На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
VII DULAG-127. Вербовка. Отказ ::: Мищенко Л. - Пока я помню ::: Мищенко Лев Глебович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Мищенко Лев Глебович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Мищенко Л. Г. Пока я помню… - М. : Возвращение, 2006. – 144 с. : портр., ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 36 -

VII

DULAG-127. Вербовка. Отказ

 

После нескольких дней пеших этапов в составе многотысячной толпы пленных я попал в Смоленский пересыльный лагерь (Durch-gangslager) DULAG-127. Он располагался на Краснинском шоссе за окраиной Смоленска в кирпичных строениях бывшего советского военного склада. Тут размещалось несколько тысяч пленных; среди них я встретил и нескольких из нашей 8-й дивизии.

Условия были тяжелыми: голод, холод, антисанитария; в ноябре к этому прибавился сыпной тиф. Заболевших отправляли в лазарет, отделенный от основного лагеря колючей проволокой. Люди там умирали сотнями.

Немцы сортировали пленных, расселяя их по национальному и территориальному признакам: отдельно москвичей, ленинградцев, украинцев, кавказцев и так далее. В начале декабря 1941 года из барака москвичей отобрали человек тридцать наиболее грамотных и перевезли их в отдельный маленький лагерь километрах в тридцати от Смоленска по Краснинскому шоссе. Это была деревня Катынь,

 

- 37 -

теперь известная всему миру, а тогда ничем не привлекавшая к себе внимания. Место расстрела вблизи нее двенадцати тысяч польских офицеров советскими энкавэдешниками в 1940 году было обнаружено немцами только в 1943 году.

В Катыни нас разместили в комнатах добротного дома, вероятно амбулатории или школы. Спали мы на сплошных одноэтажных парах, но тесно не было. Охранниками были человек семь-восемь груши, из эмигрантов, вооруженных советскими трофейными винтовками. Жили они тут же, в первой комнате от входа. По соседству с нашим домом, в большой избе, помещалась комендатура. Там жили обер-лейтенант, лейтенант и русский переводчик из эмигрантов, тоже в военной форме.

Мои соседи по нарам, все старше меня и тоже из ополчения, были людьми образованными, среди них пять инженеров. Высокий, худощавый, черноволосый с проседью Сергевнин. Его приятель еще по Москве Константин Викторович Гришечко-Климов, разговорчивый «рубаха-парень», специалист по стирке и химчистке. Он объяснял мне технологию этих процессов и особенности прочности различных тканей. Инженер Василий Васильевич Городов, невысокий, лысеющий, осторожный, даже несколько вкрадчивый. Его профессии не помню, как и инженера Бурцева. Инженер-химик Михаил Алексеевич Починкин, старший воентехник, начальник химической службы полка. Спокойный, сдержанный, независимый в суждениях, умный, но без серьезного образования. В тридцатые годы он работал и Грозном по крекингу нефти на заводе. Он много рассказывал мне об обстановке того времени, о беспочвенных обвинениях и расстрелах специалистов. Мы с ним как-то особенно сблизились.

С огромным уважением и любовью вспоминаю профессора электротехники Владимира Александровича Соловьева, кажется из МИИТа (Московского института инженеров железнодорожного транспорта), или, может быть, из МЭИ (Московского энергетического института). Я познакомился с ним еще в Смоленске, и мы много и подолгу разговаривали. Здесь он спал в соседней комнате.

Лет Владимиру Александровичу было за пятьдесят пять, он был высок, склонен к полноте, темный с проседью, с небольшими усами и бородкой, с густыми бровями, какой-то медвежеватый, с детски-чистым взглядом и необычайным простодушием. Примером этого может служить замечание, сделанное им в смоленском лагере в очереди за баландой: нехорошо называть эту пищу баландой, немцы, возможно, считают ее вполне доброкачественной и могут обидеться! В Катыни один из пленных, сапожник, в общем-то добрый парень,

 

- 38 -

хоть и жуликоватый, починил Владимиру Александровичу даром сапоги. Тот с жаром его благодарил:

- Какое большое Вам спасибо! Вы так прочно сделали - прямо на всю жизнь!

- Что Вы, Владимир Александрович, не дай Вам Бог такой короткой жизни, как у сапог!

К горькому несчастью, жизнь Владимира Александровича оказалась еще короче. Через два месяца его не стало.

Кроме Владимира Александровича людей из других комнат я практически не знал. Однажды ночью я вышел к общей параше в коридоре. Рядом с нашей дверью сидел на полене перед открытой топкой печи молодой крупный мужчина в очках. При свете огня он рассматривал довольно большую, с открытку, фотографию и плакал. Я подумал: наверно, жена. И на обратном пути хотел поскорее пройти в дверь. Но молодой человек меня остановил:

- Посмотрите, какой человек! И ему такая ужасная судьба!

Это была его собственная фотография. Я не нашелся, что сказать.

И тут же, по ассоциации, я вспомнил другой случай. Еще в первые дни плена в смоленском лагере на верхних нарах лежал немолодой уже - под сорок - человек, по фамилии Пишванов. Кажется, из Ростова-на-Дону. Он был в отчаянии от разлуки со своей женой и очевидной, по его мнению, невозможности когда-нибудь снова с ней встретиться. Он не ходил за баландой, часть своей пайки хлеба менял на курево и жадно курил. В этом горе не было никакой рисовки или позы. Никто над Пишвановым не смеялся и не высказывал ему осуждения. Вряд ли он долго протянул. Я потерял его из виду с переводом нас в Катынь.

Перейду теперь к условиям в этом лагере.

Нас вдруг стали прекрасно кормить. В помещениях было тепло. Ни на какие работы, кроме расчистки снега на дорожках и чистки картошки, нас не гоняли. Такой комфорт вызывал недоумение и беспокойство. Но скоро все разъяснилось. С середины декабря людей начали вызывать небольшими группами к коменданту. Затем этих людей куда-то увозили. Удалось узнать, что их завербовали как шпионов.

Потом неожиданно в пустовавшую комнату нашего дома привезли нескольких уголовного вида парней, которые с неделю пьянствовали; затем их увезли. Кто-то из них в пьяном виде проговорился, что они уже переходили фронт, и сейчас им дали отдых. Обучали их в специальной школе в городе Борисове.

В начале января 1942 года стали вызывать к коменданту людей из соседней и нашей комнат. Числа восьмого очередь дошла и до меня.

 

- 39 -

Нас, шесть или семь человек вызванных, выстроили вряд в большой комнате.

К нам вышли обер-лейтенант и еще один офицер, приезжий. Приезжий сказал по-русски:

- Мы спасли вам жизнь: взяли из смоленского лагеря, где голод и тиф, и поместили в хорошие условия. Вы должны быть нам благодарны и в ответ выполнить наше задание. Вы пройдете обучение, перейдете фронт и вернетесь с нужными нам сведениями. Вы согласны?

Я не был согласен. Нас ставили в безвыходное положение. В случае отказа мы становились потенциально опасными для немцев: ведь мы теперь знали не только тех, кто согласился до нас, но и тех, кто уже побывал за фронтом и должен был идти вновь. Знали и место обучения — Борисов. И я полагал, что отказавшихся должны будут как-то устранить, может быть расстрелять. Еще я испугался, что если я заявлю о своем отказе открыто перед остальными вызванными, то это будет расценено как агитация других, что еще более отягчит мое положение.

Поэтому я сказал по-немецки:

- Ich kann diese Aufgabe nicht erfiillen (Я не могу выполнить такое чадание).

- Warum? (Почему?) — спросил офицер.

- Das erklare ich nachher (Это я объясню потом).

Немец приказал мне пройти в другую комнату. Остальных он через несколько минут отпустил и вошел ко мне.

- Почему Вы отказываетесь?

- Я - офицер русской армии и не могу идти против нее, против моих товарищей.

Он не стал больше ничего говорить и отправил меня в наш «дом».

Придя туда, я узнал от Владимира Александровича, что вчера он гоже отказался.

На следующий день - это было около «старого» Рождества — четырех человек: Владимира Александровича, Михаила Починкина, молодого парня-сапожника и меня - посадили в открытый грузовик на дно кузова. Лицом к нам, прислонившись к стенке кабины, сел солдат с винтовкой.

Ни Починкина, ни сапожника до этого в комендатуру не вызывали. Но сапожник крупно проштрафился: он шил обер-лейтенанту сапоги и украл остаток кожи. Починкин же, видимо, был чем-то подозрителен немцам. Было заметно, что к нему как-то особенно присматривались охранники-грузины. Его не посылали на очистку снега и другие мелкие работы. Возможно, этому давал повод его обычно

 

- 40 -

сумрачный вид и неразговорчивость — кроме меня он почти ни с кем не говорил. В общем, создавалось впечатление, что все мы четверо неугодны немцам.

Куда нас повезут? На расстрел? Мы поехали по Краснинскому шоссе в сторону Смоленска, затем вдруг свернули направо в лес. Машина и здесь, по узкой лесной дороге, шла очень быстро, не менее шестидесяти километров в час. Стремительно проносились мимо встречные деревья. Я подумал: наверно, на расстрел. Как я буду вести себя перед расстрелом? Хватит ли выдержки? Лучше уж покончить с собой самому — выброситься из кузова на встречные деревья, и если солдат станет стрелять — тем лучше.

Я сидел у правого борта. Приподнявшись на корточки, я выглянул за борт, чтобы выбрать момент. И вдруг я увидел впереди, в просветы между деревьями, аккуратно сложенные ряды железных бензиновых бочек. Меня осенило: это же бензосклад! Мы едем заправляться!

Так и оказалось. После заправки мы вернулись на шоссе, и нас привезли снова в смоленский DULAG-127.

Теперь обстановка в лагере стала еще хуже. Мы четверо старались держаться вместе. Наш сапожник — забыл его имя - оказался неплохим человеком. Он вскоре где-то пристроился, но нас не забывал -приносил иногда баланду или картошку.

И тут заболел тифом Владимир Александрович Соловьев. Мы с Починкиным довели его до ворот лазарета. Обратная информация оттуда не поступала. Вероятнее всего, Владимир Александрович там скончался. После войны и моего ГУЛАГа, в 1956 году, я безуспешно разыскивал в Москве его родных. Но все же нам со Светланой удалось найти одного из его сотрудников по институту и рассказать, какой достойный и благородный человек был их коллега.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.
 

https://www.sakharov-center.ru/asfcd/auth/?t=page&num=3571

На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен