На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Аспирант — от лат. стремление ::: Рабинович М.Б. - Воспоминания долгой жизни ::: Рабинович Михаил Борисович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Рабинович Михаил Борисович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Рабинович М. Б. Воспоминания долгой жизни / Фонд регион. развития С.-Петербурга, Европ. ун-т С.-Петербурга. – СПб. : Европейский дом, 1996. – 368 с. : ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 152 -

Аспирант — от лат. стремление

 

В предвоенные годы аспирантура на историческом факультете была многочисленной и по своему составу довольно высокого уровня. Многие тогдашние аспиранты впоследствии заняли достойное место в исторической науке, но не меньшее их число поглотил «век-волкодав».

 

- 153 -

Аспирантами кафедры истории древнего мира были тогда И.С.Кацнельсон, Д.Г.Редер (египтология). Г.А.Стратановский, С.Л.Утченко, Е.А.Миллиор, К.П.Лампсаков (античная история). Все они закончили аспирантуру, правда у Стратановского она прерывалась на время ареста в 1937 году; все защитили кандидатские диссертации, а позднее некоторые стали докторами наук. Во время ленинградской блокады погиб Лампсаков. Трагичной была судьба Нелли Миллиор. Окончив аспирантуру, она долго работала в Ижевске (недавно ненадолго превращавшегося в Устинов!); уже после войны тяжко заболела и подверглась нескольким ампутациям, которые ее не спасли.

Наиболее благополучной оказалась жизнь СЛ.Утченко и некоторых аспирантов второго поколения кафедры древней истории. Впрочем, и для С.Л.Утченко жизненная дорога не была гладкой, хотя после войны он и стал одним из заметных историков-античников, сгладил недочеты своего не классического образования и в течение двадцати шести лет возглавлял сектор древней истории в Институте истории Академии наук СССР. В начале войны С.Л.Утченко мобилизовали и направили в Военно-политическую академию (ее уже эвакуировали в Башкирию), которую он с блеском закончил (Утченко был очень способным человеком). Однако, при распределении его направили не в действующую армию, в какую-либо часть комиссаром, а в Сибирь, в город Омск, куда он и прибыл жестокой зимой 1942—1943 года. В военкомате он передал запечатанный пакет с документами, вскрыв который военком сказал ничего не подозревавшему Утченко, что с такой характеристикой ему, несмотря на отличный аттестат об окончании академии, можно рассчитывать разве что на штрафной батальон. Проникшийся к Утченко симпатией, военком рекомендовал ему линию поведения, какая и помогла ему основаться в Омске. Что же произошло? Подростком Утченко (в двадцатые годы) жил в Берлине и работал там в типографии у своего дяди. Этим воспоминанием он с кем-то неосторожно поделился, немедленно последовал донос, и Утченко как потенциально-возможного немецкого агента направили в Сибирь с соответствующей характеристикой. От штрафбата он уцелел, но в течение почти двух лет должен был преподавать общественные дисциплины в Омской школе военных поваров! Только в конце войны его, знающего язык, направили в Германию. Не исключено, что это недоразумение, испортившее Утченко много крови, все же спасло ему жизнь.

Среди более молодых аспирантов кафедры древней истории следует упомянуть И.Д.Амусина (в будущем известного кумраниста), Л.М.Глускину, Э.Соломоник, М.Н.Ботвинника. Это были ученики С.Я.Лурье.

Довольно яркая аспирантская группа сложилась на средневековой кафедре. К сожалению, судьба почти всех была трагической.

Талантливый Алексей Сергеевич Бартенев (аспирант О.А.Добиаш-Рождественской) блестяще защитил диссертацию и был направлен в Саратов, в университет. Он рвался в родной Ленинград и после длительных хлопот ему, наконец, это удалось. Он вернулся в Ленинград весной 1941 года. Вскоре началась война. Застрявший в Ленинграде, А.С.Бартенев умер во время блокады.

Такая же участь постигла и Валентина Ивановича Холмогорова, который из-за изъянов в своей биографии (в конце 20-х годов он по какому-то

 

- 154 -

студенческому делу был репрессирован) не попал в армию, несмотря на прекрасное знание немецкого языка. Все его заявления отклонялись. А люди такие в армии были нужны. Он — и вся его семья — погибли в голодную блокадную зиму.

Игорь Арский (он занимался средневековой Испанией) — любимец студентов и коллег, аспирант, которому, казалось, предначертано прекрасное научное будущее, погиб в ополчении где-то под Ленинградом в начале войны.

Пумпянский после окончания аспирантуры и защиты диссертации (о восстании Этьена Марселя) долго работал на Камчатке. Вернулся он в Ленинград после войны, купил небольшой домик в окрестностях города, где жил одиноко. Был он каким-то во всех смыслах неустроенным. Вскоре он покончил с собой.

Медлительный в движениях и в мыслях Семенов (его прозвали «ленивым королем») окончил аспирантуру, не защитив диссертацию, и исчез из виду. В 1945 году я встретил его в Ростове-на-Дону, где он преподавал в местном университете.

Более благополучная биография была у Бориса Яковлевича Рамма: после аспирантуры он работал в университете, в других ленинградских вузах, а последнее время в Музее истории религии (Казанский собор), стал доктором наук. В годы учения, по сравнению с Арским, Бартеневым, Холмогоровым, Рамм считался не сильным аспирантом.

Из пришедших в аспирантуру средневековой кафедры позднее следует выделить Виктора Ивановича Рутенберга, ставшего впоследствии видным специалистом по истории Италии, членом-корреспондентом Академии наук.

Естественно, что мне наиболее знакома была кафедра новой истории, аспирантом которой я числился. Аспирантская группа по своей многочисленности могла сравниться только с кафедрой истории СССР. Среди первых аспирантов, поступивших с открытием истфака и в следующем, 1935 году, были Илья Стерлин, Шиханов, Лидия Карловна Роотс, Елизавета Ивановна Смирнова, Петр Федорович Кухарский, Зинаида Михайлович, Марк Наумович Малкин, Захарьяну, Нина Сазонова, Беленкис, Владимир Георгиевич Брюнин и я. Из них благополучно закончили аспирантуру и защитили свои работы (и то не в срок) только Л.Роотс (она потом долго работала в Тарту, в университете), М.Малкин и я. Илья Стерлин до войны не успел защититься, а в войну куда-то исчез. Ходили слухи, что после тяжелого ранения он попал в Барнаул, где и застрял. Но это только слухи.

В годы учения ничем не выделявшийся (он занимался историей Германии) тугодумный, медлительный Брюнин был оставлен при университете. Он стал читать лекции по курсу новой истории, лекции его отличались томительной скукой, изобиловали не очень грамотными оборотами речи. Рассказывая о бурных днях, предшествовавших взятию Бастилии, он уныло, негромко мямлил: «...и тогда Камилл Демулен вскочил на стол и призвал: «К оружию... к оружию...» При этом голос его постепенно понижался, затухал и призыв «к оружию!» вызывал у слушателей зевоту. Говорили также, что, описывая встречу в Бьорке, он заключил: «Тогда Вильгельм сказал Николаю: так будет лучше для твоей страны, для моей страны и для всей Европы»... После войны Брюнин развернулся во время борьбы с «космополитизмом» и с «сионизмом»,

 

- 155 -

проявив при этом незаурядное антисемитское рвение. Вскоре его, плохо знавшего немецкий язык, отправили в Германию для, так сказать, укрепления университета им. Гумбольдта в Берлине. Вернулся он уже после смерти Сталина и вскоре умер.

Бесцветный П.Ф.Кухарский был сильно старше своих коллег-аспирантов. После окончания аспирантуры он остался на факультете, вел занятия, раза два освобождался для написания докторской диссертации, но безрезультатно. Он всегда много времени посвящал общественным делам, всячески подчеркивая свою верность линии партии. Его демонстративная «правоверность», вероятно, подогревалась тем, что в прошлом он попал в колчаковскую армию, правда, по мобилизации, но все же...

Марк Наумович Малкин был одним из первых аспирантов, занимавшихся (и с успехом) проблемами, связанными с историей русско-американских отношений. Малкин также был оставлен в университете, он читал лекции, вел семинарские занятия и иногда занимал административные должности (например, зам. или пом. декана факультета). После войны он не вернулся в университет, а остался в армии и преподавал в военно-учебных заведениях, но уже не историю.

Вадим Алексеевич Алексеев-Попов — аспирант профессора Молока, был способным молодым ученым. В годы аспирантуры он работал над темами, близкими интересам его руководителя, т.е. по истории Франции во время франко-прусской войны и Коммуны. После аспирантуры Алексеев-Попов много лет работал в Одессе. Его научные интересы, в основном, были связаны с идеологическими предшественниками Великой Французской революции.

Что стало после аспирантуры с Шихановым — не знаю, я его ни разу не встречал.

Как говорится, сложная судьба была у Е.И.Смирновой. Польская еврейка, комсомолка, она приехала в отечество всех трудящихся. Вышла замуж, взяв фамилию мужа, преподавателя военно-политического училища им.Ф.Энгельса (размещалось в здании бывшего Первого кадетского корпуса на нынешней Съездовской линии). В 1937 году ее мужа расстреляли, она тоже была арестована и отправлена в лагерь, затем в ссылку. Ее реабилитировали через восемнадцать лет. За эти годы Лиза Смирнова переквалифицировалась и стала преподавать математику. Я встречался с нею после ее возвращения. Но вскоре она исчезла. Вернее всего, она уехала в Польшу, откуда родом, или в Израиль, где, по ее рассказам, жил брат.

Аспирант Захарьяну — румынский (или бессарабский) еврей — тоже в годы репрессий был арестован, и о дальнейшей его судьбе знаю только по слухам. Говорили, что в конце войны его освободили и послали для работы в Румынию.

Зинаида Михайлович, учась в аспирантуре, одновременно заведывала историческим архивом, т.е. была довольно крупным работником. Во время ежовщины, после того, как ее муж был арестован (и расстрелян), она покончила с собой, не то во время ареста, не то в предвидении его.

Маленькая, миловидная Нина Сазонова успешно занималась историей Японии (и сама была похожа на японку). Незадолго до войны она неожиданно умерла от гриппа.

 

- 156 -

Упомяну еще двух аспирантов; они занимались историей стран Востока в новое и новейшее время. Геронтий Валентинович Ефимов изучал Китай, а Соломон Абрамович Могилевский — историей не помню уж какой восточной страны, но он очень быстро перешел на кафедру новой истории, оставив Восток. Судьба Ефимова и Могилевского была благополучной, хотя благополучие это не всегда достигалось чистыми путями. Г.В.Ефимов был, конечно, связан с «органами», и его репутация уже тогда сложилась раз и навсегда. Ему, однако, это не мешало, скорее, помогало достигать высоких степеней и должностей. Защита его кандидатской диссертации прошла с небольшим скандалом. Знаменитый синолог В.М.Алексеев выступил против, уличив Ефимова в полном незнании китайского языка. Кандидатом наук, хотя и со скрежетом, Ефимов все же стал. В дальнейшем, много работая и к тому же опираясь на помощь известных сил, он достиг степеней, и используя свои возможности, причинял старому ученому различные неприятности. Он мог это делать. В последние годы сталинского правления Ефимов был проректором университета, затем долго деканом восточного факультета и до конца жизни заведывал кафедрой Дальнего Востока.

С.А.Могилевский, отстав от Востока, занялся историей социалистических движений в новейшее время, и в самом нужном аспекте. Человек хитрый, трусливый, он готов был выполнить любые поручения партийного начальства. Он последовательно боролся против «врагов» партии, возникавших на различных этапах. В последние годы он с особой, показательной энергией сражался против международного сионизма, даже, как активист, выезжал за рубеж. Боролся с сионизмом до тех пор, пока (в 70-х годах) не эмигрировал в... Израиль.

Судьба истфаковских аспирантов второго поколения тоже была нелегкой. Агеев и Сморгон погибли на войне, умерла в блокаду Флора Коган. Не старым умер Рафаил Сабсович, исчерпав силы и испортив сердце в долгой, бесплодной борьбе с ВАКом за утверждение своей докторской диссертации. Рано скончался талантливый Николай Моисеевич Гольдберг, здоровье которого было подорвано арестом и лагерем во время ежовщины и тяжелым ранением, полученным на фронте.

Жизнь остальных сложилась благополучнее. Я имею ввиду Г.А.Морозова, Н.А.Велецкую, Р.С.Мнухину, И.Г.Гуткину, Г.М.Ратиани, В.И.Антюхину.

Герман Петрович Морозов был без заметных талантов, но трудолюбивым и старательным, а по характеру человеком скучным, унылым, что называется «занудливым». После защиты диссертации до конца жизни преподавал, а затем заведывал кафедрой истории в Высшей профшколе. В последние годы он, без защиты докторской диссертации, был сделан профессором.

Нина Александровна Белецкая, женщина милая, без особых для научной работы данных, но не плохая преподавательница, скорее школьная, чем вузовская. Кандидатскую диссертацию защитила несколько лет спустя после окончания аспирантуры, приезжая из Москвы, куда она переехала с мужем, судебным работником, назначенным членом Верховного суда РСФСР.

Ида Григорьевна Гуткина была долгое время, в том числе в 1937 и 1938 годах, зам. декана истфака. Еще перед войной, но особенно после войны она «прилепилась» к академику Е.В.Тарле, аспиранткой которого считалась. По

 

- 157 -

всякому поводу, а то и без повода, она поминала всуе его имя, всячески рекламируя свою «дружбу», чуть ли не близость к нему, доходя в своих рассказах до крайних нелепостей. Ее даже прозвали «заведующей академиком Тарле». Помимо практических целей, в этом проявлялось ее стремление самоутвердиться. Неустроенность в личной жизни она компенсировала различными фантастическими рассказами о своем муже (которого не было), возлюбленных (каких не существовало), о мифических детях, которые якобы погибли во время войны и т.п. В нужных для себя делах была И.Г.Гуткина вполне реалистичной, и если ей надо было, то легко забывала об обыкновенной порядочности.

Ревекка Семеновна Мнухина тоже считалась аспиранткой Е.В.Тарле, но, в основном, еще со студенческих времен она подвизалась на партийном поприще. Почти всегда она занимала какие-то официальные должности, вплоть до секретаря общеуниверситетской партийной организации. Конечно, Мнухина всегда твердо стояла на генеральной линии партии. Ее демонстративная «правоверность» и бурная общественная активность подогревалась неважным социальным происхождением (из семьи смоленских торговцев или нэпманов), какое стремилась затемнить. Хотя она лишена была серьезных способностей к научной деятельности и педагогом была средним, но, конечно, вплоть до ухода на пенсию, оставалась преподавателем истфака, откуда в пятидесятые годы изгонялись многие талантливые профессора.

Георгий Михайлович Ратиани, тоже аспирант Е.В.Тарле, в начале войны попал на фронт, был ранен, а затем жизнь его повернулась. Он сделал карьеру (именно, карьеру), но не как историк, а на журналистском поприще. В конце войны он стал работать в Наркоминделе, куда устроился не без помощи Е.В.Тарле, затем был сотрудником советского посольства во Франции, — сначала в Алжире, а после освобождения — в Париже. Много лет затем он был специальным корреспондентом газеты «Правда» во Франции. Защитил докторскую диссертацию. Ранняя смерть прервала его дальнейшее возвышение.

Вера Ивановна Антюхина — жена Ратиани — была женщиной настойчивой в достижении поставленных целей. Одним из главных препятствий на ее жизненном пути было то, что в годы ежовщины ее отец был расстрелян, и она, таким образом, оказалась дочерью «врага народа». Хотя она, кажется, публично от отца отреклась, все же много трудностей оставалось, и она преодолевала их, не очень стесняясь в средствах. В конечном счете, Антюхина стала аспирантом истфака. Началась война, она оставалась в осажденном Ленинграде и только весной 1942 года уехала на «большую землю», соединилась со своим мужем и вместе с ним работала в Алжире, в Париже. Из Франции приехала в конце войны защищать диссертацию, весьма уже уверенная в себе и в своем положении. После войны она рассталась с мужем и стала работать в Москве в весьма престижном Институте международных отношений. Несколько лет спустя защитила, как докторскую диссертацию, свою пухлую компилятивную книгу — «История Франции в конце XIX — начале XX века (Третья республика)».

Не буду касаться аспирантов кафедры истории СССР; их было много, и я сравнительно редко с ними встречался (если не считать общих академических

 

- 158 -

занятий). Чаще виделся и лучше знал Александра Львовича Шапиро (будущего профессора истфака), Руфь Иосифовну (или как называли друзья — Лялю) Козинцеву (арест в 1937) году и ссылка на 17 лет отсрочили защиту ее диссертации), Степана Хворостина, Плющевского и других, более «молодых» (в смысле времени зачисления в аспирантуру). Аспиранты русской кафедры были людьми разными: и будущие ученые, хорошие педагоги, и такие, которые не могли служить украшением науки и просвещения, что, впрочем не мешало их карьере. Вспоминается Иван Иванович Степанов, прозванный «милиционером» (он работал в милицейской школе и ходил долгое время в форме). Не слишком преуспев в науке, он все же достиг искомых степеней, а в послевоенное время был в числе тех, кто, занимая различные партийные и служебные посты, управляли истфаком. К таким людям можно отнести Владимира Александровича Овсянкина, ставшего впоследствии профессором (без защиты диссертации), а также более молодого Николая Яковлевича Иванова и некоторых других. К ним надо причислить уже упоминавшихся В.Брюнина и Марка Кульмина (с кафедры новой истории). Они после войны хозяйничали на факультете. Образовавшаяся группа (чтоб не сказать мафия) по партийной линии, прежде всего, руководила факультетом, подминая под себя деканат, ученый совет. Руководство это всегда велось «в свете последних решений» и с условием не только прямых указаний свыше, но и маленьких намеков на них. С особой четкостью и охотой проводилась борьба с «космополитизмом» в начале пятидесятых годов. Все эти «идейные» баталии сочетались с безудержным пьянством, которое стало бытом. Пожалуй, одно из первых мест занимал тогда Марк Кульмин, во всяком случае про него ходили разные рассказы. То его нашли крепко спящим в приемной у ректора. То милиция настигла его, когда он нарушал постановление Ленсовета на стенку Публичной библиотеки, о чем последовал рапорт в университет. Шутили, что этот эпизод, мол, свидетельствует о привязанности Кульмина к науке — ведь на стенку же Публичной библиотеки! Это были времена, когда и более ответственные деятели Университета отдавали много должного Бахусу: один из редакторов ученого сборника университета, достигнув соответственного состояния, даже кусал за ногу милиционера.

В аспирантуре тридцатых годов общих для всех занятий было немного, и школярское пестование студентов и аспирантов еще не достигло таких размеров, как впоследствии. Из общих для всех специальностей лекций особенно охотно посещались лекции Е.В.Тарле и профессора Спокойного, читавшего историю философии, именно философии, а не «основ исторического материализма» или «основ коммунизма». Лекции эти были интересными, насыщенными фактами, яркими характеристиками и заставляли слушателей искать потом в библиотеке труды Куно Фишера, произведения самих мыслителей. Лекции Спокойного прекратились в 1937 году по обычной тогда причине, а заменившего его начетчика (не помню уж его фамилии) не хотелось слушать. Занятия со Спокойным привели меня к знакомству с некоторыми аспирантами философской кафедры. Чаще встречался, а потом и работал вместе с Додиком Розенштейном и Евсеем Зеликиным. Оба они серьезно занимались своими философскими проблемами, были людьми

 

- 159 -

увлеченными и, хотя изучали становление и торжество материализма, по своей сути были идеалистами, если иметь в виду их отношение к окружающей обстановке, к жизни, их, можно сказать, веру. Внешне какой-то растрепанный, громогласный Розенштейн увлекался гегельянством, подтянутый, спокойный Зеликин, если мне не изменяет память, — русской философией. Оба были членами партии, оба искренними людьми, и не трудно представить себе, что было бы с ними в дальнейшем. Но разразилась война, они ушли в ополчение и погибли: Евсей Зеликин в начале войны, а Додик Розенштейи в самом ее конце, в Берлине.

Основные занятия аспирантов, естественно, были в библиотеках, архивах и дома. Я чаще посещал читальный зал библиотеки Академии наук, в просторечии именуемую БАНом. Там тогда было сравнительно немного читающих, просторные столы в светлых залах, неограниченное число выдаваемых книг — все располагало к занятиям. К тому же академическая библиотека была рядом с университетом и очень близко от моего дома. Отличный справочный отдел библиотеки работал безукоризненно: у таких библиографов, как Шафрановский, например, всегда можно было получить точный ответ. Обширная выставка новых поступлений тогда еще не охранялась специальными дежурными от покушений ныне расплодившихся похитителей.

Реже я посещал читальный зал Публичной библиотеки.

В сентябре 1938 года закончился трехлетний срок аспирантуры, за это время полагалось сдать все экзамены (так называемый кандидатский минимум), написать и защитить диссертацию. Однако диссертация моя не была готова и наполовину. Большинство аспирантов тогда не укладывалось в положенные сроки, но я задержался дольше других. Этому были причины и объективные и неоправданные. Более полугода я проболел — операция, больница. Я мог попытаться продлить срок своего пребывания в аспирантуре, но сделать это не удосужился. Занимало время и то, что я, как большинство аспирантов, вел различные занятия на факультете. Много было и побочных дел на стороне: руководство какими-то скороспелыми историческими курсами для ленинградских журналистов (при редакции «Красной газеты»), писание разных статей (в основном по международным вопросам) для газет и журналов, а также чтение лекций на различные исторические темы в Лениграде и области. Вспоминаются поездки в Старую Руссу, Новгород, Бологое, Лычково, Акуловку, Боровичи, Валдай и другие города и городки Ленинградской области. Летом 1936 года была шефская (от университета) поездка по Белорусскому военному округу (Смоленск, Витебск, Невель). Все это, конечно, пожирало время, но, главное — чего греха таить — отвлекали разные личные дела и неумение систематически работать.

Словом, в сентябре 1938 года диссертация еще не была защищена. По-видимому, это повлияло и на распределение. Хотя кафедра новой истории ходатайствовала об оставлении при ней, меня распределили в саратовский университет им. Н.Г.Чернышевского. Не помогло и письмо в мою защиту Е.В.Тарле, — он тогда еще не сделался достаточно весом. Из Саратова шли. письма, подписанные деканом Таубиным, торопившие мой отъезд. Я не ехал и до 2 сентября сидел в Ленинграде, работал в библиотеках, дома, стараясь

 

- 160 -

наверстать упущенное. Положение сложилось неопределенное, и я не знал, что будет дальше. Неожиданно в самом начале сентября 1938 года ко мне домой приходит нарочный с запиской из деканата; меня срочно просят прийти на факультет. Записка была подписана очередным зам.деканом С.А.Могилевским. Когда я пришел в деканат, мне предложили срочно начать чтение общего курса новой истории... Оказалось, что обычно начинавший этот курс профессор Я.М.Захер арестован. Я никогда еще не читал таких лекций, да еще студентам третьего курса, да и начинать его надо было через несколько дней. Я попросил день-другой для раздумывания, напомнил про Саратов. От отъезда в Саратов меня обещали избавить. Помню, что помимо всего, было неприятное ощущение оттого, что собираюсь занять место арестованного... Декан официально, друзья приватно уговаривали меня согласиться. Думаю, что уговорить меня было не трудно. Назавтра я дал согласие и был поставлен в расписание.

Курс предстоял обширный и трудный, учебников не было, большого опыта у меня тоже. Пришлось очень много работать: пожалуй, никогда я так напряженно и систематически не готовился к занятиям. К концу семестра у меня от переутомления начался фурункулез, — шутя говорил, что это как у Маркса, и потому свидетельствует о моем марксистском мировоззрении. Если я что-то знаю по своей специальности, то этим я обязан занятиям в учебном 1938—1939 году. Конечно, все это снова отложило систематическую работу над диссертационной темой. Правда, учитывая сложившуюся обстановку, начальство смотрело на это сквозь пальцы.

Защита состоялась почти через два года, меньше чем за два месяца до войны, и прошла без инцидентов. Тема диссертации — «Набег Джемсона» — была посвящена одному из эпизодов колониальной политики Великобритании, предшествовавшему англо-бурской войне 1899—1902 гг.

В тот же день вместе со мною защищал свою диссертацию аспирант нашей кафедры Беленкис (из истории русско-германских отношений), работавший, одновременно с учением, в Петергофском военном пограничном училище. Оппонировали Е.В.Тарле и Н.П.Полетика. Ритуал защиты тогда не был еще отработан, он установился позднее и в дальнейшем все более и более бюрократизировался, достигнув сейчас, пожалуй, наивысшей ступени. В связи с тем, что ритуал защиты еще не установился, вспоминается забавный эпизод, произошедший во время диспута. Когда оппонент, академик Е.В.Тарле, начал свое выступление, я не знал, что мне в это время полагается делать: слушать стоя, как во времена средневековых диспутов, или сидеть. Раздумывая и волнуясь, я стоял и, вероятно, производил неблагоприятное впечатление этой своей излишней почтительностью. Вдруг кто-то передает мне записку — вижу почерк моего приятеля Д.П.Каллистова. Разворачиваю записку, а там всего два слова: «Ж... сядь!» Стало смешно, и я сразу успокоился. Второй эпизод связан был с выступлением Е.В.Тарле, который, как мне показалось, делал ряд нежданных возражений, замечаний. Тогда еще не возникло правило заранее предупреждать о тех возражениях, какие собирается на защите делать оппонент. Естественно, я забеспокоился. В это время сидевший рядом со мной академик С.А.Жебелев, наклонившись ко

 

- 161 -

мне, тихо сказал: «Михаил Борисович, можете гордиться, Евгений Викторович прочитал вашу работу».

Защищенные диссертации тогда утверждались быстро, на ближайшем же заседании университетского ученого совета.

Итак, аспирантура была завершена успешно, хоть и с опозданием. О защите — моей и Беленкиса — появилась хвалебная статья в «Ленинградской правде», и мою диссертацию рекомендовали к печати, Я отнес ее в издательство. Работа моя на историческом факультете продолжалась, работал я с удовольствием. Казалось, все идет хорошо. Строились разные планы на будущее. Оставался еще месяц до того, как война все перевернула.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=1378

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен