На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Вагон номер 23 ::: Прядилов А.Н. - Записки контрреволюционера ::: Прядилов Алексей Н. ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Прядилов Алексей Н.

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Прядилов А. Н. Записки контрреволюционера. - М. : Б.и., 1999. - 151 с. : портр.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 47 -

ВАГОН НОМЕР 23

(путевые заметки)

- Налево! По одному! Бегом!

Эту команду мы слышали каждое утро и каждый вечер во время следования этапа в новый лагерь.

"Этап, этап, этап...", - стучат колеса по железнодорожному пути. "Этапы большого пути" - емкое понятие, рожденное нашей эпохой. Это слово рождает и страх, и надежду. Страх, потому что неизвестно, куда тебя отправляют, можешь загреметь в места, о которых ходят легенды:

Воркута, Караганда, Норильск, Тайшет и т.д. или в другие неизвестные места, где можно протянуть ноги ("дать дуба") и получить в подарок "деревянный бушлат". Деревянный бушлат - черный юмор, романтиче­ское преувеличение: на нашего брата, отдавшего богу душу, пиломате­риал не расходуют. Но самое страшное место, опять-таки по легендам, -Колыма - край света с лютыми морозами, с цингой, с произволом времен работорговли, с лагерными историями о знаменитом наместнике этого края Гаранине, который расстреливал без суда и следствия по номерам, т.е. каждого десятого или пятого, или четного, или нечетного, с гегемо­нией урок или сук. Много врагов у заключенного: мороз, потому что одежда на "рыбьем меху" не согревает истощенное тело; голод, когда кормят скудно и всякими отбросами вроде мороженых и гнилых овощей или тухлой селедкой; болезни, из которых самые доступные - дистро­фия, дизентерия, цинга; надзиратели, которые могут карать или мило­вать; нарядчики, которые подбираются из уголовников и беспощадны при исполнении своих функций; конвой с собаками, натренированными на двуногого зверя; работа, высасывающая последние жизненные соки, и вши. Трудно сказать, который из врагов лучше, - вроде бы вошь: у нее нет злого умысла, а только борьба за свое существование за счет твоей крови. Было бы ее много - не грех и поделиться, но когда полчища этих зверюг размножаются на твоем истасканном по нарам теле, а кровь уже сосали до них, начинаешь думать, что надзиратели лучше, потому что общение с ними не круглосуточное, и не все они изверги, попадаются и вполне нормальные люди. Это мысли мрачные. Где бы ты не находился, человеческая фантазия может придумать обстоятельства более жуткие, но эта же фантазия может родить вместо страха надежду на путешест­вие со счастливым концом, как в сказках нашего детства. Существуют же лагеря со справедливым начальством, с работой в помещении, когда не страшны ни морозы, ни непогода, с питанием из доброкачественных продуктов, с наличием медицинской помощи, с доброй баней и санобра­боткой ("вошебойкой"). Поэтому всякий этап сопровождается страхом или надеждой - в зависимости от твоего психологического настроя, от

 

- 48 -

общества тебе подобных, с которым ты путешествуешь, от условий тво­его пребывания в местах, которые ты покинул.

... Все перебегают налево. Конвоиры вдвоем являются в вагон для поверки, т.е. для пересчета заключенных, с деревянными колотушками на длинной ручке сантиметров 70-80. Третий конвоир стоит внизу у ва­гона. Поверка - веселая работа: зазевавшихся угощают по хребту коло­тушкой, но все знают эти шутки и поэтому бегут, как на стометровке. У конвоиров тоже реакция неплохая и некоторым нерасторопным все же достается. Таковы условия игры.

Когда все оказываются в задней части вагона по ходу поезда, разда­ется новая команда:

- Всем направо! По одному! Бегом! Под нары!

Начинается пересчет. Лишь бы сошлось, а то будут гонять туда и об­ратно до посинения. Хорошо, что у нас всеобщее образование, особая благодарность упражнениям в беглом счете.

Команда выполняется беспрекословно и быстро. Только Иван ходит с чувством собственного достоинства. Конвоиры его не трогают, не уни­жают. Иван - "вор в законе", неформальный лидер, которому подчиня­ются все, в том числе и староста. Староста назначен конвоем из "мужи­ков" и отвечает за порядок в вагоне и за все отклонения от этого поряд­ка. У него есть обязанности. У Ивана обязанностей нет, но в случае ка­кого-либо ЧП, его тоже призовут к ответу, как главного идеолога, как короля бесправного общества, оказавшегося в одном вагоне с подданны­ми. Второй по рангу - Васька, что-то вроде вице-короля, тоже "вор в за­коне", но, очевидно, менее именитый. У них есть свита из нескольких уголовников и две "шестерки" из мелких воришек: Петька Шуруп и Митька Хмырь на правах личного обслуживающего персонала, т.е. слуг, но для остальной массы, для мужиков, они тоже вышестоящие, но самые противные. Как говорится: до бога высоко, до царя далеко, а Шуруп и Хмырь все время шныряют по вагону, наблюдают настроения и пресека­ют самодеятельность.

Во время этапа никаких у тебя обязанностей. Вернее, одна есть: не сбежать. Лежи себе на нарах или под ними и пережевывай, что дадут. Главное - не замерзнуть, декабрь все-таки, но в вагоне есть железная печка, а вечером приносят ведро угля. Самая веселая минута, когда за­гудит печка и около нее можно погреться: на полу и по углам всегда хо­лодно. Питание - двухразовое: утром после поверки - горбушка (пайка) и кипяток, а вечером после поверки - каша и кипяток. Мужики говорят, что с таким харчем ехать можно, и чем дальше, тем лучше: срок идет. Была бы кругосветная железная дорога, катали бы по ней до окончания срока, а срок выйдет, высаживали бы где-нибудь в Европе или в Амери­ке, нехай даже в Австралии - там тоже на кусок хлеба заработать мож­но.

Такое настроение возникало на нарах, потому что многие знали или слышали, что этапное довольствие выдается сухим пайком по норме:

 

- 49 -

хлеб - 700 гр., сахар - 15 гр., рыба - 167 гр., то есть давали пайку, селедку и один или два раза в день кипяток. На этом рационе долго не протянешь. Горячая пища для этапника - подарок.

Утро" пайки раздает староста, вечером кашу - шестерки. Здесь свой ритуал: сначала накладывают кашу в миски Ивану и Ваське, всей камарилье, старосте и себе, потом всем мужикам. Ивану и Ваське накладывают по полной миске, всей свите и старосте - по два черпака, остальным - по одному. Никто не ропщет: у кого сила - у того и привилегии. Такой порядок установлен с согласия или, скорее, по воле Ивана пайки раздавать шестеркам он не позволил, узаконив, таким образом, что это довольствие неприкосновенно. Мужики говорят: "Есть же порядочные воры". Это об Иване.

Привилегий в этапном вагоне не так уж много: лишний черпак каши лучшее место на нарах. Иван, Васька, вся свита и староста расположились на верхних нарах в головной части вагона, остальные на свободных местах и под нарами.

Группы по вагонам комплектовали на пересылке (Красная Пресни), потом колонну из нескольких групп приводили к составу из пульмановских вагонов и загружали в них, сверяя по формулярам: фамилия, имя, отчество, год рождения, статья, срок.

В разноликой серой массе заключенных 23-го вагона выделялся один: высокий, стройный мужчина лет тридцати пяти, с тонкими, правильными чертами лица, одет он был в полупальто, меховую шапку, сапоги. Про него нельзя было сказать: мужик. Его глаза говорили, что их владелец не лыком щит и обстоятельства его не смяли, движения были не суетливы, замечания его выслушивались с почтением. Все очень быстро узнали, что зовут его Иваном и что он "вор в законе". Вокруг него как-то сразу сплотилась группа уголовников, способная узурпировать власть -законы У них свои, дисциплина железная. Малочисленная ячейка человеческого общества расслоилась: воры заняли свое место, остальные - свое.

Обычно через некоторое время после того, как задвигается дверь ва­гона, воры начинают осмотр личных вещей и реквизицию всего более или менее добротного; в тюрьме осматривается и обыскивается каждый вновь появившийся в камере. Приемы реквизиции имеют вариации: либо забирают без комментариев (в. случае сопротивления можно получить по роже), либо заявляют: "давай махнем!", т.е. тебе выдаю замену, варианты разнообразные. Один мужик ходил в вызывающего вида кубанке, которая, очевидно, попала сюда вместе с танцором из ансамбля песни и пляски. С танцора ее, конечно, сняли, а потом с наступлением холодов махнули ее на меховую ушанку, и ходил мужик в заплатанной телогрейке, в рваных брюках, но в кубанке с красным верхом и получил кличку "красюк".

Было странно: ехали сутки, вторые, третьи, а в вагоне все было тихо, и мужиков не терроризировали.

 

- 50 -

На четвертые сутки устоявшееся течение этапной жизни было не­сколько нарушено по вине шестерок во время ужина. Кашу раздавал Шуруп, он стоял с черпаком и после того, как миски на верхние нары были поданы, весело провозгласил: "Подходи, дармоеды!" Это мужи­кам. Сказано было беззлобно, но чтобы все чувствовали, кто благоде­тель. Случилось так, что Шуруп просчитался и последнему нечего было выскребать. Перед ним с пустой миской стоял худой парень лет восем­надцати и смотрел на Шурупа большими голубыми виноватыми глаза­ми. Шурупу было бы легче объяснить, кто есть кто, если бы парень стал "качать права", т.е. возмущаться, но он молчал. В вагоне повисла мер­зкая тишина, все притихли, перестали стучать ложками по мискам, ждали, что будет.

- Что гляделки таращишь? -не выдержал Шуруп, его крик был как взрыв, - Не видишь, что раздача закончена? Завтра пройдешь первый. Вали отсюда!

Парень опустил миску и тихо пошел к задним нарам.

- Здесь тебе не санчасть! Не у мамани! Будешь хлебало раззевать, дуба врежешь на первой командировке, - изрекал Шуруп. Все молчали. Иван поднялся и сел на нары, свесив ноги.

- Пацан, подойди сюда.

Парень неторопливо и молча подошел к Ивану. В глазах у него не было ни испуга, ни злости, - он смотрел прямо, но отрешенно.

- Шуруп, дай-ка свою миску.

Шуруп нехотя протянул Ивану свою миску, наполненную кашей.

- Возьми, пацан, - сказал Иван и в голосе его было что-то домашнее, человеческое.

Парень молчал и не двигался.

- Я два раза не повторяю, - в этой фразе зазвенел металл. - Если ка­кая-нибудь падла тронет пацана, разговор будет со мной, - это он уже Шурупу и всей своре.

Парень взял миску и пошел на свое место.

В вагоне все облегченно вздохнули: справедливость восторжествова­ла. Хорошо, что парень не упрямился, а то Иван надел бы ему миску с кашей на голову.

- Нам повезло, что эту шайку держит в руках Иван, - переговарива­лись мужики, - у Ивана, видать, совесть есть. Вот Васька - тот зверь, по­смотри на его харю: он бы и без пайки оставил.

Они были правы: Васька промолчал, но неодобрительно усмехнулся, когда Иван вмешался в конфликт. В Ваське чувствовалась агрессив­ность, то ли от ощущения неполноты власти, то ли это свойство было на уровне наследственности. Васька был среднего роста, коренаст, кря­жист, с длинными руками, лицо круглое, широкоскулое, губы толстые, глаза маленькие и злые, нос крупный, лоб низкий, уши большие и неоп­рятные. Разговаривал он в основном матом, словарный запас у него был

 

- 51 -

довольно примитивный, преимущественно - жаргонный, речь раздра­женная и резкая. Этот на мокрое дело, не моргнув глазом, пойдет. Если Ивана по внешности можно было принять за работника интеллектуаль­ного труда, то Васькина внешность не оставляла никаких сомнений - ну даже ни малейших - что перед тобой бандюга.

В долгие дни и вечера под стук колес мужики толковали на разные темы: о доме, о семье, но больше о тюрьмах и лагерях. Особый интерес проявляли все к рассказам о лагерной жизни. О воле - это так, воспоми­нания, а лагерная жизнь - это завтра, это будущее, это - жизнь или смерть. Побывавшие в лагерях говорили, что нужно устроиться в обслу­гу или на какую-нибудь блатную работу, где можно кантоваться: на об­щих работах долго не протянешь, особенно, если жрать будет нечего. На пятые сутки кто-то услышал в разговоре конвоя упоминание о Кургане. Гадали: что за город? Знающие сказали: "Это, мужики, Сибирь". Стали вспоминать, что может быть впереди. Вариантов было много: Искитим, Канск, Кузбасс, Тайшет. Минусинск, а может быть и Колыма. А дальше перебирали варианты трудовой деятельности: лесоповал, известковый карьер, железная дорога, шахта, а может быть золотой прииск или руд­ник. Куда ни плюнь, везде загнуться можно.

Были разговоры и об Иване. По профессии он был домушником, ра­ботал по квартирам высокопоставленных деятелей. Попался он на квар­тире какого-то видного генерала. Работал, вроде, чисто, подъехал к дому на студебеккере, он - как главный - в форме капитана с солдатами, с та­кими же, конечно, как и сам. Дело было средь белого дня на глазах у со­седей. "За ратные подвиги генералу особняк дали", - проинформировал он соседей. Квартиру очистили, расчет был неплохой, исполнение тоже не подкачало, но, видимо, высоко замахнулись: замели всех. Многие жалеют, что талант пропадает.

Вообще можно сказать, что Иван из воровской интеллигенции либерального толка.

Едет с нами в вагоне мелкий мужичок по кличке "артиллерист", ти­хий и безобидный. Мужики при хорошем расположении над ним подшу­чивают, просят в который раз рассказать, за что ему срок припаяли. Он на них не обижается, но сначала отнекивается:

- Чего говорить? Посадили и сижу.

- Нет, Петрович, ты расскажи, уж больно замечательная история с тобой приключилась.

- Глупость одна, чего уж там.

- Не прибедняйся; глупость. Переполоху-то сколько наделал.

- Это точно, переполох был.

- А начальство твое не упекли за тебя?

- Не знаю. Вроде бы, нет. По делу я один.

- Разжаловать могли.

- Это уж, как водится.

 

- 52 -

- Как же все было, Петрович?

- Сидим, значит, в казарме, беседуем о том, о сем, а тут - салют:

Харьков наши взяли, двадцать четыре выстрела. А у меня живот дует:

горохом в ужин кормили. Ребята залпы считают. Салют кончился, а я воздух и выпустил: это, говорю, двадцать пятый. Сержант, конечно, в особый отдел доложил. Взяли меня. Вот и вся история.

- Следователь-то что сказал?

- Теперь, говорит, тебе полная свобода: десять лет воняй как хочешь - хоть громко, хоть втихую.

- Ну, Петрович! Ну, артиллерист! А за что десять лет? Статью-то какую дали?

- За антисоветскую агитацию.

- Ты, Петрович, береги задницу, уж больно она у тебя красноречи­вая. И агитатор тебе и пропагандист. Ты бы ее петь научил, басом, в на­родные артисты бы взяли.

- Чего ее беречь? За нее, паскуду, и сижу.

Мужики довольны, позабавил их Петрович. Завтра опять приставать к нему будут.

Как-то Иван подозвал к себе тихого парня, которому каши не доста­лось:

- Пацан, говорят, что ты из духовенства. Шестерки собирали агентурные сведения обо всех.

- Не совсем точно, но можно считать, что это так.

- Вот видишь, мы с тобой, вроде, разной веры, а находимся в одном свинарнике.

- На все воля Божья.

- Твой бог здесь чего-то поднапутал. Понятно - я, за грехи свои, а ты-то за что страдаешь, слуга божий?

- Не только за свои грехи страдать нужно. Христос за грехи челове­ческие страдал.

- Это мне не совсем понятно, чтобы кто-то пакостил, а я бы за него страдал. Получается без вины виноватый. Это я отвергаю. Грех - это удовольствие, за свое удовольствие и пострадать не так обидно. Ты мне заповеди христианские расскажи. Просвети темноту.

- Главные заповеди: "Не убивай"...

- Это известно, я не сторонник убийства. Но иногда обстоятельства вынуждают, в целях самообороны - никуда не денешься. Все понятно, давай дальше.

- "Не кради".

- Это не для меня, соблюдать эту заповедь работа не позволяет. У нас есть другая заповедь: "От многого взять немножко - это не воровст­во, а дележка". Грабить награбленное - воровство ли это? Здесь мне все ясно. Тут мы с Христом не договоримся. Давай дальше.

- "Не прелюбодействуй".

 

- 53 -

- По женской части, надо понимать. Если бы насчет насилия, я бы понял. А по взаимному согласию какой же это грех? Тут чистая приро­да, куда от нее денешься. Здесь вопрос спорный. Я убежден, что человек создан для радостей, издеваться над своей плотью зачем? Страдания и лишения - кому они нужны?

- От одних радостей человек впадает в безумие, разум и нравствен­ность развиваются и совершенствуются в страдании.

-                Ну, ты даешь, пацан. Ты что считаешь, что в этом гадюшнике мы совершенствуемся и развиваемся? Здесь грязь и зловоние.

- Не плоть, а дух совершенствуется.

- Это ты кончай, здесь озвереть можно. Посмотрю я на тебя, когда ты через десять лет закончишь срок совершенствования, если выжи­вешь. Еще заповеди есть?

- "Почитай отца своего и мать свою".

- Хорошая заповедь. У матерей своих мы крови пьем немало. Есть конечно, и такие лахудры, что Христос твой проголосовал бы за их изо­ляцию со строгим режимом. Но эти не в счет.

- Христос милостив. В каждом человеке, как бы он низко не пал, есть зерна раскаяния, найти их надо и возродить его к праведной жизни.

- Привезут тебя в лагерь, пока ты там зерна искать будешь, из тебя скорее обезьяну сделают. В тюрьме был, на пересылке был, а все еще ви­таешь. Давай следующую.

- "Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего".

- Справедливо. Лжесвидетелей и стукачей надо резать. Хоть это и против первой заповеди, но этих гадов надо решать без всякой пощады. Христос говорит, чего не надо делать, а что с этими суками делать он сказал?

- Зло нельзя искоренить насилием. Зло можно вытеснить только до­бром.

- На всех добра не напасешься. Человек уважает силу, а на добро ему плевать. Давай дальше.

- "Не делай себе кумира", т.е. не поклоняйся человеку, а служи выс­шим целям.

- Насчет кумиров - правильно. Сегодня он кумир, а копни его глуб­же, он не лучше нас с Васькой, только мы не лицемерим. Ну, а если ку­мир ссучится, то место его в загробном мире. С кумирами у нас порядок. Ты, наверное, считаешь, что мы конченые люди?

- Христос так не считал, и я так не считаю. Когда к Христу привели грешницу, обвиненную в разврате, и просили его судить ее, а по закону ее надлежало побить камнями, Христос сказал законникам: "Кто из вас без греха, пусть первым бросит в нее камень". Законники не смогли это­го сделать и ушли, а Христос сказал грешнице: "Я не осуждаю тебя, но впредь не греши". Учение Христа - в прощении и милосердии к заблуд­шим. Вот, ты же меня слушаешь, значит, и в тебе доброе начало ищет выхода.

 

- 54 -

Васька все время ерзал, а тут не выдержал:

- Ты что, Иван, с ним толковище развел? Заблудшие! Врезать ему, еныть, надо, чтоб хреновину, еныть, всякую не нес. Он же чокнутый, еныть, контра.

"Контра" - здесь самый страшный преступник и самый бесправный, и самый незащищенный. Насильник обидел одну жертву или две или не­сколько, если он уж совсем отпетый, на совести убийцы тоже в крайнем случае не одна жертва, кто-то что-то украл, кто-то кого-то ограбил - это все мелочи. Контрик замахнулся на правопорядок, на устои общества, на процветание народа, как Артиллерист, - это уже не мелочи, это - со­трясение основ. А по теории главного Доктора самое важное - не лече­ние, а профилактика, предохранение от порчи. Если есть подозрение на болезнь, подозреваемого надо изолировать, если есть подозрение на по­дозрение - тоже, а также в случае контактов с подозреваемыми, много­численные санитары - потенциальные разносчики заразы: их тоже над­лежит периодически менять. Лучше один здоровый, чем все больные. Такова теория и практика, отработанная до мельчайших подробностей. Поэтому отряд контры здесь многочисленный и разнообразный. Васька и васьки это хорошо усвоили. По понятиям Васьки все грамотные и рас­суждающие - контра, которую надо душить.

Иван усмехнулся:

- Не тронь пацана. У нас с тобой своя вера, у него - своя. Он не дур­ней нас с тобой. Если бы все были, как мы, то тебе на этой земле делать было бы нечего. Он говорит, что мы с тобой не совсем конченые, а за­блудшие, есть еще надежда, что встанем на правильный или праведный путь. Времени для размышлений много, подумаем. Он нас уважает, а ты: "Врезать". А психологию в нашей профессии тоже знать надо, на гоп-стоп много не набанкуешь.

На шестые сутки утром во время стоянки состава забегал конвой, крики, команды.

Иван приподнялся с ложа, сказал: тихо!, прислушался.

- Побег, - заключил он. Мужики разговорились.

- Как из вагона убежать?

- Уметь надо. Через пол.

- Так его же всрыть нужно.

- А как же! На то и умение. Работать надо быстро во время хода, а потом на тихом ходу, на подъеме падать на полотно.

- Вместо воли на тот свет угодить можно.

- А ты что хочешь? Свобода стоит дорого. Хочешь свободы – рискуй головой.

- А поймают, за побег пятьдесят восьмую клеют, как за саботаж, по­том всю жизнь не отмоешься.

- Поймают - пришибут, это уж точно: конвой за побеги к наградам не представляют.

 

- 55 -

- Смотря где поймают. Если в лесу или в поле, то просто пристрелят, а в городе - там не постреляешь, но печенку потом отобьют.

- Это, если бы конвой ловил, то пощады не жди. А теперь беглецы от поезда далеко, конвой им не страшен.

- Расфилософствовались, - сказал кто-то из бывалых, - ехали спо­койно, а теперь конвой лютовать будет.

В это утро считали два раза, врывались в вагон с колотушками, лу­пили от души, даже Иван не возникал со своей независимостью.

Состав стоял дольше обычного, но постепенно во внешнем мире все стихло, поезд тронулся.

В этот день тема для разговоров была неиссякаемой. На любой слу­чай у заключенных существуют легенды, и сейчас рассказывали о побе­гах в самых разных вариантах: из тюрьмы, из лагерей через тайгу, через сопки, с этапов, о подкопах, о разоружении конвоя, о захвате автома­шин.

На верхних нарах во время стоянки говорили шепотом: что-то знали о беглецах или высказывали предположения.

Этапные будни не отличаются разнообразием. Первые дни устанав­ливается равновесие в том обществе, которое ограничено телячьим ваго­ном, отрабатывается его структура, связи, иерархия. Потом все стабили­зируется, каждый знает свое место и свои права, хотя это понятие -"права" в условиях вагона - фикция, потому что прав, как не исхитряй­ся их выдумывать, никаких нет, есть запреты, а на что их нет - в любое время могут быть. Какие права у бычка на скотном дворе? Принесут се­на - жуй, нальют воды - пей. Помычать, конечно, можно, но и то не слишком громко. Вот и у нас время от времени велись разговоры, но они тоже не бесконечны: темы иссякают, запас всяческих историй кончает­ся, даже история Петровича наскучила, а новой информации - нуль, и побег ее не прибавил, только импульс для новой темы дал. Хмырь иног­да затягивает песни из лагерного репертуара, но он у него не богат, а го­лос не то чтобы гнусный, но приятным он никому не кажется.

От длительного совместного пребывания людей в замкнутом про­странстве обычно с течением времени возникают конфликты по разному поводу, чаще из-за мелочей: кому-то не нравятся чужие привычки, ли­ния поведения, манера говорить или есть, иногда просто рожа возбужда­ет и т.д. Помню, в камере нас всех раздражала манера одного парня мо­читься, и каждый раз он выслушивал от нас такие замечания, что у него появились функциональные нарушения этого процесса, что в свою оче­редь еще большую раздражительность окружающих. Как только он под­ходил к параше, все напрягались и сосредотачивали свое внимание на этом несчастном, ничто уже не могло нас отвлечь. Дефицит терпимости - страшная штука, которая иногда приводит к вспышкам злобы, дракам, зверским избиениям, когда какая-то группа настроена против одного. В нашем вагоне пока что тихо: Иван умело пресекает всяческие проявле­ния возбуждаемости.

 

- 56 -

Мелкие конфликты возникали между Лехой Сиплым и Хмырем, когда начинал петь Хмырь. У него в запасе было около дюжины песен:

"Постой, паровоз", "Будь проклята ты, Колыма", "Таганка", "Лежу на нарах в пересылке", "От Сухуми до Батуми" и т.д. Когда Хмырь затя­гивал своим гнусавым голосом очередной романс, Леха начинал возбуж­даться, а Ваське это доставляло удовольствие, - не пение Хмыря, а раз­дражение Лехи. Хмырь это знал и ему было важно одобрение высокой персоны, Васька сам его на это провоцировал. Правда, "Таганку" и "Будь проклята ты, Колыма" Леха еще терпел, но не более. Когда же Хмырь начинал:

Сидели мы раз на мели

И хату по наглому взяли,

В Ростове нас всех замели

И лагерный срок припаяли.

 

Опять по этапу идем,

Конвойную слышим команду,

Мы пайку законную жрем

И с рыбой вонючей баланду...

Леха уже не выдерживал:

- Кончай, Хмырь! Блевать от твоей баланды тянет!

- Леха, ты что, еныть, человеку петь не даешь? Он, может, по воле, еныть, тоскует, - это Васька выступает.

- В гробу я его тоску видел! Жилы напрягает, паскуда!

- Психованный ты, Леха, стал, еныть, на казенных харчах.

- Не выношу я этого псиного завывания, Васек. Доведет, сука, я за себя не ручаюсь, котелок с его вонючими песнями раскрою!

Васька знал, что Иван серьезного конфликта не допустит, да и ему он не очень был нужен. Получил мелкое удовольствие, тем что Леху за­вел, можно и милость проявить:

- Ладно, Хмырь, уважь Леху, еныть, а то срок не досидит, дуба, еныть, врежет или чокнется.

Хмырю с Лехой портить отношения тоже ни к чему:

- Извини, Леха, душа свербит, выхода просит.

- Молчи, сученок!

Таких сцен во время этапа было несколько, но все кончалось миром, и камарилья садилась играть в карты. Этап - этапом, но карты они пронесли

Ивана, видимо, заинтересовал худой парень, который пытался судить о вопросах жизни с противоположных Ивану позиций, который ценностями считал то, что для Ивана было пустым звуком. Всегда инте­ресно знать мнение оппонента, когда у него - слово, а у тебя сила.

Вся шайка беспрерывно резалась в три листа, но Ивана, по всей види­мости, не очень устраивал интеллектуальный уровень его соратников.

 

- 57 -

- Где пацан? Залезай на нары, потолкуем... Ты веришь в Христа, в его учение. Скажи мне, в чем ты понимаешь справедливость?

- Справедливость - в служении ближним, не себе - а людям. В мило­сердии.

- Значит, я должен на всех пахать и получать от этого удовольствие? А они, эти ближние, будут жиреть и считать меня идиотом?

- В каждом человеке два начала: добро и зло. Нет таких людей, у ко­торых бы одно из этих начал отсутствовало. Соотношения разные, но оба начала есть. Важно пробудить в каждом человеке добро. Зло - это силы тьмы, добро - силы разума. Зло повелевает следовать своим стра­стям и своим желаниям. Нужно, чтобы не страсти управляли разумом, а разум управлял природными инстинктами, направлял бы их, чтобы они не мешали, а помогали выполнить человеку свое высокое назначе­ние. Добро возрождается от любви, от милосердия.

- Ты говоришь, что в каждом человеке есть добро и зло. А в тебе зло есть?

- И во мне зло есть. Вот ты отобрал у Шурупа кашу и отдал ее мне, а я взял и съел. Разум во мне безмолвствовал, а он бы должен был мне подсказать, что кашу эту надо разделить с Шурупом по-братски.

- Нашел брата! Перебьется. Он же у тебя ее отнял: тебе-то не доста­лось, и делиться с тобой он не собирался. Теперь он лучше соображает.

- Ты зло злом и исправил. Он смирился перед твоей силой и укре­пился в сознании, что главное - сила, а не добро и справедливость. Путь к добру сложен и опасен, путь к злу широк и доступен каждому, но до­брое семя, попавшее в почву, а не на камни, прорастает.

- У тебя свои понятия о воспитании, а у меня - свои. А кто знает, где плодородная почва, а где камни? У Шурупа чернозем только на шее ос­тался.

- Ты правильно говоришь, что мы не знаем, где плодородная почва, где камни, но мы обязаны ближнему своему помогать, прощать ему за­блуждения, и Христос сказал, что прощать надо не до семи, а до семижды семидесяти раз, то есть бесконечно, только так можно пробудить в человеке человеческое, направить его на путь праведный.

- Ты посмотри, пацан, вокруг. Кто тебя поймет? Кто здесь ближние? Одни дальние. У каждого одна шкура и каждому она дороже твоих тео­рий. Здесь у всех другая молитва: умри ты сегодня, а я завтра. Таких, как ты, здесь на десять тысяч - один.

- Конечно, тюрьма способствует проявлению в человеке дурных на­клонностей, злого, греховного начала, но если победит зло, то и человек погибнет, сам себя уничтожит, как уничтожают себя скорпионы, если их поместить в одну банку. Поэтому и надо зло искоренять добром. А иначе зачем жить?

- Жаль мне тебя, пацан. Не к месту ты здесь. В лагерях закон вол­чий: либо ты меня сожрешь, либо я - тебя. На другие условия расчета

 

- 58 -

никакого. Никто тебе не поможет: ни бог, ни царь и ни герой. Загнешься ты в лагере, и в этом помогут тебе все.

- Пожалел, еныть, волк кобылу; оставил, еныть, фраерам ксиву, -подытожил беседу Васька, - Тасуй, Леха!

На девятые сутки днем состав остановится, в пути следования он ча­сто останавливался, но на этот раз стоял долго, несколько часов, даже дольше, чем после побега. Позади был Новосибирск, мужики большой город расшифровали, хотя и проследовали в темноте.

Где мы?

Сначала ничего подозрительного не было, потом мужики начали волноваться: чего стоим? Стали прислушиваться к шуму, крикам, разго­ворам, которые доносились с путей.

Иван сказал:

- Не шебуршитесь! Путешествие, мужики, закончилось. Приехали. Заскрежетал дверной засов. Открылась дверь вагона. Конвой стоял внизу на путях:

- Выходи!

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.