На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
XV Арест. Тюрьма. Бухенвальд ::: Мищенко Л. - Пока я помню ::: Мищенко Лев Глебович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Мищенко Лев Глебович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Мищенко Л. Г. Пока я помню… - М. : Возвращение, 2006. – 144 с. : портр., ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 65 -

XV

Арест. Тюрьма. Бухенвальд

 

Однажды в начале лета нас не повели на работу. Перед входом в дом остановился автофургон. Двадцать шесть человек арестовали -в том числе и меня - и доставили в главную лейпцигскую тюрьму -Полицайпрезвдиум.

Полицайпрезидиум был тюрьмой гражданской полиции, а не гестапо или СС. Тюрьма большая. По периметру пустого внутреннего пространства пять ярусов галерей с сеткой и перилами, за ними — двери камер. Наша - на одном из верхних этажей, довольно просторная - мы все двадцать шесть уместились в ряд на полу. У двери раковина с краном и унитаз с туалетной бумагой. Высоко в глубоком проеме окно, видно небо, а с плеч товарища — и немного города:

 

- 66 -

«намордника» снаружи окна нет. («Намордники» - специфически советское изобретение: нечто вроде косой кормушки или кармана, открытого только вверх. Свет от неба проходит, но обзора вниз и в стороны нет. И с улицы не видно, что под «кормушкой» — решетка.)

На прогулку выводят во двор — побольше, чем на картине Ван-Гога - или по кольцевой галерее яруса, гуськом. Охранник один, не очень внимательный: убежать некуда, броситься вниз нельзя - сетка. Иногда, пропустив идущих сзади, можно остановиться у чужой камеры и через «волчок» (маленькое отверстие в двери с заслонкой) обменяться несколькими словами с обитателем. Во время прогулки все в камерах начеку, ждут у волчков связи. Мне такие операции удавались.

Режим строгий, но не издевательский (тоже в отличие от советских тюрем). Поверка дважды в день. Полицейский стоит в двери, считает. Однажды поверка была в яркий солнечный день. На полу резкая тень решетки окна. Счет окончен, но полицейский стоит — смотрит на тень. Говорит:

— Решетки. Решетки. Они бросают тень и на нас.

Кладет у двери три сигареты и уходит. Я перевожу, к всеобщему удивлению.

В тюрьме мы сблизились со Святославом Столяренко, славным добрым юношей. После московской десятилетки и сокращенного курса военного училища он сразу попал на фронт. Любил музыку -знакомство началось с воспоминаний о московской консерватории. Он всегда был в несколько подавленном настроении — с признаками депрессии. К нам настойчиво старался присоединиться Алексей Андреевич Андреев, мичман из Ленинграда, лет тридцати пяти, человек с большим самомнением и агрессивной обидчивостью. Хорошо играл в шахматы, но был крайне неумен в словах и поступках. В команде «Питтлер» и потом в тюрьме с ним никто не дружил, нам со Святославом он по своему характеру тоже не был симпатичен. Однако ни в каком плохом поступке он не был замечен и, по всей видимости, очень тяготился одиночеством. Поэтому мы не решились его оттолкнуть, и в конце концов нас стало трое.

В Полицайпрезидиуме нас продержали около месяца. Никуда не вызывали, ничего не спрашивали. Затем последовал короткий этап, и 4 июля 1944 года нас по железной дороге привезли в Бухенвальд.

В Бухенвальде поместили в «малом» - карантинном - лагере с деревянными бараками - «блоками». Блок разделялся на несколько секций - боксов со сплошными деревянными четырехъярусными нарами по обе стороны прохода. На каждом ярусе с каждой стороны пять-шесть человек, всего в боксе — около сорока. За порядок в боксе отве-

 

- 67 -

чает его старший, за барак в целом — старший блока. Блоковыми при нас были исключительно политические (раньше - уголовники), большей частью давние заключенные, немцы. Они назначали боксовых.

Рядом со мной спал Ильин «Черный» (на «Питтлере» был еще «Белый», его не арестовали).

В последнее время появилось много противоречивых высказываний о бухенвальдской подпольной организации. В Европе и Америке ставилась под сомнение ее роль в подготовке восстания и в освобождении лагеря. Утверждалось, что никакого восстания не было, а узников освободили подошедшие американские войска. Говорилось даже, что подпольщики якобы были ставленниками эсэсовской администрации лагеря. Такую трактовку, в частности, развил министр-президент Земли Тюрингия Бернхардт Фогель на международной встрече бывших узников Бухенвальда 8 и 9 апреля 1995 года, в пятидесятую годовщину освобождения лагеря*.

Об освобождении лагеря я ничего сказать не могу — меня отправили из Бухенвальда задолго до этого — 5 сентября 1944 года. Но могу подтвердить, что законспирированная организация существовала и была, безусловно, антинацистской. Естественно, никаких данных о том, имела ли она оружие и радиоприемник, у меня нет, но слухи в лагере об этом были. Кое-что о ее деятельности нам давали понять те, кто завязывал контакты с нами, двадцатью шестью. Организация была интернациональной: немцы, чехи, поляки, советские и другие заключенные были в ней на равных правах. Она имела доступ к сведениям о готовящихся в лагере мерах, о других лагерях и условиях в них. В какой-то степени она могла влиять на состав отправляемых не только на этапы, но и в крематорий. Но были в ней и внутренние трения. Я узнал об этом впоследствии, весной 1945 года, когда Алексей Андреев и я после побега находились на сборном пункте советских репатриантов в американской зоне оккупации, в городе Эйслебене. Я скажу об этом дальше.

К двадцати шести офицерам с «Питтлера» организация отнеслась внимательно. Нам, истощенным в тюрьме, помогали едой. Для нас троих (Столяренко, Андреева и меня) мне приносил ее время от времени заключенный, назвавшийся Николаем. Он был лет тридцати,

 


* Речь Фогеля в Веймарском театре вызвала возмущение большей части присутствовавших. Он повторил свои утверждения и на митинге на бывшем аппель-плаце (площади поверок) Бухенвальда. Как только председатель объявил его выступление, поднялся шум протеста и свист. Речь неоднократно прерывалась негодованием нескольких тысяч собравшихся, криками «Люге! Люге!» (Ложь! Ложь!) и скандированием «Ауфхёрен! Ауфхёрен!» (Прекратить! Прекратить!).

- 68 -

среднего роста, плотный, всегда серьезный. Мы с ним немного разговаривали. Николай и другие заключенные давали ценные советы: чего опасаться, как себя вести. В частности, избегать медицинских обследований, не говорить, если болел чем-нибудь серьезным, особенно туберкулезом, — это был бы путь к гибели.

Можно было догадаться, что кого-то из нас подпольщики приняли в свои ряды. Таким мог быть мой сосед по нарам Ильин «Черный».

По территории карантинного лагеря мы могли ходить свободно. Однажды я вернулся в барак за забытым носовым платком. Роясь на нарах в своих пожитках, я случайно задел подстилку Ильина. Из-под нее выпала бумажка с карандашной записью — каким-то списком. Я положил ее на место и тут же услышал сзади голос Ильина:

— Что тебе здесь надо?

Я объяснил. С Ильиным мы на «Питтлере» немного дружили. Он был рабочий, хороший парень, умный и любознательный, немного рисовал, показывал мне свои рисунки. В Бухенвальде такие отношения продолжались, но после этого эпизода оборвались.

Вечером меня вызвал в свою каморку блоковой, пожилой немец, бывший коммунист. Он сказал:

- Говорят, что ты сотрудничал с нацистами.

- Кто говорит? И какие этому приводят доказательства?

- Ты был переводчиком.

- Но это еще не значит, что я сотрудничал.

- Кто сказал «а», должен сказать и «б».

- Я не говорил «а».

Я не мог, разумеется, сказать здесь ни слова больше в свою защиту. Это могло бы стоить жизни другим. Мы молчали. Потом он сказал:

- Иди.

Дружелюбия в тоне не было. С этого момента я стал чувствовать себя не очень уютно.

Через день-два ко мне подошел Николай. Спросил, что я делал до «Питтлера». Я ответил, что меня брали переводчиком, в частности в Лейпциге. Что на «Питтлере» были люди, работавшие раньше в тех командах, куда меня приводили. Некоторые из них сейчас здесь, они могут рассказать, как я себя там вел. Немцы потом отстранили меня от перевода и отправили на работу обратно в рабочую команду в Ошац. Оттуда я бежал, потом попал на «Питтлер».

- А почему вы дружите с Андреевым? Говорят, что он был полицаем.

- Я ничего об этом не знаю, я познакомился с ним только на «Питтлере». Там он вел себя достойно. Он искал нашей со Столяренко дружбы, и я не вижу оснований ее прерывать.

 

- 69 -

Мы разошлись. Через несколько дней Николай опять ко мне. Он принес еду и сказал:

- Скоро будет этап. Вы не бойтесь, ваш этап будет неплохой.

Я поблагодарил. Видно было, что Николай ко мне не враждебен.

Между этими двумя встречами произошел один случай.

В нашем блоке был молоденький парнишка с Украины. Он сказал мне, что при аресте у него отобрали «марки» — деньги, но записали гораздо меньше, чем взяли. Он, не зная языка, не смог этого объяснить. Я предложил ему помочь и написал от его имени заявление в канцелярию лагеря с просьбой вызвать его для выяснения вместе со мной как переводчиком.

В лагере была трансляционная сеть, каждый день репродукторы объявляли по всем блокам различные распоряжения. Если объявление касалось определенного лица, оно начиналось с его номера. Самое страшное было: «Номер такой-то, немедленно к воротам (зофорт цум тор)!». Это означало казнь. Мой номер был 64109.

Однажды я услышал:

- 64109! 64109! Зофорт ин ди канцляй!

Только после второго повторения я осознал, что это не «зофорт цум тор», а приказ явиться в канцелярию, и мы отправились туда с пареньком. В бухгалтерии к нам вышел писарь-эсэсовец (в лагере на всех должностях были эсэсовцы). Он показал запись об изъятии денег. Сумма была много меньше названной мальчишкой.

- Он врет! — заорал солдат.

- Он говорит правду, — возразил я.

Но тут я заметил, что расхождение составляло точно десять раз, и меня осенило. Я спросил парня, в каких купюрах были его «марки».

- В рублях.

Запись же была в немецких марках. Но немцы при оккупации ввели курс десять рублей к марке, так что все было правильно. Я сказал это юноше и, с извинением, объяснил недоразумение эсэсовцу. Тот ударил меня по лицу и вышвырнул нас вон.

Возможно, это происшествие стало известно подпольщикам и повлияло на их отношение ко мне.

Из бухенвальдского периода еще два случая. Недалеко от нашего барака стоял дополнительно выгороженный колючей проволокой 18-й блок*. Там находились норвежцы — студенты и преподаватели

 


* На территории карантинного лагеря был еще один изолированный блок, но уже с двумя рядами проволоки. Говорили, что там велись эксперименты над людьми.

- 70 -

университета из Осло, арестованные нацистами после оккупации Норвегии. Они продолжали занятия и здесь — и лекции, и семинары. Я иногда разговаривал с ними через проволоку по-немецки. Через пятьдесят один год, на встрече бывших узников в Бухенвальде, в столовой к моему месту вдруг почему-то подошел очень пожилой мужчина и на хорошем русском языке объяснил, что он норвежец, Теодор Абрахамсен из Хамара; после Бухенвальда он изучил русский и преподает его. Часто бывает в Москве. Я спросил, не из того ли он 18-го блока, с обитателями которого я переговаривался в 1944 году. Так оно и оказалось.

Однажды, бродя по лагерю, я увидел странную картину. На песке между блоками невысокий человек в очках делал стойку на руках. Он несколько раз выжался, опустился на мостик и встал. На его винкеле было «R»*. Оказалось, что он - танцовщик, премьер пражского Народного театра, русский по происхождению и подданству, но со школьного возраста живший в Чехословакии. Мы подружились и много времени проводили вместе.

Звали его Дмитрий Дмитриевич Григорович-Барский. После войны нам удалось найти друг друга. Он приезжал в Москву и жил у нас, я ездил дважды к нему в Прагу.

Во время войны он участвовал в чешском Сопротивлении, распространял антинацистскую газету «Руде право». Она печаталась малым форматом, Дмитрий сшивал ее листки канцелярским степлером в тетрадки и подбрасывал их в подъезды, магазины, трамваи. (Степлер случайно сохранился, и в 1983 году я видел его у Барского.) Группа их была раскрыта, но на Барского не было прямых улик, и никто из товарищей его не выдал. Все остальные были казнены, его отправили в концлагерь Терезин, потом в Бухенвальд, а отсюда мы с ним попали в разные этапы. Переживания тех лет сказались на нем трагически: он в конце жизни страдал манией преследования.

3 августа 1944 года наша тройка прибыла с этапом в Лейпциг, в филиал Бухенвальда — команду Мансфельд. После краткого обучения там азам металлообрабатывающих профессий нас всех 5 сентября перевезли в Ванслебенамзее, недалеко от Галле, на строящийся подземный завод той же фирмы «Мансфельд».

 


* На одежду заключенных нашивались вместе с номерами цветные треугольники (винкели) - над коленом и на левой стороне груди, с буквой, указывающей национальность. (R — русский, F — француз, Р — поляк и т. д.). Цвет винкеля у политических был красный, у уголовников - зеленый, у религиозных «бибель-форшер» (исследователи Библии, которые утверждали, что библейские пророки предсказали зло нацизма) — черный.

- 71 -

Когда мы были в Лейпциге, его несколько раз бомбили англичане. Нас выводили в бомбоубежища, где находились также гражданские, живущие поблизости, в том числе интернированные французы. Я с ними разговаривал. Один из них работал на «Питтлере» и согласился передать записку Курту Кокцейусу. Я ее днем приготовил, и во время ближайшей бомбежки француз ее взял.

Чтобы в случае провала «почты» не обнаружилась связь Курта со мной, я не называл в записке подлинных имен и подписал ее женским именем Лия (Курт звал меня Лео). Но главное, я писал немецкой готической скорописью. Ею тогда широко пользовались немцы, но, как правило, русские ее не знали. Так что внешне бумажка не бросалась в глаза, опасность представляло бы только внимательное чтение: я мог допустить нехарактерные для немцев ошибки. Удалась ли доставка, я не знал: с французом мы больше не увиделись.

Двадцать три года спустя, в 1967 году Ирина Доброхотова-Краузе навещала своих родственников в Лейпциге. Она передала от нас Курту Кокцейусу письмо и маленькую посылку. Вернувшись, она привезла от Курта в подарок моей дочери Насте две вещи: колечко из нержавеющей стали, сделанное мною когда-то его дочке Рут, и мою записку из концлагеря, переданную французом. А еще через двадцать девять лет Настя и я навестили в Лейпциге постаревшую Рут Кокцейус-Шрёдер, незадолго до ее кончины.

Вспомнив о виденной мною бомбардировке Лейпцига, я, по ассоциации, немного отвлекусь на Дрезден.

Лейпциг смог залечить свои увечья за два-три десятилетия.

В Дрездене руины сохранялись (отдельные — намеренно) до конца века. Единственный англо-американский налет 13—14 апреля 1945 года (когда поражение Германии уже не вызывало сомнений) накрыл город «бомбовым ковром» и превратил в развалины двенадцать тысяч зданий на площади пятнадцать квадратных километров. Пятьдесят шесть лет спустя, в 2001 году, приехав в Дрезден, я увидел, как восстанавливается одна из реликвий дрезденского барокко — церковь Фрауэнкирхе. Компьютерным проектом каждому сохранившемуся каменному обломку обеспечивается его родное место в пространстве его новых соседей.

В знак раскаяния и просьбы о прощении за варварство своих предков англичане прислали храму золотое завершение его купола с крестом, и королева Елизавета II посетила Лейпциг и Дрезден.

Лейпцигцы приняли ее покаяние и отпустили с миром. Из Дрездена она уехала освистанной.

 

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru