На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Глава двенадцатая СВОБОДА ::: Шалай И.И. - Из бездны темных сил ::: Шалай Иван Иванович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Шалай Иван Иванович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Шалай И. И. Из бездны темных сил : Повесть-хроника / Ассоц. писателей Кавказ. Мин. вод. – Пятигорск : Северо-Кавказ. изд-во «МИЛ», 2003. – 256 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 90 -

Глава двенадцатая

СВОБОДА

 

С приближением Рождества холода усилились. Мороз сковывал спину, руки, в поисках тепла заставлял жаться друг к другу. У буржуйки кочегарили поочередно. Из барака никто не выходил, не помню, когда и умывался. В ночь под Новый год барак не спал. Минувший день, как и вечер, походил на все предыдущие. От безысходности кто-то затянул:

Новый год - порядки новые,

Лагерь наш колючкой обнесён,

Со всех сторон глядят глаза суровые

И смерть голодная повсюду стережёт...

— Не скули! - чей-то голос жёстко оборвал песню. В тишине слышно было, как потрескивали поленья в печке. Не

 

- 91 -

заметил, как сон сморил меня, и я уснул. Так закончился ещё один год страдальческой жизни. 365 дней - не просто год, 365 дней войны - вечность. Что сулит новый, сорок пятый?

Проснулся оттого, что кто-то распахнул настежь дверь и в барак ворвался мороз - не тот из детства добрый Дедушка Мороз с подарками, а самый настоящий, злой и беспощадный ко всему живому. Выйдя во двор, обратил голову на восток - над заснеженной землёй, над скованным морозом лесом завис холодный шар солнца. Мне так хотелось, чтобы его лучик коснулся моего лба, губ, носа: И это случилось. Такого ласкового и приветливого солнышка не замечал раньше, а может, не обращал внимания -всё шло по извечно заведённому кругу жизни. А сегодня этот тёплый лучик был для меня приветом с родной сторонушки, с милой Белоруссии.

Год новый, а пайки старые - ни грамма не прибавили. Завтрак - голод, обед - пробег, ужин - не заслужен. Голод мучает, как и неизвестность - информации никакой, что творится за пределами лагеря, не знаем. Единственная радость - ёлка, срубили её в лесу, и каждое утро староста делал на стволе зарубки, так ведём отсчёт времени, ёлка - наш календарь.

16 января ближе к вечеру в барак заглянул надзиратель, недобро бросил в темноту:

— С утра на работу! А сейчас нужны десять добровольцев, есть срочная работёнка. Завтра для них выходной день.

Десять добровольцев нашлись, молча ушли на проходную. Когда вернулись, рассказали, что в руки им дали по ломику, отвели в лес, где не так давно обновили мы мост, и заставили его разобрать, а брёвна отнести в лес и разбросать по сугробам.

Сигнал подъёма не прозвучал. Голос подал староста:

— Кто сегодня дневальный? Отправляйся в разведку, узнай, что произошло.

Дневальный вернулся скоро, вытер рукавом взмокревшие усы, широченной ладонью рубанул воздух:

— Братцы, свобода! Лагерь пуст: ни охраны, ни надзирателя!

Нас словно током ударило. Какое-то время сидели в оцепенении, а потом кинулись друг к другу - целовались, поздравляли с долгожданной свободой. День 17 января считаю вторым днём своего рождения.

Первыми лагерь покинули поляки. Это их земля, здесь их дом - обнялись и плечом к плечу ушли по обновлённой дороге. Вслед за ними на выход потянулись американцы и англичане.

Пронеслась мимо меня толпа, обезумевшая от голода. Продовольственный барак вмиг облепили заключенные. Но взломать тяжёлый амбарный замок не было сил. Карабкаются по стенам,

 

- 92 -

влезают на крышу, срывая фанеру, прыгают внутрь. С полок сметают всё - хлеб, крупу, брюкву, свеклу... Продукты летят под ноги, втаптываются в грязь. Заключённых набилось столько, сколько бывает селёдки в бочке. Счастливцы снова взбираются на крышу. Изголодавшиеся зэки вычисляют у кого продуктов больше, и разъярённой стаей бросаются наперерез, сбивают с ног, отнимают. В продовольственный склад попасть не могу, но вижу, как брат мой пытается выбраться наружу, его хватают за ноги, тянут вниз. Взбешённая толпа бросается навстречу. Михась на ходу разламывает мёрзлую булку, бросает мне и мы убегаем в лес.

Взломан и второй барак - там обувь, брюки, куртки, рукавицы. Но мало кто позарился на эту позорную одежду.

С доброй вестью вернулись разведчики: соседние хутора пусты. Остались в хлевах домашняя скотина, птица да скулящие собаки. Лагерь покидаем группами. Нас, насильственно угнанных в Германию, по заснеженной дороге шагает восемь: трое мужчин и трое женщин с Украины и нас, белорусов, двое. Сворачиваем в первое попавшееся на пути селение. Большой кирпичный дом пуст - хозяева, чувствуется, своё жилище покинули недавно: печь не остыла, внутри стоит нетронутый чугунок с перловой кашей, в глубокой сковороде с крышкой жареная на сале картошка, не выпит клюквенный кисель. Немцы, не зная, не ведая, приготовили завтрак для нас! Благодарим хозяев за заботу о советских заключённых и за обе щёки уплетаем еду. Обхожу дом: обширная веранда, две жилых комнаты, есть ванная, туалет, кладовая. В конце коридора - погреб. Одежда в шкафах не тронута, её хватило на всех. После лагерной она кажется верхом совершенства. Подбираю по размеру шерстяные брюки, пиджак, белую рубашку, полуботинки. Принимаем решение: лагерную одежду сжечь. Эта работа поручена мне.

Михась и двое хохлов из колонки во дворе заполняют водой резервуар, греют на газовом котле. Татьяна, одна из попутчиц, отправилась в хлев доить коров. Удой хороший — от восьми пеструшек вышло три ведра молока. Пили от души, кто сколько мог.

Ванную уступили женщинам, потом вымылись сами. Хохлы обнаружили на полке безопасную бритву, тщательно сбрили щетину и разом помолодели! Женщины принарядились - красавицы, не узнать! Смеху было, хоть по новой знакомься.

После сытного обеда потянуло на сон. Большой зал оставили за мужчинами, малый отвели дамам. Кроватей не хватило, но это нас не огорчило. С Михасем принесли в дом сена, бросили в угол, сверху прикрыли простыней. Блаженство, приятно спать!

Не заметили, как короткий зимний день кончился. Солнце укатило за горизонт, неяркий закат угас. Собрались в малой комна-

 

- 93 -

те. Женщины поднялись раньше и успели приготовить еду. За столом рассказывали, кто, откуда родом, как попал в Германию, где и на кого работал. Вдруг слышу, за окном немецкая речь, цепенею от ужаса. Припадаю к окну, в темноте успеваю разглядеть фрицев: в маскхалатах, с «шмайссерами» наперевес. Все шестеро направляются к нам, входят в дом и, увидев нас, спрашивают:

- Was ist Sie?

Объясняем: из лагеря. Приказывают занести сена и разостлать на полу. Устраиваясь на ночлег, отобрали у нас зал, указав на дамскую комнату: там ваше место. Молча уходим. До утра никто глаз не сомкнул, думали: будут уходить, расстреляют. Но нас не тронули, да мы и не услышали, как фрицы оставили дом. Тяжёлый груз свалился с плеч! Благодарим Бога, что помог выжить. Вчера ещё договаривались пожить здесь недельку, подкрепиться. Коровы давали нам молоко, мы животным сено - всё, как у людей. Но приход немцев обеспокоил: куда бегут, почему не тронули нас? Отчего охрана, покидая лагерь, не расстреляла узников? Вопросы, вопросы... Мы отрезаны от всего мира - волками живём в лесу, ничего не ведаем, ничего не знаем. Перед уходом присели на дорожку. Вдруг видим, по просёлочной дороге пара лошадок катит пушку. Орудийный расчёт составляет пять человек. Командир верхом на тонконогом рыжем дончаке. Деваться некуда, остаёмся во дворе. Приняли нас за поляков, но когда поздоровались, поняли, что мы - русские. Радость охватила меня. Кинулся помогать - распряг упряжку, коней отвёл в сарай, дал сена. Сержант поблагодарил и простодушно спросил:

— Как оказался здесь, земляк? Вижу, не солдат, так кто же? За меня ответил Василий:

— Рабы мы. Угнали на чужбину, вкалывали на буржуев...

— Ясно, - кивнул сержант. - Так одни всю ночь и провели в хуторе?

— Да нет. Как стемнело, нагрянули фашисты, в маскхалатах, при оружии. Нас, слава Богу, не тронули, - Василий перекрестился и затушил цигарку. - А как ушли, сами не заметили.

Артиллеристы забеспокоились. Сержант осторожно провёл ладонью по копне рыжих волос, по въевшейся в лоб повязке, с тревогой посмотрел в синеющий за просёлком лес:

— У того ельника тоже есть хутор, проехали мы его. Видели, как от вас в сторону леса бежали несколько человек. Нужно прочесать хутор. Сколько у вас мужчин?

— Пятеро.

— Маловато. С десяток бы...

Василий подсказал командиру, что хутор слева - его отсюда

 

- 94 -

хорошо видно - тоже занят лагерниками. Сержант приказал молодому артиллеристу скакать к ним, поднять мужчин и доставить сюда.

Женщины окружили бойцов вниманием и заботой - дали умыться, напоили молоком. От сержанта узнали, что Красная армия разгромила немцев под Варшавой, наши части перешли Вислу и двигаются в сторону Берлина. Много недобитых фашистов бродят по лесам, скрываются в хуторах.

— Наша задача: не дать уйти им, отобрать оружие.

У артиллеристов нашлось для нас трофейное оружие: несколько «шмайссеров» и две винтовки, патроны. Впервые в жизни держал в руках боевое оружие - походную винтовку. Солдат привёл девять лагерников, им вручили по автомату. Все прибывшие - из военнопленных, могут управляться с оружием. На прочёсывание повели сержант и солдат-артиллерист. Из нас образовали два отделения. При подходе к хутору развернулись цепью. Сержант наставлял:

— Если начнут пулять, залечь и открыть ответный огонь. Первое отделение стреляет, второе делает короткую перебежку метров на тридцать, залегает и тоже открывает огонь, а в это время бойцы первого делают бросок вперёд. Так попеременно и будем двигаться.

Оставалось не более двухсот метров, когда с высокого чердака жилого дома прозвучал одиночный выстрел, залегли. Сержант отдал команду:

— Стрелять прицельно по окошку.

Противник произвёл в нашу сторону ещё четыре выстрела, легко ранив одного из нас. По нему ударили плотным огнём, объект смолк. За тридцать метров от дома метнулся к сараю человек в камуфляжной форме. Часть бойцов ворвалась в дом, мы впятером окружили сарай. «Фриц, ком гир!» - приказал сержант. В проёме дверей выросла фигура офицера, он нехотя поднял вверх руки, заговорил на ломаном русском:

— Не я стрелять... Оружий не имею... — Василий грубо оттолкнул крепкого в теле чужака, вошёл сарай и вскоре вернулся с винтовкой. На шее и висках во вздувшихся венах стремительно колотился пульс:

— А это что? В навозе спрятал, гад, - и не раздумывая штыком распорол незнакомцу живот.

Офицер дёрнулся, поворачиваясь на бок, как птица на ночь, подвернул голову под плечо и мешком рухнул на порог, на наших глазах умер. Сержант проверил его карманы, вынул документы, прочитал и коротко сообщил:

— Эстонец, служил лейтенантом... Под Торунем разбит эстонс-

 

- 95 -

кий полк, воевавший на стороне немцев. Думаю, этот один из них.

Вернулись в хутор. Красавицы-хохлушки всю команду усадили за обеденный стол: «Заслужили, герои!» Обедали как большая дружная семья - шумно, весело. Вдруг в зал, где сидели, ворвалась птица и громко прокуковала. Василий успел выстрелить и сразил кукушку. Но каково же было наше удивление, когда поняли, что пташка выпорхнула из дверцы настенных часов и ни в чём перед нами не провинилась. И беззаботно, молодо смеялись. Стрелки показывали два часа по полудню. Засобирались в дорогу. Каждый получил по небольшому куску сала и по две горсти жареной пшеницы. Командир верхом на лошади проводил нас до окраины и передал на уже действующем КП (комендантском патруле) старшему лейтенанту. После короткого расспроса лейтенант вручил нам предписание явиться на сборный пункт города Цехотинок:

— Это не близко, пешком к ночи не добраться.

Он задержал военную машину и попросил шофёра подбросить команду до города. Окинув нас усталым взглядом, шофёр извинился:

— Не могу, у меня полный кузов раненых, есть и немецкие пленные.

Взял двоих - меня и Михаила, а наши друзья отправились другим попутным транспортом. Тепло попрощались с украинцами, пожелали каждому доброго пути и удачи. Уже далеко за полночь полуторка добралась до небольшой польской деревушки и дальше не двинулась. Шофёр, зная дорогу, объяснил:

— Вам осталось пройти километров десять. Дождитесь утра, а там с восходом солнца продолжите путь.

Сборный пункт польского городка с непонятным названием Цехотинок гудел, как муравейник. Туда-сюда сновали люди - военные и простые граждане. Ежечасно прибывали десятки, сотни человек. Минуя военный комиссариат, отыскали сборный пункт советских граждан, насильственно угнанных в Германию. Больных заключённых, только что освобождённых из лагерей, тут же клали в больницу для прохождения курса лечения. Особо тяжёлых отправляли на лечение в Россию. Таких набралось немало.

Нас зарегистрировали и определили на постой в двухэтажный особняк. Кормили хорошо, четыре раза в сутки, причём и первые, и вторые блюда - мясные. Врачи предупредили: «Кто ослаб, не ешьте много жирного, это опасно для здоровья».

Работала фильтрационная комиссия: на каждого зарегистрированного направлялись запросы по месту жительства. При получении подтверждения из соответствующих местных органов

 

- 96 -

решалась судьба: кому на фронт, кому домой, кому этапом в тюрьму. Так сказать, всем сестрам по серьгам! Прошли через это чистилище и мы с братом. Судя по тому, что офицеры СМЕРШа не пригласили нас на заключительную беседу, поняли - ответ пришёл положительный.

Девушек, не достигших возраста зрелости, отправляли в Советский Союз. Судьба других решалась по-разному: одни получали направление на ударные стройки пятилеток, других ждали на крупных промышленных предприятиях Урала и Сибири, а тех, кто подозревался в предательстве, под конвоем отправляли в ГУЛАГ с указанием срока. Этими «ударными» стройками командовало ведомство Лаврентия Берия.

Большие сложности возникли у тех, кто прошёл немецкий плен. В памяти всплыла недавняя встреча с майором-власовцем, понял, что говорил он правду, а мы ему не верили. Многих определили в штрафные батальоны, где узники кровью должны были смыть позор и только после ранения могли продолжить службу в действующей армии. Но если находился лагерный свидетель, утверждавший, что слышал, как узник выказывал недовольство советской властью, несчастного передавали в лапы военного трибунала. В тюрьме один осуждённый лейтенант пересказал свой приговор:

 

«Военный Трибунал признал виновным лейтенанта Коптева Илью Марковича в совершении преступления, предусмотренного статьёй 58-16 УК РСФСР,

и приговорил подвергнуть Коптева И.М. лишению свободы с отбыванием наказания в исправительно-трудовых лагерях сроком на десять лет с поражением в правах по пунктам а, б, в ст. 31 УК РСФСР сроком на три года с конфискацией имущества.

Приговор кассационному обжалованию не подлежит.

Председательствующий...

Члены……………….. »

 

Председательствующий пригласил Коптева расписаться в том, что ему предъявлено решение военного трибунала. Бывший техник-лейтенант поставил под судебным приговором свою подпись и был отправлен в лагерь, но уже в сталинский.

28 января решилась и моя судьба. В этот день я прошёл медицинский осмотр. Жалоб на здоровье не было, но врач, прослушав, простукав, прощупав всего меня от головы до ног, заключил: «Рановато». Что означало для меня слово «рановато», так и не понял.

А через неделю снова предстал в одежде Адама перед врачом, вернее, перед целой группой врачей. Одни, оценивая зубы, заглядывали в мой рот, другие в уши, третьи прослушивали грудную клетку, молоточком стукали по колену, щупали мышцы рук.

 

- 97 -

Я становился спиной к медицинской комиссии и кончиками пальцев старался достать пальцы ног. «В норме, - заключила женщина-военврач. - Занести в первый список». Видно, молодость взяла своё, при хорошем питании и уходе я чувствовал себя вполне здоровым. В первый список попал и двоюродный брат Миша.

6 февраля 1945 года построили новобранцев у административного здания сборного пункта. Капитан, прибывший с передовой, сформировал из нас батальон. К вечеру узнал, что зачислен в состав 47-й армии 185-й стрелковой дивизии 1319-го стрелкового полка второго стрелкового батальона. Вот какое длинное название! С этого часа стал полноправным гражданином Советского Союза и пополнил ряды Советской Армии, полный желания продолжить борьбу с фашистским агрессором.

Нам выдали армейскую одежду, правда, не весь комплект. Я получил кирзовые ботинки, к ним обмотки, шутливо прозванные портянками маршала Тимошенко, вместо шапки-ушанки - белый подшлемник и латанную-перелатанную шинель. Её набросил поверх гражданской одежды. Больше на мою долю ничего не досталось. Вооружили винтовкой-трёхлинейкой со штыком, но без патронов - мол, достанешь в бою.

Утром построили поротно, зачитали текст военной присяги и мы, повторяя за старшиной произнесённые им слова, приняли её. С пламенной речью перед нами выступил тот самый капитан, формировавший батальон. Молоденький, ни разу не брившийся солдат задал ему вопрос:

— А стрелять нас научат?

— Сержант, покажите новобранцу, как заряжается винтовка. Остальному научится в ходе боя, - без юмора, вполне серьёзно сказал комбат и добавил: - Запомните главное: ежели пуля просвистит, не кланяйтесь - эта не ваша, а которая ваша - всё равно не услышите.

Ездовой подвёз на повозке вещмешки и продовольствие. Сухой паёк рассчитан на два дня, его тут же раздали. Прозвучала команда. «Строится поротно!» Командир остался нами недоволен, а старшина обозвал стадом баранов. На плацу появилась пёстрая толпа женщин. Комбат, поговорив о чём-то с ними, построил рядом. Из немецкого лагеря женщин освободили бойцы Красной армии, и многие пожелали служить под её знамёнами.

Двинулись с песней. С небольшим интервалом от нас шёл женский взвод. Когда барышни запели, по рядам прокатился смешок: «Посмотрим, что запоют, когда немец стрелять начнёт».

Через пять километров марша зачастил мелкий дождь, пение прервалось, ряды смешались и скорее походили на толпу колхозников, бредущих после трудного дня домой, нежели на сол-

 

- 98 -

датский строй. Свернули на просёлочную дорогу, ботинки, чмокая, вязли в грязи. Стало трудно идти. В мелкой деревушке, встретившейся на пути, объявили привал. Женщины разбежались по дворам - попить водичку, справить нужду. Им в пример поставили нас: учитесь - выделили группу, вёдрами принесли из тех же домашних колодцев воду, пили из алюминиевых кружек.

Умяв сухие пайки, снова двинулись вперёд. Но какая дорога без приключений? Батальон скоро настигли тракторы-тягачи, наши, советские - Челябинского тракторного завода. Десять мощных «ЧТЗ» тянули пушки, таких больших раньше не видел. Солдаты, потехи ради, цеплялись за стволы, вскакивали на лафеты и проезжали какое-то расстояние. Дурной пример заразителен. Барышни последовали их примеру. Одна из них, рыженькая, больше похожая на Гавроша, взобралась на дуло и в таком положении прокатила мимо батальона. Спрыгнула неловко, подломив ступню, угодила под гусеницы следом идущей машины. Колонну остановили, под густой мат трактористов вытащили раздавленное девичье тело, уложили на обочине. Тягачи покатили пушки дальше, словно ничего и не произошло - война спишет и этот досадный случай. Боевые подруги ревели, не могли простить водителю тягача его бесшабашность. Особенно убивалась по погибшей сестра. Родом были из Риги, их как евреек немцы арестовали и заключили в концлагерь. И вот такая судьба. Уже несколько раз протяжно звучала команда: «Батальон! Шагом марш!», но нас она как бы не касалась. С изумлением следил я за действиями лейтенанта Медведева, тоже лагерника. Ротный, скрипя зубами, смачно выругался: «Япона мать...», рванул из кобуры пистолет, выстрелил в воздух. Рёв стих, колонна начала шевелиться и, словно кнут по земле, змеёй потянулась вперёд. Погибшую прикопали в двух шагах от обочины, похоронная команда на первом перекрёстке догнала колонну и продолжила путь.

Холодный рассвет предсказывал ясную погоду. Низкие чёрные облака пенились и устремлялись на запад. Думал: «Вот солнце всходит на востоке, в милой и далекой от меня России и катит на запад, давая жизнь другим народам. Справедливо ли, когда оно равно оделяет теплом и светом и русского и немца, повергнувшего мир в темень?» Сырая шинель не грела, промок, кажется, до последней нитки. А идти надо. За минувший день прошагали полсотни вёрст, а цели не достигли. Только к вечеру второго дня подобрались к городу Торунь, занятому немцами. Наши войска оставили для его блокады и разгрома небольшие силы, танковые, и продолжили путь к Одеру, в направлении Шнейдемюля. Мы нагнали одно из подразделений 47-й армии и впервые получили из походной кухни горячую пищу.

 

- 99 -

Войска 1-го Белорусского фронта очищали от противника правый берег Одера и вели бои за захват плацдармов на левом берегу, называемом Кюстринским. 1-й Украинский фронт закреплялся на плацдармах в районе Бреслау. Два корпуса 3-й гвардейской танковой армии генерала Рыбалко достигли к этому времени Бунцлау - того самого местечка, где похоронено сердце Кутузова. Выходом на Одер и захватом плацдармов наши войска завершили Висло-Одерскую операцию, одну из крупнейших операций Второй мировой войны. Не могу удержаться, чтобы не привести сводку Совинформбюро: «В ходе операции было разгромлено 25 и уничтожено 35 немецко-фашистских дивизий. Только в плен взято более 147 тысяч фашистских солдат и офицеров, захвачено около 14 тысяч орудий и миномётов, до полутора тысяч танков и штурмовых орудий и много другого вооружения».

Висло-Одерская операция имела огромный размах: она развернулась в полосе более пятисот километров. Всего 23 дня понадобилось советским войскам, чтобы продвинуться в глубину до пятисот километров. Эта операция была важным звеном в решении такой военно-политической задачи, как оказание военной помощи американо-английским войскам. Двадцать пять раз Москва салютовала войскам в честь знаменательных побед.

Грандиозное наступление между Вислой и Одером не могло не вызвать признательности союзников. Премьер-министр Великобритании в послании Сталину писал: «Мы восхищены вашими славными победами над общим врагом и мощными силами, которые вы поставили против него. Примите нашу самую горячую благодарность и поздравления по случаю исторических подвигов». В борьбе за Восточную Пруссию ставилась задача навсегда ликвидировать этот извечный центр милитаризма, базу фашистской агрессии. И она была выполнена.

Наш стрелковый полк в этих боях сильно потрепало, второй батальон существовал формально, надо было на две трети пополнить его прибывшими новобранцами. Я оказался в пехоте, Миша в этом же батальоне - связистом. Моим прямым командиром стал лейтенант Дубинич. Комвзвода выдал нам котелки, фляжки, ложки, насыпал в вещмешки по две-три горсти патронов и по пять пустых обойм. Получили первое задание: прочесать тылы и выявить мелкие группы недобитых фашистов. При подходе к роще Дубинич развернул взвод цепью. На поле валялось брошенное оружие, боеприпасы - всё говорило о том, что тут недавно гремел бой. Поднял шапку-ушанку. Чья? Какая разница, пришлась в самый раз. Подшлемник сослужил свою службу, и его я выбросил. В роще, к счастью, фрицев не оказалось - гуляла метель.

Полк сменил воинскую часть, четыре дня державшую в коль-

 

- 100 -

це город Шнейдемюль. Собрав остатки сил, фашисты колонной во весь рост пошли на нас в атаку. Участок небольшой - пятьсот метров в ширину и двести в глубину, а получалось, как в фильме «Чапаев», тогда белые поднялись в психическую атаку. Шквальный огонь не давал поднять головы. Неся потери, немцы прорвали кольцо блокады и мелкими группами рассыпались по полю - бежали к своим на запад. Нашу дивизию переключили на преследование врага. Триста фашистов были пленены за два дня. Город взяли без боя.

185-я стрелковая дивизия устремилась к Берлину. Шли не фронтом - шоссейными дорогами. Сильное сопротивление встретили в Пиритце. Дрались за каждую улицу, за каждый дом. К концу февраля город был в наших руках, неприступной оставалась крепость. Попытались сходу взять её ворота, но встретили шквальный огонь и отступили. В этом бою осколком гранаты меня ранило в бедро. От госпиталя отказался, остался на передовой. Тогда же убило второго номера пулемёта, и меня определили на его место. Первым номером оказался земляк из-под Гомеля, поняли друг друга с полуслова. Наше отделение заняло кирпичный сарай, как раз напротив крепостных ворот. Через крохотное оконце земляк вёл наблюдение за крепостью. При появлении фрицев в проёме разбитых ворот нажимал на гашетку, заставляя фрицев карасями вертеться на раскалённой сковороде. Немцы засекли нашу точку, автоматчик дал длинную очередь, пуля ударила в железную раму и, срикошетив, впилась в пулемётный диск. Пулемёт подбросило, солдат не смог удержать ручки и в шоке свалился на пол. Диск заклинило, пришлось его сменить. За пулемёт сел я и четыре дня прикрывал сапёров, за это время они проделали несколько проходов в крепостной стене. В конце дня меня навестил Миша - узнал, что я ранен. Больше часа делились новостями.

При поддержке авиации и артиллерии к утру 3 марта наш полк полностью овладел городом, крепость сдалась. Всем взводом ходили смотреть средневековое укрепление, уж больно дорого оно нам досталась.

Во взводе радость - командование придало нам две самоходные артиллерийские установки. Передовым отрядом ушли с ними на запад - туда, куда бежали фашисты. Стреляли слева и справа. Мы так спешили, что оторвались от своих. Остановились, не сходя с трассы. Было около десяти часов вечера. Тьма такая, что за десять шагов человека не разглядеть. В небе вспыхнула ракета, и вмиг все мы оказались уязвимыми. Застрочили пулемёты, посылая в нашу сторону трассирующие пули. С дороги нас как ветром сдуло. Я скатился в кювет и стал окапываться.

 

- 101 -

Положил перед собой на холмик свежей земли кассету с дисками. Первая пуля застряла в земле, вторая, чиркнув, прошла меж рёбер и остановилась у самого сердца. Кликнул санитара, он сделал перевязку и заставил ползти в сторону санитарной повозки. Захватив карабин, работая локтями, прополз метров двести и в небольшой впадине натолкнулся на связистов. Спросил, где Миша Шалай, брат мой. Махнули рукой в сторону трассы: ушёл на линию искать обрыв. Кучер словно ждал меня. В кузове маялись трое тяжелораненых бойцов, нашёл место и для меня. Выбрались на шоссейку, её час назад отвоевал взвод Дубинича. Назад в Пиритц вернулись за полночь, кучер не знал, куда ехать, сказал: «Подождём до утра». Я отправился самостоятельно искать медсанбат. Побродив по ночным улицам и не встретив живой души, забрёл в многоэтажный дом. Двери квартиры распахнуты, внутри - никого, видать, хозяева сбежали вслед за отступающими частями. Наткнулся на постель и, не раздеваясь, нырнул под одеяло. Спрятав под подушку карабин, уснул мгновенно.

Проснулся оттого, что кто-то, сдёрнув одеяло, толкнул в плечо. От боли вскрикнул. Передо мной стоят три красноармейца, спрашивают: «Почему здесь да ещё с оружием?» Объясняю, мол, раненый, ищу медсанбат или госпиталь. Они уходят. Меня знобит. Выхожу на улицу, вижу: дом, где ночевал, горит. Кто знает, если б не солдаты, остался бы жив? Решил, что, заметая следы, дом подожгли мародёры, много их бродит по дорогам войны.

В конце квартала офицеры, сидя на ящике от патронов, завтракают. Дойти до них не успеваю. Оставили после себя хлеб и распечатанную банку тушенки - как нельзя кстати, кишки к спине прилипают. Благодарю отцов-командиров, съедаю всё и продолжаю поиск. Едва вышел на соседнюю улицу, как увидел дом с развевающимся над крыльцом белым полотнищем -Красный Крест. Переступаю порог, по требованию предъявляю красноармейскую книжку. Ведут к хирургу. Он предлагает снять бельё, бегло осматривает и распоряжается готовить к операции. Оказывается, этот особняк занял медсанбат нашей 185-й стрелковой дивизии. После санобработки попадаю на рентген. Хирург глянул на экран и, не раздумывая, отдал команду: «На стол!» Операцию делали под местным наркозом. Ощутил только первый укол, дальше всё поплыло перед глазами. Сквозь пелену и дрёму до меня доносился слабый голос медсестры, спрашивала, откуда родом, давно ли из дому, кто ждёт... Понимал - отвлекает, заговаривает зубы.

— Ну что ж, боец, родился ты в рубашке. Значит, жить долго будешь, - майор-хирург опустил в мою бледную ладонь пулю. -

 

- 102 -

А вот осколок в правом бедре пусть подождёт. Выздоровеешь, там посмотрим, что делать — ведёт себя спокойно, с операцией можно не спешить.

В медсанбате не оставили, ещё с одним прооперированным отправили в полевой госпиталь, он размещался в соседней с городом деревне Штафельда. Квартировал в ней и эвакогоспиталь. Нашим учреждением руководила капитан медицинской службы Кузнецова.

Кроватей не хватало. Санитары наносили в зал соломы, покрыли простынями - чем не постель? Про себя отметил: она даже лучше матраса.

Наутро прямо с фронта доставили старшего сержанта. У него контузия - всё понимает, а не разговаривает, мычит только. Чего ни делали, какие эксперименты ни проводили - результат нулевой. Пошли на хитрость. Лечащий врач налил полный стакан спирта, протянул ему и приказал: «Пей!» Больной качает головой, отказывается. Врач настаивает. Сержант выпивает и засыпает мертвецким сном. Врач отводит в сторонку его соседа, договаривается:

— Как проснётся, влепи верзиле пощёчину.

— А он мне сдачи не даст?

— Стерпишь, солдат ты бывалый. И не со зла бьёшь, ради эксперимента. Попросишь потом прощения. А мы объясним ему: эксперимент, мол... Не дурак, поймёт.

Как только больной разлепил глаза, подтянул под себя ноги, пытаясь встать, ему и отвесил сосед пощёчину по полной. От ярости сержант бросился на обидчика:

— Да я из тебя котлету сделаю!

Но бойцы преградили дорогу. И тут только контуженный понял, что заговорил, болезнь отступила. Счастливый, отправился в ординаторскую к лечащему врачу - благодарить за эксперимент. На четвёртый день сержанта выписали, уехал на фронт добивать фрицев.

Запомнился и второй случай. Неподалёку от госпиталя располагался аэродром. Прошёл слух, что командует эскадрильей Покрышкин. Тот самый, имя которого наводило страх на фашистов: «В небе - Покрышкин!» Как куры, разлетались фрицы в разные стороны. Немецкие лётчики знали - без победы русский ас не возвращается. Под стать командиру и его соколы. Бегал женский персонал госпиталя к ним в клуб на танцы. С изумлением увидел однажды, как к зданию подкатывает «кукурузник». На землю спрыгнул бравый лётчик - и сразу к медсестрам. Одна из них не растерялась, преподнесла цветы. Её он и увёл с собой. Опомнились, когда крылатая машина взмыла в небо. «Ох, и дос-

 

- 103 -

танется Лизке! Самовольно покинула госпиталь, - переживали подруги. - Как бы трибуналу не передали». Говорили об этом два дня, пока не вернул её красавец-лётчик начальнице госпиталя.

— Счастливая Лиза! Такого парня в плен взяла! - радовались за подругу медсестры.

Главный врач не наказала сотрудницу - то ли Покрышкина уважала, то ли женское сердце подсказало - любовь это, поняла и простила.

Из выздоравливающих организовали группу мастеровых - портных, сапожников, плотников, слесарей, электриков. Жизнь пошла веселей. За работой боль стихала, время летело быстрее. Сохранилась фотография, запечатлевшая портных - я на втором плане, впереди заведующий, мой земляк из местечка Старые Дороги и медсестра Лена.

До меня дошла печальная весть: в ту ночь, когда ранило, разрывная пуля сразила брата Михаила. Моего Мишу, Михасика... Ушёл искать обрыв провода и не вернулся. Умер от потери крови. Мы так были похожи, что нас принимали за близнецов. Было ему, как и мне, девятнадцать. И тяготы плена переносили вместе, и служили в одном батальоне, а вот судьба на крутом повороте распорядилась по-своему, разделила. Навсегда. Прощай, брат!..

Пока лечился, 185-я стрелковая дивизия форсировала Одер и, обойдя Берлин, овладела Потсдамом. Здесь и решилась судьба полковника Андрея Захаровича Верина, командира дивизии, где я служил. Маршал ПК. Жуков, подбирая штат для работы в советской военной администрации, назначил Верина на должность начальника гарнизона с исполнением обязанностей военного коменданта Потсдама.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru