -

Я мгновенно вспомнил Васю и кое-кого из русских, кто уже давно сидел в бункере. Неужели они все убиты?!

Мне предстояло убедиться у этом собственными глазами. Через два-три часа санитары ушли с блокальтестером в крематорий — понадобилась их помощь.

Прождав часа два после их ухода, я решил выйти из барака и подойти к крематорию. Успешно выйдя, так как у входа никого не было, я прошел 10—15 метров, отделяющих нас от крематория, и увидел гору трупов, брошенных у входа в крематорий. Я подошел ближе. Странный вид имели эти заключенные, убитые эсэсовцами. Окровавленные, с перебитым руками и ногами, разбитыми головами, со штыковыми и ножевыми ранами, они лежали в самых разнообразных позах. Было ясно, что озверелая банда эсэсовцев устроила кровавое побоище в бункере, действуя пулями и штыками. Я подошел еще ближе, пытаясь увидеть Васю или кого-нибудь из знакомых. Но среди тех убитых, что лежали поверх кучи, никого не обнаружил. Я увидел, как в гору поднимается телега, запряженная арестантами и нагруженная доверху новой партией трупов. Пришлось уйти обратно в барак. Вскоре пришли санитары. Они стали рассказывать услышанные ими от эсэсовцев подробности восстания в бараке. Вечером в одной из камер несколько русских схватили раздатчиков пищи и вырвались в коридор, где обезоружили двух эсэсовцев. Однако те успели поднять крик. Эсэсовцы были застрелены в коридоре, затем восставшие открыли несколько камер, и когда эсэсовцы, вызванные по тревоге из казармы, ворвались в бункер, в коридоре было уже человек 15—20 заключенных. Эсэсовцы перестреляли и перебили всех в коридоре и после этого стали калечить и убивать оставшихся в камерах.

— В общем, бункер сейчас пуст. Было много раненых, эсэсовцы их добивали. Но, говорят, человек 20—30 легко раненных эсэсовцы увели в управление.

Весь день работал крематорий. Сжигали трупы убитых. На следующий день нам пришлось наблюдать из окон заключительный акт этой кровавой драмы. На плацу днем, уже после развода, в присутствии только эсэсовцев были

 

- 218 -

повешены 26 человек. Это были раненые, которых эсэсовцы увели в Управление накануне. Расстояние, с которого мы могли видеть все это, не позволяло рассмотреть лица тех, кого вешали эсэсовцы на плацу. Потом их должны были привезти в крематорий, но на этот раз барак был заперт, и даже санитары не были допущены к крематорию. Так я и не смог выяснить судьбу Васи. Но нам сказали, что бункер пуст — значит, Вася убит! Я был уверен, что Вася дорого продал свою жизнь, прежде чем погибнуть.

Прошло еще несколько дней после драмы в бункере. В бараке продолжали умирать. Я чувствовал, что слабею с каждым днем, хотя никаких особых признаков ухудшения моего состояния не наблюдал. Мучила бессонница. По ночам я долго лежал, силясь заснуть, старался не слушать стоны, бред и хрипы, раздававшиеся вокруг. Удавалось уснуть лишь под утро, часа за два-три до подъема.

Совершенно неожиданно в бараке появился Николай Зенин. Это был мужчина огромного роста, самый сильный и здоровый в нашей группе. Несмотря на истощенность, он всегда выручал нас, когда мы были не в состоянии поднять какую-нибудь тяжесть.

— Неужели вы тоже заболели?— спросил я удивленно, когда, услышав его голос, подошел к нему. Он остолбенел:

— Как! Это вы? А мы вас уже давно похоронили. Нам сказали, что вы были в безнадежном состоянии и что в этом бараке долго не живут. Я тоже попрощался с жизнью, когда увидел, что меня ведут сюда.

Я стал его успокаивать:

— Как видите, я еще жив и пока умирать не собираюсь, правда удержаться здесь трудно. Но пока живы, будем жить и надеяться!

На правах старожила я устроил его рядом с собой. Он стал мне рассказывать о лагере. За это время — почти месяц, как я выбыл оттуда, — обстановка сгустилась до предела.

Трое наших погибли от дизентерии. Их даже не взяли в лазарет. Один был застрелен эсэсовцами на работе. Каждую ночь из барака или на плацу забирают несколько чело-

 

- 219 -

век, как правило русских. У всех искалечены ноги — ходить в колодках невозможно, эсэсовцы избивают всех, кто падает на работе. Все ждут какого-то конца. Полицейские тоже озверели. За это время убиты двое капо. Неизвестно каким образом. Эсэсовцы свирепствуют, но найти, кто это совершает, не могут и хватают кого попало.

Он не успел закончить свой рассказ, как сильное кровотечение заставило его замолчать. Я уложил его на койку. Тяжело было видеть, как этот никогда не унывающий здоровяк лежал обессиленный.

Пока мы говорили, в барак вошли несколько человек полицейских с эсэсовцем, уже знакомым нам фельдшером из санчасти. Он закричал:

— Тихо! Все, чьи номера я назову, выходите к дверям!

Все, кто в состоянии был слушать, встревожено обратились в слух. Эсэсовец стал выкрикивать номера. В самом конце списка, состоящего примерно из 80 человек, был и мой номер. Все названные стали сползать с нар и подходить к дверям. Опять никто ничего не понимал, многие не смогли доковылять до дверей. Полицейские с блокальтестером стали обходить нары и штыками поднимать больных, тех, кто совершенно не способен был двигаться. К дверям их подносили более крепкие заключенные.

Вся эта процедура происходила под странный шум и ругань полицейских, эсэсовца и блокальтестера. Я не успел попрощаться с Зениным.

Улучив момент у дверей, я спросил у полицейского, куда и зачем нас собирают. Он пожал плечами:

— Откуда я знаю? Увозят куда-то. Говорят, что здесь уже не будет этого барака. Пришел приказ очистить лагерь от всех больных. Говорят, что крематорий испортился, теперь будут сжигать в другом лагере.

Странно и страшно было слышать все это нам... живым... Мы вышли на площадку перед бараком. Здесь мы увидели груду арестантской одежды, наваленной прямо на снег.

— Одевайтесь все! — закричал эсэсовец. Я вместе с другими подошел к куче и взял брюки и куртку. Вся одежда была старая и грязная. Я еле натянул ее на

 

- 220 -

себя. Обмотав ноги какими-то тряпками, я сунул их в колодки. Кругом со стонами и ругательствами одевались другие. Внизу мы увидели несколько больших грузовых машин, ожидающих нас. Спустившись, мы стали грузиться на машины. Человек 20—тех, кто не в состоянии был одеться и спуститься вниз самостоятельно, отнесли более крепкие и положили в машины прямо в белье.

Полнейшее безразличие охватило меня. Я видел, что и другие совершенно равнодушно проделывали все необходимые движения. В каждую машину влезли по нескольку эсэсовцев с автоматами и собаками, которые злобно рычали и рвались с поводков. Машины тронулись и выехали из лагеря.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru