На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Глава IV "Оставляю обитель на руки Царицы Небесной..." ::: Павел (Груздев П.А.), архимандрит - Последний старец. Жизнеописание архимандритта Павла (Груздева) ::: Павел (Груздев Павел Александрович) ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Павел (Груздев Павел Александрович)

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Черных Н. А. Последний старец : Жизнеописание архимандрита Павла (Груздева). - Ярославль : Китеж, 2004. – 592 с. : портр., ил.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 84 -

Глава IV

«Оставляю обитель на руки Царицы Небесной...»

 

О ярославском восстании 1918 года отец Павел помнил по рассказам выгнанных из Казанского монастыря сестер обители. Две недели — с 6 по 21 июля — красноармейские орудия бомбили город так, что он превратился в руины.

Казанский женский монастырь, расположенный в центре Ярославля, наполнился ранеными из Добровольческой Белой Армии. Монахини ухаживали за больными, варили им щи и кашу, стирали белье. «Потом большевики пришли, — рассказывал отец Павел, — всех монахинь на п..., на б..., вы, мол, такие-сякие, офицерью раны зализывали, кормили их!»

Из Казанского монастыря всех сестер выгнали, кто на Толгу поехал, кто куда. А обитель Казанской иконы Божьей Матери превратили в концлагерь. Он стал вторым концлагерем на территории Ярославля. Первый концлагерь был оборудован в Коровницкой тюрьме, в трехэтажном здании, в котором до революции находился пересыльный пункт для каторжан. В середине октября 1919 г. часть заключенных перевели в Спасо-Преображенский монастырь, и лагерь получил название «1-й городской». Концлагерь № 2 разместили в Казанском монастыре, он назывался «Административным».

В ярославские концлагеря заключали участников крестьянских восстаний, дезертиров, уклоняющихся от службы в Красной Армии, а волнения по губернии шли повсеместно. Осенью 1918 года вспыхнуло восстание в Мологском и Мышкинском уездах.

 

- 85 -

Командир отряда Рыбинской ЧК докладывал:

«Дана задача пройти Марьинскую волость Мологского уезда и очистить от белой заразы крестьян и арестовать контрреволюционных вождей. По прибытии в село Марьино мною был раскрыт белогвардейский заговор и по указанию местных крестьян арестован Ефим Мотов из деревни Родионове, зажиточный крестьянин, «богатей-кулак», и Свистунов, которые мною были расстреляны на месте. Выписав в расход названных галлов (так в тексте документа. — Авт.), я получил от тов. Подлесного предписание двинуться на Сить-Покровскую волость».

Для подавления Мологского восстания были задействованы также латышские стрелки. Сформированные из них карательные отряды в октябре 1918 года направились в Лацковскую и соседние волости Мологского уезда. В селе Лацком в то время служил священник Николай Любомудров. Тридцать два года был он настоятелем Вознесенского храма, преподавал Закон Божий в трехклассной земской школе, открыл в с. Лацком первую в округе библиотеку-читальню для крестьян.

Многие годы был он связан с о. Иоанном Кронштадтским, который даже внес для развития библиотеки в Лацком 100 рублей; знал и ценил о. Николая и святитель Тихон, в бытность свою ярославским архиереем гостивший в семье Любомудровых. В те трагические октябрьские дни Мологского восстания о. Николай по просьбе жен и матерей ушедших в ополчение лацковцев отслужил молебен об их здравии. Лацковцы воевали недолго — всего один день, 16 октября, вернулись к вечеру домой живыми и невредимыми, не вступив ни с кем в сражение. Зато молебен о. Николая был расценен как контрреволюционный акт. 20 октября прибывший в с. Лацкое карательный отряд вывел о. Николая из церкви, где он служил заупокойную литургию (была Димитриевская родительская суббота), за окраину села и около откоса у реки Латки расстреляли. Солдаты сорвали

 

- 86 -

с убитого серебряный крест, а один из членов волисполкома громко сказал: «Собаке — собачья смерть!»

Могила о. Николая сохранилась в с. Лацком (ныне Некоузского района Ярославской области) и почитается как могила святого мученика.*

«В Некоузской волости Мологского уезда местная власть чинит произвол над крестьянами и настолько их терроризировала, что они боятся слово сказать, — сохранился документ от 16 января 1919 года. — Но всё вместе взятое вызывает глухое брожение, которое может принять нежелательные формы.

Одним из фактов является обложение Чрезвычайным налогом. На волость наложен налог в 1 1/2 миллиона. Местные же кулаки в количестве 32 человек с местной властью решили разложить налог на все население волости. Так на одного бедняка Захара Моисеева наложено 6000 рублей, а хозяйство его оценивается всего тысячи в 2 — 3. На свои просьбы о помощи он всюду получал отказ и, боясь ареста и тюрьмы, умолил крестьян помочь ему. За него вносили кто сколько мог и собрали 2000 рублей.

Затем наложен налог на бедняка, у которого все хозяйство заключается в одной хате с соломенной крышей.

Указанные сведения передал нам товарищ, член партии 2 городского района. Он очень просил произвести расследование этого дела и помочь бедноте Некоузской волости».

«Граждане в связи с течением дел на южном фронте открыто всегда и везде критикуют Советскую власть и ведут агитацию против нее, — докладывает председатель волисполкома Борисоглебской волости. — Красноармейцы все поголовно бегут с фронта и не хотят его защищать. (...) Борьба с дезертирством у нас ведется беспощадно, но результаты плохие потому, что граждане скрывают дезертиров и всячески покровительствуют, говоря, что служить совершенно не следует — скорее кончится война.

Невозможно исполнение распоряжений Центральной власти, ввиду того, что граждане категорически отказываются давать какие-либо сведения. Пишем, предписываем во всевозможных формах, но ответов из деревень нет. Выбираем комиссию, посылаем нарочных, но граждане опять-таки не дают никаких сведений, а потому идет только трата времени и бумаги, но исполнение очень затруднительно, и все это от политического контрреволюционного настроения».

 


* Священник Николай Любомудров канонизирован на Архиерейском Соборе 2000 г.

- 87 -

С первых дней своего существования советская власть начала приучать граждан к доносам, причем под стукачество подводилась идейная база, доносчики поощрялись морально и материально. Несмотря на это, председатель Борисоглебского волисполкома Мологского уезда жалуется, что «граждане не дают никаких сведений». Но доносы были. Некий «крестьянский корреспондент», подписавшийся псевдонимом «Контуженный» пишет в газету «Известия Ярославского губисполкома»:

«У нас в Воскресенской волости Мологского уезда что-то творится особо невероятное: волость дезертирами кишит (...) Причиной этого зла является полное бездействие Воскресенского волисполкома. (...) Дезертиры гуляют по беседам, играют в азартные игры и чувствуют себя совсем свободно. При Воскресенском волостном военном комиссариате находится политком А. Павлов, который так же преступно бездействует. (...) Когда пишущий эти строки обратил внимание политкома на самых отъявленных «дезертиров», политком А. Павлов отнесся к этому совершенно равнодушно. (...) Для таких политкомов, я уверен, давно уже приготовлено место в Коровниках. Полагаю, что это мое последнее средство, то есть печать будет более сильным оружием, которым можно добиться чистки в нашей волости».

Даже эти сокращенные цитаты из архивных документов достаточно четко рисуют картину событий, происходивших в Мологском уезде в первые годы советской власти. В Боронишинской волости, где находилась деревня Большой Борок, тоже была создана партячейка. Она состояла из четырех человек — крестьян дер. Бабкино и Рожново. «Ячейка авторитетом не пользуется, — честно признается ее секретарь, — но и недоверия не чувствуется».

Никто из жителей Кулиги не торопится встать в ряды партийных активистов. Давно ли сидели солдатские жены с малыми детьми в Боронишинском волостном правлении, арестованные за неуплаченный налог «да штраф за дрова, что на плечах из леса носили»?

 

- 88 -

То был год 1915 — 16-й. Терпели неправды от властей при царе-батюшке, с великим терпением переживают большевистскую смуту, но в новую пролетарскую власть не рвутся:

И того не знает дура,

полоскаючи белье,

что в России диктатура

не кого-то, а ее.

«Жить надо и жили, а как?» — вспоминает отец Павел начало Первой Мировой войны, когда кормильца большой груздевской семьи Александра Ивановича взяли на фронт. «Как выжили? Как жили? А Господь знает!» — восклицает батюшка, описывая мытарства семьи в первые годы после революции.

Советская власть в Мологе была установлена 15 (28) декабря 1917 года без какого-либо кровопролития. Но пришел беспощадный царь-голод, который особо остро стал чувствоваться с начала 1918-го. «По домам днем и ночью ходили с обысками чекисты, — описывает первые советские годы в Мологе ее уроженец Ю. А. Нестеров, — а на Базарной площади перед домом, где размещалась ЧК, толпились с повестками в тревожном ожидании торговцы, священнослужители, да и просто «неблагонадежные» мещане. Переполнена была всегда пустовавшая прежде мологская тюрьма. Очень скоро закрыли три мологских церкви».

Отец семейства Александр Иванович Груздев вернулся с фронта в 1918-м. «Тятю по болезни демобилизовали из армии, и выдался тут голодный год, — вспоминает о. Павел в «Родословной». — Вся наша семья в количестве девяти человек двинулась от голода в Саратовскую губернию, Аткарский уезд, село Земляные Хутора. По дороге у мамы в Москве родился сын Борис. По прибытии в это село тятя

 

- 89 -

с дедком нанялись в пастухи. Разразилась эпидемия тифа, жертвой которого стали два брата Алексей †25 марта и Борис, умер в Троицу 1919 года. Помяни их, Господи!

В конце лета тиф свалил и тятю, но каким-то чудом, именно чудом, он выжил. Скотину с дедком пасла мама. Прошло лето. Тятя нанялся к местным богачам на маслобойню, где выполнял адский труд в кабале у кулаков, а мама батрачила. Зимой ее тоже свалил тиф. Как выжили? Как жили? А Господь знает.

Весной 1920 года возвратились на родину, и тяте пришлось отделиться от матери. Дали фатеру, нежилой Кузин дом, дали на полдуши земли. Наги и босы, земли-то дали, а чем сеять? Аух, и вот игумения Августа из сострадания дала на время лошадь и семян. Слава Богу — посеялись».

Пока семья Груздевых мытарствовала на чужбине, Мологский Афанасьевский монастырь из обители иночествующих превратился в Афанасьевскую женскую трудовую артель. Умерла игумения Иннокентия, которая в тревожные дни восемнадцатого года привечала в обители Патриарха Тихона.

— Павёлко! Со владыкой-то в баньке помойся! — словно из далекого прошлого звучат теперь эти ласковые слова.

Конечно, отроком Павел Груздев не мог знать о тех гонениях, которые обрушились на предстоятеля Русской Православной Церкви в те страшные годы.

После того, как Патриарх Тихон во всеуслышание осудил расстрел государя Николая II — кровавую расправу не только над помазанником Божиим, но и над всей семьей его, чадами и домочадцами — участь святителя была предрешена. «Наша совесть не может с этим примириться, — мужественно заявил Патриарх Тихон в проповеди после Литургии в праздник Казанской иконы Божией Матери 8/21 июля 1918 г. в Казанском собо-

 

- 90 -

ре, находившемся по соседству с Кремлем. — Пусть за это называют нас контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы всё это претерпеть...»

Патриарх совершил панихиду по убиенному императору и благословил «архипастырей и пастырей молиться о сем на местах». В сентябре 1918 года святитель Тихон успевает еще посетить милый его сердцу Ярославль и Ростов Великий, но уже через два месяца последовал первый арест Патриарха, за которым аресты и покушения на жизнь предстоятеля Русской Православной Церкви уже не прекращаются до самой его кончины в Благовещенье 1925 года.

Мологский Афанасьевский монастырь, в свое время сохранивший верность опальному Патриарху Никону, теперь, словно принявший благословение самим пребыванием Патриарха Тихона в обители в переломном 1918 году, в каких-то глубоких тайниках сокровенной монастырской жизни продолжает хранить верность святителю, открыто заявившем в своем отпечатанном в пяти миллионах экземпляров Письме к Совету народных комиссаров:

«Вы обагрили руки русского народа его братской кровью; прикрываясь различными названиями — контрибуцией, реквизицией и национализацией, — вы толкнули его на самый открытый и беззастенчивый грабеж(...). Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть и заглушили в нем сознание греха. (...) Вы наложили свою руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих людей и не задумались нарушить их посмертную волю. Вы закрыли ряд монастырей и церквей без всякого к тому повода и причины. Вы заградили доступ в Московский Кремль — это священное достояние всего

 

- 91 -

верующего народа. (...) Выбрасывая из школ священные изображения и запрещая учить в школах детей вере, вы лишаете их необходимой для православного воспитания духовной пищи.

И что еще скажу. Недостанет мне времени (Евр. 11,32), чтобы изобразить все те беды, какие постигли нашу Родину. Не буду говорить о распаде некогда великой и могучей России, о полном расстройстве путей сообщения, о небывалой продовольственной разрухе, о голоде и холоде, которые грозят смертью. (...) Все это у всех на глазах. Да, мы переживаем ужасное время вашего владычества, и долго оно не изгладится из души народной, омрачив в ней образ Божий и запечатлев в ней образ зверя»

После революции были национализированы все монастырские земли — не стал исключением и Мологский Афанасьевский монастырь. Теперь он обязан выплачивать арендную плату Мологскому уездному земельному управлению. Отныне Уземотдел становится полновластным хозяином всей бывшей монастырской собственности с правом в любой момент ликвидировать монашескую артель.

Первоначальная регистрация Афанасьевской женской трудовой общины произошла 5 марта 1919 года — еще была жива игумения Иннокентия. «Этой величественной стройной монахине», как пишет о ней о. Павел, пришлось принять на себя главный удар и тяжкую скорбь «переорганизации» древней обители в пролетарскую коммуну. Но по сути жизнь в обители мало изменилась: так же шли службы в монастырских храмах, так же все трудились на послушаниях, так же сдавали продукцию. Только монахини не носили монашеских одеяний, да пришлось им потесниться в монастырских кельях. «Большую часть помещений реквизировали, — вспоминает о. Павел, — а оставшихся насельниц, тружениц

 

- 92 -

и тружеников артели, уплотнили. Выделили под жилье небольшой флигелек, но в храм, слава Богу, дозволяли ходить молиться».

Процесс непрерывной экспроприации и реквизиции продолжается день за днем. Если в августе в обители имелось 20 лошадей, то к осени 1919 года их количество сократилось вдвое: «9 лошадей годных к работе и одна старая», — перечисляет игумения Иннокентия в «Описи живого и мертвого инвентаря, находящегося в ведении Мологской трудовой женской общины при Афанасьевском монастыре». Судьба Громика, Соловья, Кубарика, Ветки, Нельки, Бархатного и многих других стала зависеть от распоряжения начальства Уземотдела, от всех превратностей революционного военного времени.

«Мобилизационное Отделение сообщает, что оставляя 8 лошадей для Афанасьевской общины, руководствовались ст. 6 Декрета Совета Рабоче-Крестьянской Обороны от 18 декабря 1918 года, по расчету одной лошади на семь десятин пахотной земли. В Афанасьевской общине наличие лошадей — 12, пахотной земли, согласно сообщения отдела Церковно-Монастырских имуществ — 53 десятины; следовательно, исходя из этих соображений, 4 лошади были предназначены к мобилизации. В данное время мобилизация и обязательная покупка временно отменены, ввиду чего и лошади указанной общине возвращены».

Этот циркуляр был отправлен в Мологский Уземот-дел из Военного Комиссариата 20 ноября 1919 г.. Поскольку Земельный Отдел был непосредственным начальством Мологской Афанасьевской женской трудовой общины, то различные ведомства, то и дело покушавшиеся на имущество бывшего монастыря, обязаны были соотноситься с Уземотделом, спрашивая его разрешения, но Военный Комиссариат сообщает о своих действиях уже постфактум.

Буквально через неделю — 28 ноября 1919 г. — Мологский Отдел Социального обеспечения через голову

 

- 93 -

Уземотдела требует у Афанасьевской общины «немедленно освободить помещение, находящееся рядом с богадельней, для размещения престарелых инвалидов». Не осмелившийся возражать Военному Комиссариату, Уземотдел на этот раз взрывается гневным посланием в Отсобес, называя его действия в Афанасьевской трудовой общине незаконными, а по отношению к Земельному отделу «просто некрасивыми»:

«Пользоваться запуганностью членов Общины государственному учреждению, каким является Отсобес, совсем не к лицу. Нельзя хозяйничать там, где поставлен законом другой хозяин».

Оказывается, Отсобес не впервые своевольничает в Афанасьевской обители:

«По распоряжению какого учреждения забирается ежедневно молоко из Афанасьевской общины в количестве 30 фунтов для детского приюта? — спрашивает заведующий Сельхоз. Подотдела Земельного Управления. — На каком основании и по чьему распоряжению взяты Отсобесом жернова у Общины и до сих пор не возвращены? Почему Отсобес, отдавая распоряжение об очищении дома около богадельни, не снесся предварительно с Селхоз. Подотделом?»

В ответном письме заведующий Отсобесом ссылается на то, что «делалось это в целях избежания волокиты с ведома Комитета партии и даже с ведома тов. Моисеева (разговор по этому поводу с ним был)» Остается только догадываться, кто такой тов. Моисеев, но по другим пунктам обвинения Отсобес отвечает так же смело:

«1. Молоко Общиной отпускается Дому матери и ребенка вместо богадельни, куда община отпускала согласно Постановления Исполкома.

2. Отсобес никаких жерновов не брал и относительно их никаких распоряжений не давал.

3. Отсобес не имел честь раньше знать о существовании та кого органа».

 

- 94 -

Спрятавшись за спину «тов. Моисеева», Отсобес, что называется, показал нос Уземотделу и отвоевал дом у Афанасьевской обители, «пользуясь запуганностью членов Общины». Нельзя без тоски читать эту страшную послереволюционную чиновническую переписку, полную нелепых аббревиатур нового времени, где в слове «Отсобес» слышится явное «бес». Отныне монашеская трудовая артель полностью зависит от произвола какого-нибудь начальника, «тов. Моисеева» или другого, о чем свидетельствует «дело» о пропавших жерновах. Десятого декабря 1919 года «исполняющая должность начальницы» Августа Неустроева пишет объяснительную в Узе-мотдел: «Сим имею честь отнестись, что жернова нашей Общины взяты тов. Нерибовым, доставляла их сестра Общины Границына в июне месяце сего года, принимала надзирательница Марья Назарьевна. Взяты без всякой расписки, отпущены покойной Матушкой Игуменией».

«Но управляла обителью недолго...»— писал о. Павел. Игумения Иннокентия умерла глубокой осенью 1919 года, похоронили ее «на монастырском кладбище под скромным деревянным крестом». Да и как было вынести разорение обители этой «величественной монахине», в каждом слове которой при переписке с новыми властями сквозит стародавнее, царских лет, чувство собственного достоинства? Страшной реальностью стал голод, а сестры общины кормили не только себя, но содержали на своем обеспечении богадельню из 70-ти человек.

Нужда была во всем, даже в семенах для посева: «Овсом предполагается засеять шесть с половиной десятин, на которые семян недостаточно. Пшеницы имеется 1 пуд, гречи около 1 пуда, рожью засеяно 7 десятин. Огородные семена имеются, хотя и не вполне достаточно», — перечисляла игумения Иннокентия в последней сделанной ею описи 1919 года.

 

- 95 -

Монастырская пасека обеднела, были убраны десять ульев; заметно уменьшилось количество скота. Как ухаживали в монастыре за скотиной, как холили каждую дойную корову, видно из детских воспоминаний о. Павла: «У каждой коровы отдельная стая, и ни одна не была на привязи... Лучшую корову звали Важня, потом была Фрина и много других». Теперь над каждой коровой стоял совдеповский чиновник с «ценными указаниями» по дойке, дело доходило до курьезов:

«Афанасьевской женской общине.

Мною, заведующим Мологским Отобсельхозом, 15 сего июня при поверке удоя молока было замечено следующее ненормальное явление: имеющимся 4-м телятам выпаивается молока по 7 фунтов каждому, что по 3 раза в день составит 2 пуда.

Подобная трата молока недопустима, посему предлагается Ваше это ненормальное явление устранить, в крайнем случае, заменить пресное молоко кислым».

Хотя, конечно, тут уж было не до смеха... Игумения Августа, бывшая казначеей при настоятельнице Иннокентии, делает все возможное, чтобы спасти монашескую трудовую общину. Пока Уземотдел возглавляет агроном А. А. Блинов, отношение к сестрам обители вполне доброжелательное, что видно из «Акта обследования Афанасьевской Трудовой Общины, находящейся в при городе г. Мологи» от 12 января 1920 года:

«1. Община состоит из 173 человек полноправных членов (2 мужчины и 171 женщина) и 197 едоков, в число которых входят постриженные в монашество в количестве 26 человек, являющиеся совершенно нетрудоспособными, а в большинстве своем просто инвалидами, которых Община оставляет на своем иждивении.

2. Земли в пользовании Общины находится только 70,42 десятины, из которых усадебной— 1 дес. 15 кв. сажен, пахотной — 30 дес. 18 кв. сажен, луговой — 35 дес. и неудобной 3 дес. 16 саж.

 

- 96 -

3. Сельхоз. инвентаря в Общине состоит: живого — лошадей 8, коров 27, быков 2, телят 3, кур 25. Мертвого — плугов 4, борон — 5, рандалей 1, веялок 2, косилок 2, кос 5, серпов 100, соломорезок 2, телег 10, саней 9, одров 8. Весь живой и мертвый инвентарь общественный.

4. Все монахини монастыря являются элементом безусловно трудовым. Сама по себе община, хотя и приняла устав артели, но по своей хозяйственной конструкции является организацией, скорей подходящей под название коммуны. Судя по тому желанию работать в артели, какое наблюдается в общине, стремлению к общественному труду, являвшемуся и ранее ос новой хозяйственной жизни общины, она является безусловно жизнеспособной и при надлежащем и умелом инструктировании способной провести принципы чистого коллективизма в организации своего хозяйства и своей внутренней жизни.

5. Все члены артели являются безусловными пролетариями, не имеющими ничего своего, а только общественное, все принадлежат к трудовому элементу бывших обитателей монастыря, полных желания трудиться на земле».

Внешне насельники обители как бы поддаются перековке: организуют трудовую общину («коммуну»), обзаводятся советской печатью, исполняют все распоряжения вышестоящих инстанций, комитетов и комиссариатов, проводят собрания, составляют протоколы. Но меняется только форма, а внутренняя суть все та же — жизнь по Христу:


ПРОТОКОЛ

общего собрания Афанасьевской женской трудовой Общины 12-го января 1920 года.

На собрании присутствовали 156 человек — членов трудовой Общины, имеющих право голоса.

Председательница          Ольга Самойлова

Секретарша                      Надежда Степанова

Слушали:

Заявление группы членов Общины о принятии на иждивение Общины 26 человек монашествующих и 15 человек нетрудоспособных.

 

- 97 -

Постановили:

Принимая во внимание, что 26 монашествующих и 15 потерявших трудоспособность ранее разделяли с нами все тягости и лишения жизни и в настоящее время не могут быть брошены на произвол судьбы, и дабы не обременить Рабоче-Крестьян-ское Правительство заботой о лишенных 41 человеке, постановили: принять по нашему общему желанию на иждивение Общины как членов своей нераздельной семьи всех 26 монашествующих и 15 нетрудоспособных.

(Подписи)

Когда отец Павел перечисляет по памяти имена последних насельников монастыря и их судьбу после закрытия обители, то называет всего двенадцать мантийных монахинь:

«1. Игумения Августа, в миру Феоктиста Неустроева, происходила из крестьян деревни Назаровское, что под Леонтъевском. По выходе из обители поселилась в Заручъе (северная окраина Мологи. — Авт.), во время ликвидации г. Мологи перебралась в г. Ярославль, где и почила с миром. Могила ее находится на кладбище Туговой горы.

2. Казначея Поплия, в миру Пелагея Масленикова, из мещан г. Мологи. После монастыря жила в г. Рыбинске, похоронена на Георгиевском кладбище.

3. Монахиня Елизавета, в миру Екатерина Павловна Иевлева, из купеческого звания г. Мологи, в обители исполняла должность врача, ученая. Конец жизни провела в г. Мологе, померла в глубокой старости. Похоронена на городском кладбище г. Мологи.

4. Монахиня Севастьяна, головщица правого клироса, бас и заведующая сапожной мастерской, лучше ее в обители сапожного мастерства не было, а также и церковной чтицы. Умерла в глубокой старости и погребена на Мологском городском кладбище.

5. Монахиня Агафоклия, головщица левого клироса и заведовала библиотекой, последние годы жизни провела

 

- 98 -

в нужде, жила в няньках, даже собирала милостыню. Где померла? Не знаю.

6. Монахиня Магдалина, в миру Мария Томишина, уро женка села Кой, певчая левого клироса — бас, умерла в Кою на родине в глубокой старости.

7. Монахиня Зинаида была старшая монастырского подворья в г. Рыбинске, последние годы была дряхлой старухой, где померла? Не знаю.

8. Монахиня Нина, в миру Параскева Захарова, уро женка села Спас Мякса, была старшая по малярному делу, заведовала краской, олифой и всем прочим малярным и кровельным материалом, на ее ответственности было следить за состоянием крыш. Померла в г. Мологе и похоронена на городском кладбище.

9. Монахиня Ермиония, в миру Екатерина Горлова, всю жизнь работала в рукодельной и иконописной мастерской и резала в трапезной хлеб. Померла в доме престарелых.

10. Монахиня Евникия, пела на клиросе и была пре красная золотошвейка, долго была слепой, похоронена на кладбище города Мологи.

11. Монахиня Евфрасия, беспомощная древняя стару ха, увезли родственники, а куда? Не знаю.

12. Монахиня Фаина, косоротая, была олтарницей, следила за порядком в алтарях и варила на кухне пищу»

«Жила в няньках», «собирала милостыню», «померла в доме престарелых»... Трагична судьба последних мологских монахинь. Наверно, счастливее других были те, кто почил с миром в стенах родной обители. Среди них — бабушка о. Павла, монахиня Евстолия, которая преставилась в возрасте 80-ти лет 17 августа 1924 года и была похоронена на монастырском кладбище. Две мологские монахини — Маргарита Введенская, о которой о. Павел пишет, что «в монастыре она была письмоводителем» и рясофорная Манефа, конюх — похоронены в селе Верхне-Никульском на кладбище церкви Святой Троицы.

 

- 99 -

«Манефа умерла 1 (14) апреля 1962 года в субботу Похвалы Богородицы полдевятого вечера в больнице села Марьина», — сделана запись в батюшкином дневнике. Отец Павел очень любил служить панихиды на могилах Манефы и блаженной Евгении — должно быть, тогда поминал он всех от века почивших насельников и насельниц Мологского монастыря... «Помяни, Господи, рабов Твоих: игумена Корнилия с братией, — читаем в тетрадях о. Павла, — игумений Евпраксию, Магдалину, Антонию, Августу, Киру, Иннокентию, Августу; монахинь Анфию, Евстолию, Евникию...» — перечислял батюшка всех, кого мог вспомнить, причастных к многовековой истории покоящегося на дне Рыбинского моря монастыря. Совсем недалеко отсюда — сверкающая голубая гладь залива, а там — сокрытая под водами, разрушенная Мологская обитель... «И их святыми молитвами избави нас, Господи, от всякия скорби».

Среди числящихся нетрудоспособными насельников обители, членов Афанасьевской трудовой артели, взятых на иждивение общиной по решению общего собрания, была девица Елизавета, дочь мологского купца Михаила Боровкова. Еще в начале века купец М. Боровков выстроил для обители в 12-ти верстах — как говорили, «на даче» — однопрестольную церковь в честь святого Михаила Архангела. Дочь Елизавета была у купца слабоумной, и специально для нее родители выстроили в монастыре прекрасную келью, а к больной определили няню — инокиню Анну. Так жила Лиза Боровкова в обители, в 1917 году ей исполнилось 30 лет. До самого закрытия монастыря находилась больная на попечении общины, а как всех разогнали — кто куда — поместили Лизу в психбольницу г. Ярославля, где она и умерла.

На иждивении общины жила также девица Анфиса, по прозвищу Квитанция, а полное ее имя было Анфиса

 

- 100 -

Дмитриевна Кудрина. Родилась она в деревне Сысоево, как пришла в Мологский монастырь, неизвестно. «Вела странную жизнь, ходила в лохмотьях, за пазухой был склад всякой всячины, как-то — сахар, чай, камни, куклы и прекрасная финиктовая икона Владимирской Божьей Матери, которую она поила и кормила. Похоронена Квитанция на Мологском кладбище» — пишет о. Павел.

«Вера, глухонемая», — это Вера Евгеньевна Гусенкова, когда закрывалась обитель, ей не было и 50-ти лет — «умерла в доме престарелых». Еще одна глухонемая, «Орина — Сорокоум», тоже числилась на иждивении, но работала за четверых: «заведовала селъхозинвентарем, била косы, ремонтировала конскую упряжь, делала новые одры и телеги, делала молотила и грабли, насаживала и точила топоры и пилы» т.е. была мастер на все руки, за что ее и прозвали «Сорокоум», а настоящее имя этой труженицы — Ирина Ивановна Кондратьева, ей было 37 лет, когда всех разогнали. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

Также по документам «была принята на иждивение общины» Мария Васильевна Захарова. Отец Павел пишет о ней и о других пожилых насельниках обители, что это были «глубокие старики, но прекрасные труженики»:

«Девица Мария Захарова, родом со Спаса Мяксы, она работала в молоковой. Подоят корову-то, молоко привезут в молоковую. Вот, Захаровна, и обихаживай. Дадут каких-нибудь непроких двух человек, а молока-то от 20 до 40 бидонов, вот и управься. Я ее выручал. Надо просипарироватъ, сливки скипятить, масло сбить, и все это тяжелый ручной труд. Не знаю, когда она спала, и все это работали ради послушания, ради совести, ради страха Божия»

Была взята на попечение общины также больная Екатерина Ивановна Быкова, а ее младшая сестра Наталья состояла сестрой милосердия при обители. Обе умерли в Кореле.

 

- 101 -

Всего по списку членов Мологской Афанасьевской сельскохозяйственной женской трудовой артели, составленному в 1920-м году землемером Плотниковым, в обители числится 202 человека, из них 197 — женщины, 5 — мужчин. Должность председателя артели исполняет Ольга Николаевна Самойлова, а секретаря — Надежда Васильевна Степанова, обеим в ту пору было по 29 лет. Ольга родом из Рыбинского уезда, деревни Петраково Копринской волости, в обители выполняла послушание певчей (бас). Позднее на ее плечи легко нелегкое бремя возглавлять артель, вести все хозяйственные дела, составлять отчеты, договора и прочие документы, с чем она справлялась по-монастырски обстоятельно и толково. Как и игумения Августа, Ольга Самойлова умела в г. Ярославле, похоронена на кладбище Туговой горы. Надежда Степанова была в обители иконопиской, «но неважной, — как пишет о. Павел, — работала на рядовых работах. Умерла в г. Рыбинске. Оттуда и родом».

Из рясофорных о. Павел первой называет Вассу (Васса Семеновна Тимофеева, 45 лет по списку 1920 г.), она была старшей на даче, т. е. в том самом филиале монастыря в 12-ти верстах. Васса была глухая, но раньше ее никто не вставал и позднее ее никто не ложился, «в сенокос била косы, чинила грабли, ремонтировала конскую упряжь, а во время посевной пахала от зари до зари. Трех лошадей сменят, а она одна. Помяни её, Господи».

В обители было 35 певчих, которые участвовали также во всех полевых работах. Одна из самых талантливых — Анна Ивановна Усанова, землячка о. Павла, уроженка деревни Большой Борок, главная белошвейка и лучшая певчая и чтица на правом клиросе. Вышивала гладью, делала всевозможные искусственные цветы из шелка и шерсти для украшения икон и храмов. Когда громили обитель в 1930-м году, то многие иконы увезли,

 

- 102 -

а многие просто разбили о железную узорчатую решетку, ограждавшую, по словам очевидцев, амвон внутри храма (в соборе Св. Духа железными решетками были ограждены также два столпа, стоявшие посреди храма, украшенные живописью и резным позлащенным иконостасом). И эти цветочки из шелка и шерсти, разноцветные, очень красивые, а также и восковые, были разбросаны на полу вместе с обломками икон. Девочки-школьницы из Мологи и кулигских деревень специально заходили в разгромленный храм, собирали эти цветы («Мама, ну ведь красиво, правда?»). Анна Усанова после разгрома обители и затопления Мологи уехала в Ленинград, пережила блокаду, там и умерла.

Певчей правого клироса была и Екатерина Ивановна Манькова, альт, а также «лучшая живописка и рукодельница». В Ярославле в Крестобогородицкой церкви на потолке ею написано изображение Святой Троицы. Последние годы жила в Тутаеве, где исполняла должность псаломщика при Воскресенском соборе, там померла и похоронена.

Лучшей певчей считал о. Павел Елену Ивановну Смирнову — «дискант и регентша, учила живописи, но писала неважно. Зато пела хорошо» Из певчих перечисляет о. Павел следующие имена:

«Анна Бурова, главная регентша, откуда родом и где померла? Не ведаю.

Екатерина Осипова, певчая — альт. Живописка, но неважная. Умерла где-то в Мукачеве, приняла постриг в схиму с именем Сергии.

Александра Пашнова.

Елизавета (Елиз. Ермиловна Ковалъкова*), родом из Кулиги, деревня Новоселка, певчая — альт. Померла где-то в костромских пределах.

Ольга Кокушкина. Певчая — тенор и лучшая белошвейка и цветочница, померла в г. Рыбинске.

 


* Примечание авт.

- 103 -

Екатерина Крушкова. Певчая — тенор и рукодельница. Похоронена в г. Рыбинске у Покрова, где исполняла должность псаломщика.

Евдокия (Евд. Даниловна Евстафьева*), родом от Красного Холма, певчая.

Анна Поснова, певчая, родом с Дубровы от Веретеи.

Анна Сенова, певчая — тенор, умерла в Рыбинске.

Евдокия (Евд. Михайловна Орлова*) — баритон, родом из деревни Сосновицы, Станово.

Екатерина Гаврилова, певчая, ходила в очках, родом с Кулиги.

Анисия (Анисия Алексеевна Лаврова*) — певчая. Умерла в Ленинграде.

Ольга (Ольга Александровна Горбунова*) — певчая. Умерла в селе Диево-Городище.

Анна Маринина. Умерла в селе Чамарово.

Мария Суходаева. Умерла в г. Рыбинске.

Мария Болонкина. Где померла? Не знаю.

Мария Кузнецова. Родом с Сити. Похоронена в Рыбинске.

Надежда Горохова. Убита ворами в 1933 году.

Анна Голубева. Певчая и белошвейка».

Две «штатные» иконописки, или по-новому, как значится в документах артели — художницы, также участвовавшие во всех сельскохозяйственных работах — это молодая тетка о. Павла Ольга Ивановна Груздева и Александра Александровна Масленикова, которая была родом с Мологи (впоследствии умерла в Рыбинске). Новая пролетарская власть художества в обители не поощряла, поэтому уже 1 апреля 1920 года в Афанасьевскую общину приходит приказ:

«Отделение Обобществления сел.хоз. Мологского Уземотдела предлагает Вам все принадлежности художественной мастерской (иконописной, находящейся в вашем распоряжении), как-

 

- 104 -

то: бюсты, кисти, краски и все прочее передать в ведение Молог-ского Пролеткульта. Означенные материалы благоволительно сдать по описи члену правления Пролеткульта Ф. Ф. Дьяконову.

Зав. Отобсельхозом Я. Новиков».

Ольгу Ивановну Груздеву определили в помощницы завхоза детского дома им. Калинина. Этот детдом с 1920 года занял на территории монастыря бывший главный административный южный корпус. Позднее Ольга заведовала молочным хозяйством, вместе с другими насельниками монастыря ездила на пароходе в Ярославль, на Толгу. Отец Павел частенько рассказывал об этих поездках:

«Молочный цех какой был, что ты! Полученную готовую продукцию сдавали, а часть ее на обмен возили, продавали в других районах, а как жить-то? Ведь нам никто ничего. Ездили чаще всего в Ярославль, на Толгу. От Мологи до Толги как ехать? Четыре часа на пароходе Tap-шин», тук-тук-тук, видный был колесный пароход. Что везли с собой? Масло, сметану, молоко, яйца, творог... С товаром ехало нас человек пять насельников артели, была среди них моя тетка Оля, она заведовала молочным хозяйством, председательница — Ольга Самойлова, еще кто-то, теперь уж я не припомню. На Толге нас встретят с радостью. Отец Григорий, был такой иеромонах, проводит нас на колокольню, места там много было у них, каморок всяких они понастроили для хранения... И так тихо, заботливо скажет нам: «Спите здеся!» Ведь места-то на колокольне много. Пуховики даст нам укрыться... у-ух! Я таких сроду не видывал. Да Господи! Пошли им всем Царствия Твоего Небесного, ведь какие хорошие, какие чистые люди были-то! Аух, теперя нету...

Наутро встанут, мы им продукты, они нам «агча» — деньги, значит. Так, родные мои, было, и было до той поры, пока не кончилось.

Ольга Ивановна Груздева умерла в молодом возрасте,

 

- 105 -

всего сорока двух лет, в 2 часа ночи 4 сентября 1926 года. Время «пролеткульта» явно ей не подходило. Не случайно отец Павел с особенной нежностью относился к Ольге...

Мельничиха Параскева — Параскева Ефимовна Скобелева, 44-х лет по списку 1920 года — значится как «заведующая ветряной мельницей». «Прекрасно работала топором, — пишет о ней отец Павел, — была прекрасный столяр, сама ковала мельничные жернова, обладала огромной физической силой. Умерла в блокаду Ленинграда». У Параскевы на мельнице была помощница, звали ее Анна.

Еще одна Анна, по фамилии (или прозвищу) Богорадка — «маляр, стекольщик, трубочист и жестянщица, ремонтировала крыши и ковала лошадей, причем подковы делала сама. Но вот горе — не было у нее молотобойца».

Не зря уважали в округе мологских монахинь — это действительно были мастера на все руки, владели не одним ремеслом, «прекрасные труженики, безупречно честные». И лошадей ковали, и крыши чинили, и молебны служили — из разных людей и судеб складывается тот могучий соборный характер монашествующего на Руси, который — словно соль земли русской («если соль перестанет быть соленой, то что сделает ее соленой?»). Начало этому характеру положил еще на заре христианства на Руси Илья Муромец, принявший постриг и схиму в Киево-Печерской Лавре. Поэтому и двинулись большевистские антихристовы полчища на монастыри, словно на главные крепости русские. Ведь те же мологские монашки — на 99 процентов самого пролетарского происхождения, выходцы из крестьянского сословия, реже — мещанского, единственный случай (Маргарита Введенская) — из мелкопоместного дворянства. Но вглядываясь в далекие лики и могучую внутреннюю стать тружениц Афанасьевской общины, невольно вспоминаешь некрасовское: «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет...»

 

- 106 -

Кстати, о горящей избе. В 1921 году по неосторожности сестры Анисий Левашовой, которая была келейницей у игуменьи Августы, а в артели выполняла обязанности рядовой рабочей, случился большой пожар, так что сгорел весь западный корпус, в котором располагались сестринские кельи. «Монастырь горел 30 июня 1921 года в 10 часов дня в среду, загорелось на подволоке у Онисьи игуменской», — сделана запись в дневнике о. Павла. Корпус был вскоре заново отремонтирован руками сестер, а со времен пожара осталась память об одном удивительном случае, связанном с иконой Почаевской Божьей Матери.

Эту икону привезла из Почаева монахиня Елизавета Иевлева, родная сестра мологского купца Александра Павловича Иевлева, у которого в мясной лавке служил еще до своего призыва в армию, т. е. до 1914 года, отец Павла Груздева — Александр Иванович. Матушка Елизавета, монастырский врач, хранила Почаевскую икону у себя в келье, и чудесным образом, когда выгорел полностью весь корпус, келья с иконой из Почаева осталась невредимой. Эту икону монахиня Елизавета передала потом Павлу Груздеву со словами: «Храни ее как зеницу ока». Отец Павел каждый раз в празднование иконы Почаевской Божией Матери, которое совпадает с Рождеством Богородицы, служил водосвятный молебен перед этой иконой.

«Непроходимыя врата, тайно запечатствованныя, Благословенная Богородице Дево, приими моления наша и принеси Твоему Сыну и Богу, да спасет Тобою души наша».

При пении тропаря Почаевскую икону погружают в воду, так делалось с 1918-го, и хоть бы одна трещина на иконе появилась! Отец Павел завещал эту икону своему воспитаннику, священнику, сейчас Почаевская икона из Мологи хранится у него, так же празднуется, так же погружается в водосвятную чашу с пением тропаря:

 

- 107 -

«Пред святою Твоею иконою, Владычице, молящиеся исцелений сподобляются, веры истинный познание приемлют, и агарянския нашествия отражают. Тем же и нам, к Тебе припадающим, грехов оставление испроси, помыслами благочестия сердца наша просвети, и К Сыну Твоему молитву вознеси о спасении душ наших»

Качественный ремонт, сделанный сестрами монастыря после пожара в 1921 году, был отмечен даже в документах комиссии Уземотдела, проводившей акт обследования Афанасьевской с/х артели 16 октября 1923 года. «Хищнического способа ведения хозяйства нет, — пишут члены комиссии, — наоборот, артель после пожара в 1921 году успешно отремонтировала главный корпус и несколько хозяйственных построек, указанных в прилагаемых описях». Продуманное, обстоятельное ведение хозяйства, трудолюбие и бережливость помогали сестрам обители не только выживать, но даже созидать во времена всеобщей разрухи.

Несмотря на притеснения — например, осенью того же 1920 года насельницам обители приказано в срочном порядке «приступить к ликвидации домовой церкви, находящейся в северном корпусе (т.е. Успенской. — Авт.), промедление будет рассматриваться как непризнание Советской власти», — сестры монастыря не только делают все возможное, чтобы сохранить обитель и богослужения в ней, не только обеспечивают своим трудом пропитание себе и находящимся на территории монастыря богадельне и Дому ребенка, но посылают пожертвования на фронт, как вполне заправские коммунарки.

«15 сентября 1920 г.

Сопровождается при сем от Афанасьевской с/х трудовой артели Сбор пожертвований в пользу Западного фронта, собранных от членов артели:

200 аршин холста, 5 пудов ячменя и тысячу рублей денег (1000 р.)

Председательница о. Самойлова»

 

- 108 -

На новой советской печати теперь серп и молот в колосьях, «Пролетарии всех стран, соединяйтесь» и надпись по кругу: «Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика. Мологская Афанасьевская Женская Трудовая община».

В 1920-м году в Афанасьевской артели организуются швейная и трикотажная мастерские, монахини шьют белье для красноармейцев и детских домов:

«Удостоверение

Земельный отдел

29 января 1921 г.

№ 187

Дано сие членам Афанасьевской и Михайловской с/х артелей в том, что с ними препровождается до г. Ярославля сшитое в мастерских белье для Красной Армии для сдачи такового в Губсоюз. Из г. Ярославля до Мологи тоже будет препровождено с ними белье в количестве 3.000 шт. Всего направляется 5 подвод.

Всех лиц и учреждения просим оказывать содействие и не чинить препятствий в провозе вышеуказанного».

Несмотря на то, что по заключению Уземотдела, «все члены артели являются безусловными пролетариями», попытки ликвидации Афанасьевской трудовой артели предпринимаются неоднократно.

11-го августа 1921 года Президиум Мологского уездного исполкома выносит решение «о необходимости использования помещений монастыря для нужд Наробраза»:

«Постановили:

Организовать Комиссию из представителей Уисполкома, Укома РКП, Р.Кр. Инспекции, Наробраза, Здравотдела, Коммунотдела, Уземотдела, Женотдела и Коммола для обследования помещений Афанасьевского монастыря на предмет использования их для детских учреждений и выяснения порядка и формы ликвидации артели, после чего весь материал по сему представить на Пленум Уисполкома для окончательного его разрешения»

 

- 109 -

Девять различных комитетов и общественных организаций обследовали Афанасьевскую обитель, но что они там нашли?

Мологский Коммунотдел и Наробраз еще в 1920 году опустошили монастырские кельи, как написано в документах - «был изъят мертвый инвентарь, состоящий из домашней обстановки». Без заключения договора корпус, в котором прежде жила игумения, был занят детским домом им. Калинина, причем вся «ответственность за хозяйственную сторону» была возложена на сестер обители, о чем свидетельствует Протокол № 14 от 12 января 1921 г. общего собрания Афанасьевской с/х трудовой артели:

«Присутствовали все члены артели и члены совета артели. Председательствует О. Н. Самойлова при секретаре Степановой.

Слушали:

Постановление Чрезвычайной Комиссии по реорганизации детского дома имени Калинина, о заменении служебного персонала членами артели.

Постановили:

Немедленно приступить к приведению в надлежащий вид помещения детского дома, а также срочно принять энергичные меры к лечению и обиходу детей и шитью белья как постельного, так и для детей».

Заведующей хозяйственной частью была назначена Любовь Сергеевна Аксенова, помощницей - Ольга Ивановна Груздева. В экономки определили Екатерину Каленову, в няни - бывшую иконописку Александру Масленикову, а также Любовь Медведеву, Марию Тихомирову, «на должность стряпухи» пошла Мария Самсоновна Серова, были определены из сестер обители прачки и «по обиходу дома» (А. Лебедева, А. Соболева, К. Воробьева, Евлампия Богданова), вязать и штопать чулки для ребятишек досталось пожилой певчей Александре Васильевне Пашновой.

 

- 110 -

Помимо забот о сиротах и беспризорных, ни плечи сестер Афанасьевской обители легла обязанность быть сиделками в Мологской городской больнице, которая вскоре перебазировалась на территорию монастыря, причем монашкам поручили самое опасное заразное отделение. Сиделками, или, как говорили раньше, сестрами милосердия, стали Мария Коршьева, Анисия Сироткина, Павла Чернова.

Слаженное хозяйство Афанасьевской общины тоже было выгодно для города. «Скотины у нас было много, - вспоминает о. Павел, - коровки, бычки, лошадки, да и всякой другой животины: кур, индюков. Свиней не держали в монастыре. Пасека пчелиная, молочный цех, своя мельница... Как же все это оставить, бросить! На кого?»

Комиссия из девяти представителей различных ведомств ушла ни с чем, но обитель в покое не оставили. Через два года, в октябре 1923-го, был составлен очередной акт по обследованию Афанасьевской с/х трудовой артели, в котором представители Мологского Уездного Земельного Управления вполне мирно описывают будни обители:

«Артель вела хозяйство по трехпольной системе, получая в среднем 156 пудов ржи с 1 десятины, тщательно обрабатывая поле. С нынешнего года артель начинает высевать клевер, переходит к рациональному использованию почвы, вводя восьмиполье по указаниям уездного агроперсонала.

Артель отличается особенной трудоспособностью и усердием, аккуратно выплачивая все повинности. Способы производства труда, распределение и хранение продуктов вполне коллективные и полностью обобществлены».

В заключение председатель Ярославского Губ. Зем. Управления А.С. Шторх дает некий субъективный постскриптум, этакое резюме в весьма доверительном духе, непонятно кому адресованное. Перед кем мог отчиты-

 

- 111 -

ваться глава Земельного Управления губернского масштаба? В этом резюме дается уже не хозяйственная, а партийно-идеологическая оценка членов Афанасьевской общины:

«Сильный недостаток артели - это ее внутренняя спайка, основанная на религиозных чувствах и подчинении старшим по старому духу - духу рабства, крепостного - помещику, послушниц - игумений. Артель - это старая традиционная община религиозных монашек с ее общими кладовыми и полным господством председательницы. В стенах артели имеется здание храма, к которому артель не касается.

Все-таки должен отметить, что в стене религиозного дурмана членов артели - монашек пробита сильная брешь местными партийными товарищами. Уже нет старой религиозности, строгих порядков монастыря, заводятся отчетные книги, бывают общие собрания, есть ревизионная комиссия, наблюдается большое общение со всеми окружающими гражданами селений и города. Проникают даже идеи социализма в некоторые головы.

16.Х. - 23 г.

А. Шторх»».

Этого «резюме» оказалось вполне достаточно для того, чтобы в скором времени в Афанасьевскую обитель нагрянула новая комиссия, дополненная и усиленная представителями Мологского уездного исполкома, ВИКа, Укома РКП(б) и даже помощником Губернского прокурора по Мологскому уезду. Дело затевалось нешуточное. Выводы комиссии на десяти листах громили Афанасьевскую общину как отсталую, религиозную и в сельском хозяйстве непродуктивную. Претензий у представителей комиссии к членам Афанасьевской артели набралось выше головы:

«В число членов артели были включены исключительно монашествующие данного монастыря (...).

В состав артели хотя и не входят, но находятся на иждивении группа в 18 человек в возрасте большей частью свыше

 

- 112 -

60 лет. В эту группу входят вместе с другими игумения и другие руководители монастыря. Правление артели все время состоит из одних и тех же лиц и введение в правление новых лиц не удавалось провести, несмотря на все принимаемые Заведующим Уземуправлением и Председателем Волисполкома меры.

(...) Церкви монастыря обращены в приходские церкви, причем в жизни последних, как члены артели, так и лица, находящиеся на иждивении, принимают активное участие, обслуживая, как и прежде, все потребности церкви, а игумения и другие лица, кроме того, руководят жизнью артели».

Возмущению членов комиссии не было предела. А как же председатель Яр.Губ.Зем. Управления А. С. Шторх, докладывавший, что к храму «артель не касается»? Видимо, к оплошавшему председателю были приняты крутые административные меры, во всяком случае, имя его в дальнейших документах не фигурирует.

Члены инспектирующей комиссии отметили как вопиющий факт то, что «обстановка по сравнению с дореволюционным периодом совершенно не изменилась — лучшие комнаты находятся по-прежнему в пользовании лиц, не столь нужных для артели, а также занимаются лицами, не имеющими никакого отношения к артели (находящиеся на иждивении и проч.)». Под лицами, «не имеющими никакого отношения к артели», конечно, прямо подразумевается игуменья Августа, казначея Поплия и другие мантийные монахини, в основном пожилого возраста.

«Прием новых членов производится только из монашествующих других монастырей, например, из бывшего Рыбинского Софийского монастыря, - продолжала свое обвинение представительная комиссия. - Постановлений общих собраний артели о приеме новых членов не имеется и прием, как возможно предполагать, производится с разрешения игуменьи монастыря.

Указанное число членов артели далеко не все принимают участие в работах с/х артели (так в оригинале - Авт.), фактически работающих членов артели 30 - 40 человек, а остальные числятся лишь номинально и выполняют больше обряды по церкви.

 

- 113 -

Число членов 150 чел. артели по сравнению с земельной площадью является далеко излишним и ослабляющим силы артели, влияя также и на уменьшение размеров сельхозналога».

Если в предыдущем акте обследования Афанасьевской с/х артели от 16 октября 1923 г. на первом месте стояла производственная деятельность общины, а идейно-политические аспекты обрисовывались в последнюю очередь, как не столь необходимое, но вынужденное P.S., то в докладе комиссии из представителей уездного и волостного исполкомов, комитета РКП (б) и губернской прокуратуры главное обвинение носило идеологический характер:

«Организация артели имела своей целью сохранение существовавшего женского монастыря со всеми его обрядовыми сторонами, что и было достигнуто сохранением института прежних руководителей монастыря и участием членов артели в обслуживании всех потребностей монастыря в ущерб основному делу — работе по сельскому хозяйству».

Комиссия «не заметила» ни того, что Афанасьевская община обеспечивает продовольствием не только себя, но богодельню и Дом ребенка, а также продает продукцию в другие организации, ни того, что артель в короткое время отремонтировала сгоревший западный корпус, а также общую баню под железной крышей на каменном фундаменте, построенную еще в 1896 году, была обшита тесом ветряная мельница в том же 1921 г., произведен ремонт общей прачечной на средства артели, капитальный ремонт каретника и амбара у мельницы, частично отремонтированы малая деревянная прачечная под деревянной крышей с пристройкой для зимовки пчел, два харчевых амбара — один каменный с подвалом, покрытый железом, другой деревянный, дом для скотины - хотя сам скотный двор, которому было уже полвека, требовал ремонта (обнесенный с наружной стороны каменной стеной, он стоял на каменных столбах,

 

- 114 -

под железной крышей, здесь находились стойла для коров, конюшни, каменная водогрейка) - но средств и рабочих рук не хватало, латали, где что могли. Но комиссия утверждает, что «ремонта построек с 1918 года произведено не было, некоторые крыши зданий не покрашены и приходят в разрушение. Мертвый сельхозинвентарь ремонтируется не в полной мере, например, имеются неисправные машины, несмотря на потребности в них в настоящее время».

Далее следуют обвинения по пунктам агрономическим и животноводческим.

Выводы комиссии были безапеляционны:

«На основании изложенного комиссия полагает: 1. Ввиду того, что с/х артель состоит из лиц, лишенных избирательных прав, согласно п. Г ст. 65 Конституции РСФСР, а также нарушение пп. 2,3,6,16,19,22,24,25,31 и 32 нормального устава с/х трудовых артелей и на основании ст. 35 того же устава Афанасьевскую женскую сельскохозяйственную артель ликвидировать».

Акт был составлен 16 августа 1924 года. Всего полтора месяца давалось насельникам обители, чтобы собраться с пожитками. Да и какие пожитки? Кровать, стол, два стула да смена белья, как немощным старикам, которым идти некуда, кроме как в дом престарелых? Дети-сироты «передавались в распоряжение» Мологского УОно. Всем остальным «предоставлялось право» работать в другой сельхозартели, но ведь «право» - это еще не гарантия.

Каким-то чудом — именно чудом, заступничеством Тихвинской Богоматери, усердными молитвами сестер — вместо ожидаемой ликвидации Афанасьевская трудовая артель сумела заключить долгосрочный — на три года — договор с Мологским Уземуправлением:

 

- 115 -

«Мологское Уездное Земельное Управление, именуемое далее УЗУ в лице заведующего тов. Круглякова Дмитрия Алексеевича, имеющего юридический адрес: г. Молога, Республиканская улица, дом 77, с одной стороны, и Мологская с/х трудовая артель, именуемая далее — Артель, в лице представителей: Самойловой Ольги Николаевны и Борисовой Анны Ивановны, имеющих юридический адрес: местечко Афанасьеве, Мологской волости и уезда — с другой стороны, заключили настоящий договор в нижеследующем:

1. УЗУ сдало артели в аренду на срок 3 (три) года с первого апреля тысяча девятьсот двадцать пятого года (1925 г.) по первое (1) апреля тысяча девятьсот двадцать восьмого (1928) года дом каменный двухэтажный с трех сторон западной, северной, южной и к ним примыкает каменный корпус одноэтажный с восточной стороны...»

Далее следует описание других монастырских построек, т. е. артель, которая по договору даже не именуется Афанасьевскою (должно быть, из осторожности, вне связи с бывшим Афанасьевским монастырем) арендует бывшую Афанасьевскую обитель у Земельного Управления. Вообще надо отметить, что Уземуправление, как новый хозяин обители с 1918 года, на протяжении целого десятилетия, как могло, оберегало Афанасьевскую общину от многих покушений со стороны Наробраза, Исполкома, представительных комиссий и т. д. Видимо, и заведующий Д. А. Кругляков с пониманием относился к артельщицам-монахиням, во всяком случае, обитель на три года оставили в покое. Способствовал этому и другой заведующий Мологским УЗУ Иван Петрович Бакушев, сменивший Круглякова на этом посту.

Обвиненные в уклонении «от участия в общественном строительстве», сестры обители, как могли, старались участвовать в новой советской жизни, выполнять все постановления.

Отец Павел рассказывал: «Как-то раз приходят, говорят нам:

 

- 116 -

—    Есть Постановление! Необходимо выбрать судебных заседателей из числа членов Афанасьевской трудовой артели.

От монастыря, значит.

— Хорошо, — соглашаемся мы. — А кого выбирать в заседатели?

— А кого хотите, того и выбирайте.

Выбрали меня, Груздева Павла Александровича. Надо еще кого-то. Кого? Ольгу-председательницу, у нее одной были башмаки на высоких каблуках. Без того в заседатели не ходи. Мне-то ладно, кроме подрясника и лаптей, ничего. Но как избранному заседателю купили рубаху хорошую, сумасшедшую рубаху с отложным воротником. Ой-й! зараза, и галстук! Неделю примеривал, как на суд завязать?

Словом, стал я судебным заседателем. Идем, город Молога, Народный суд. На суде объявляют: «Судебные заседатели Самойлова и Груздев, займите свои места». Первым вошел в зал заседания я, за мной Ольга. Батюшки! Родные мои, красным сукном стол покрыт, графин с водой... Я перекрестился. Ольга Самойлова меня в бок толкает и шепчет мне на ухо:

— Ты, зараза, хоть не крестися, ведь заседатель!

— Так ведь не бес, — ответил я ей.

Хорошо! Объявляют приговор, слушаю я, слушаю... Нет, не то! Погодите, погодите! Не помню, судили за что — украл он что-то, муки ли пуд или еще что? «Нет, — говорю, — слушай-ка, ты, парень — судья! Ведь пойми, его нужда заставила украсть-то. Может, дети у него голодные!»

Да во всю-то мощь говорю, без оглядки. Смотрят все на меня и тихо так стало...

Пишут отношение в монастырь: «Больше дураков в заседатели не присылайте». Меня, значит», — уточнил батюшка и засмеялся.

 

- 117 -

Случай этот произошел уже незадолго до закрытия монастыря — году в 1928-м, Павлу Груздеву шел восемнадцатый год. Вернувшись на родину из Саратовской губернии, семья Груздевых долгое время бедствовала: «Тятя ночь караулил деревню— ночной сторож, день плел лапти, а мама ходила по деревням и продавала, этим кормились».

«Нищие и голодные, — вспоминал отец Павел, — а всё равно 3 марта 1921 года родился брат Алексей». Постепенно, многими трудами, дела Груздевых стали выправляться — летом 1921 года «хлеба намолотили, картошки накопали и сена накосили да ощо стог продали и в деревне Новоселки у Миши Клопика купили телушечку».

«Тятя напилил в лесу бревен, как вывезли — не помню, дали ободворину, стали строить свой дом. Тятя устроился по специальности в мясной магазин продавцом. На Покров 1926 года перешли в свою хату. За этот период народились и в детстве померли Борис 19 июля, а Вера 15 августа, в каком году — запамятовал». Сам Павел все время своего отрочества жил в монастыре, домой приходил на побывку, в родной деревне его дразнили «попом». Отец Александр Иванович, будучи очень верующим человеком, поддерживал сына, мать частенько ворчала — она смотрела на жизнь здравым крестьянским взглядом, раз уж пошли такие времена, что Церковь не в чести, чего уж лоб разбивать. Живи себе по труду, по совести — не обязательно ведь в монастыре. «Не ходи, Павло, в монахи, — уговаривала Александра Николаевна сына. — Я тебе гармонь куплю».

Дома Павлушу всегда ждали из монастыря. Мать, бывало, устанет, отец ей: «Ты бы приготовила чего-нибудь». «Вот придет кулинар из святой обители, он сделает». С детства любил о. Павел приготовить что-нибудь повкуснее своими руками, накормить всех. Недаром старухи в Верх-

 

- 118 -

не-Никульском рассказывают, как мама звала его «дрыбаник». Руками все делал, руками и подавал. Вот, иные говорят, что благодать была у него в руках — а благодать-то эта от природы, от любви к жизни, оттого, что не брезговал никаким трудом. «Все время говорил, что «я люблю навоз брать руками», — вспоминает его духовный сын.

С навозной лепешкой связан один забавный случай. Пришел как-то раз Павел из монастыря домой на праздник. А его младшего брата Лешку побил какой-то мальчишка. И тот — ну, кому жаловаться — Панушке. Вот, обидел такой-то. Панушка пошел разбираться. Взял, говорит, я лепешку коровью, а мальчишка увидел, почувствовал момент, что сейчас будут казнить и побежал. Панушка за ним. Мальчишке куда бежать? — он домой. Влетает в избу, а там стол празднично накрыт, все родственники сидят, идет застолье. Мальчишка-то влетел, и Панушка за ним. И на глазах у всех родственников, у родителей, этой коровьей лепешкой я, говорит, размазал по нему с удовольствием: «Не обижай Лешку!»

Воспитывался Павлуша Груздев в монастыре, но дом и родных своих очень любил. «Домашний он был человек», — говорит об о. Павле его младший брат Александр (Шурка). И родня груздевская вся очень интересная. Вот, например, бабушка Марья Фоминишна, отцова мать — она была хозяйкой деревни. Так назывался человек, к которому все обращались за советом, — деревня Большой Борок и еще более десяти деревень — т. е. вся Кулига. На праздник, бывало, мать Александра Николаевна стряпает для гостей пироги, а бабушка: «Я для нищей братии готовлю». Браги поставит, хлеба напечет, за баней столик накроет, приглашает нищую братию. «У нас дома все родственники сидят, — рассказывал о. Павел, — а за баней чуть не пляска, братия гуляет с бабкой». Такой была Марья Фоминишна. Отец Павел все

 

- 119 -

время потом поминал родителей ее — Фому и Анну, братьев и сестер — монахиню Евстолию, инокиню Елену, Феодора, Анну, Евдокию, Михаила, Параскеву, Илию и саму бабку Марию...

Вообще Груздевы, породненные с Афанасьевским монастырем, были частыми гостями у игуменьи Августы, особенно отец, Александр Иванович. И игуменья, чем могла, помогала большой груздевской семье — то семян даст для посева, то лошадь. Игуменья Августа и документы оформляла на Павла Груздева — так же, как и на других насельников монастыря, но, бывало, год припишет или, наоборот, отнимет — кому для пенсии, кому еще для чего.

По записи игумений Августы в паспорте Павла Александровича Груздева значился год рождения 1911-й, 3 августа. Но о. Павел говорил, что он родился 3 (16) января 1910 года, по другим сведениям — 10 (23) января 1910 г., во всяком случае, своим Ангелом он называл преподобного Павла Обнорского, и день Ангела праздновал 23 января по новому стилю. В доме Груздевых в Тутаеве сохранился фотоальбом с выгравированной надписью «в день Ангела 23 января 1959 года», подаренный отцу Павлу незадолго до его пострижения в монашество. А когда Павел Груздев принял постриг, то Ангелом его стал святитель Павел, патриарх Константинопольский (празднование 19 ноября н. ст.).

Судя по всему, игуменья Августа убавила год с лишним Павлуше Груздеву для отсрочки призыва в армию. Но время призыва все-таки наступило — год 1928-29. •,

Отец Павел вспоминал:

«Игуменья говорит:

— Павлуша, военкомат требует из Мологи.

Ладно. Запрягли лучшего коня — Бархатного, Манефа на козлы села. Манефа в подряснике, белом апостольнике, в перчатках — на козлах, я — в подряснике хоро-

 

- 120 -

шем, белый воротничок, белые обшлага, скуфейка бархатная была — в пролетке. Приехали в военкомат. Военком поглядел, говорит: «Это что за чудо?»

— А это Груздев на призыв едет с монастыря.

— Давайте с заднего хода!

Начали беседовать, вопросы всякие задавать.

— Война будет — пойдешь воевать?

— А как же, я обязан.

— А как?

— А как Господь благословит.

Повели меня испытывать, такие турники есть. «Полезай», — говорят. «Я не полезу». «Полезай!» «Нет, гобаться я не буду». («Гобаться» — это значит, как куры на насесте).

Поглядели, поглядели, доктора постукали по спине, по брюху, на язык посмотрели — написали бумагу.

Приезжаем в монастырь. Стол накрыт, что ты! Чай крепкий заварен, сахару! Все собрались, ждут. Несут игумений тарелочку, на тарелке салфеточка, на салфетке — письмо от военкома. Игумения — Анне Борисовне: «Аннушка, почитай!» Анна читает: «Груздев Павел Александрович. К военной службе признан негодным. Слабого умственного развития». Отец говорит: «Мать, так он дурак. Вырастила мне».

С тех пор дураком и живу».

Рассказывал отец Павел так, что все от хохота падали — рассказчик; конечно, он был непревзойденный. Другие добавляют к его рассказу, что будто бы игуменья ответила Александру Ивановичу: «Это ты дурак, а Павлуша умный». Вообще эти народные характеристики «дурак» и «умный» глубину смысла имеют неисчерпаемую, недаром о. Павел повторял в Верхне-Никульском, что у него здесь «Академия дураков».

«Себя отвергнись, возьми свой крест и следуй за Мною», — говорил Христос. В такой простоте действий

 

- 121 -

живет русский дурак. И главное в дураке то, что он не имеет корысти, что действует он не по расчету, а по совести. Таким «судебным заседателем» был сам Павлуша Груздев, этому учил у себя в верхне-никульской «Академии дураков» отец Павел. Была у него мечта — собрать в Верхне-Никульском «монастырёк», как в Мологе:

— Девок-дурочек наберем человек двадцать...

— Отец Павел, ну почему же дурочек?

— Да умные все разбегутся...

До последних дней тосковал отец Павел о родной Афанасьевской обители, пожалуй, не было гостя, которому он не рассказывал бы о Мологе, о монастыре, не водил на кладбище к могиле монахини Манефы — той самой, на козлах, в белом апостольнике, возившей его в военкомат. «Очень уж модным было тогда собрания собирать, — вспоминал о. Павел 20-е годы в Мологе. — Приезжает из города проверяющий, или кто еще, уполномоченный, сразу к нам:

— Где члены трудовой артели?

— Так нету, — отвечают ему.

— А где они? — спрашивает.

— Да на всенощной.

— Чего там делают?

— Молятся...

— Так ведь собрание намечено!

— Того не знаем.

—    Ну, вы у меня домолитесь! — пригрозит он». Одно время Павлушу Груздева даже избрали рабочкомом — он и сам, смеется, не знал, что это значит. Велели советские идеи внедрять в общество. Приехала какая-то комиссия проверять его работу, полный завал! Ну, строжить его не стали, а в шутливой форме написали объявление:

 

- 122 -

Нет культмассовой работы.

В списках только мертвы души.

Рабочком Пантюхой ходит,

околачивает груши.

Но «груши» в Афанасьевской артели никто не околачивал — все трудились в поте лица. В 1926 году Михайловская и Афанасьевская сельхозартели вместе с Ило-венским земледельческим товариществом засеяли значительные площади лугопастбищными травами на семена. В 1927 г. был самый высокий — по 10 центнеров с гектара — урожай семян овсяницы луговой. С этого времени Семеноводсоюз заинтересовался районом Молого-Шекснинского междуречья — так появились постановления коллегии Наркомзема СССР, признавшие этот район рассадником семеноводства лугопастбищных трав союзного значения.

Но монахинь в покое не оставили. В 1929 году в обе женские земледельческие артели нагрянули комиссии. Выводы их были те же, что и прежде — хозяйства не имеют показательного и агрокультурного значения и представляют собой ту же монашескую общину. В Афанасьевской артели — 80 трудоспособных монахинь, а всего 130 едоков, 12 человек духовного звания у артели на иждивении. В Михайловской общине 31 трудящаяся монахиня, а едоков — 37.

В это же время в печати началась травля заведующего Уземуправлением И. П. Бакушева, который по мере своих сил старался помочь монахиням. Газета «Северный рабочий» опубликовала статью «Патриархи из УЗУ» под псевдонимом Майский, где Бакушев резко критиковался за покровительство Афанасьевской артели лишенцев (согласно Инструкции ВЦИК от 4 ноября 1926 года монахини-артельщицы были лишены избирательных прав, а лишенцы не имели права создавать колхоз).

 

- 123 -

Подняли голос и мологские партактивисты — со страниц местной газеты «Рабочий и пахарь» они заговорили о «врастании женской братии в советскую власть». «С задачей побить врастающую гидру и основать пролетарский колхоз» Мологский исполком послал как представителя власти «ходового и закаленного» Истомина.

В газете «Рабочий и пахарь» от 30.06.1929 года корреспондент В. Степной так описывает «смелые действия» Истомина:

«Представитель власти заявляет — ввиду того, что принятые устав и обязательства не выполняются, артель распускается. Кто хочет на время остаться во вновь организуемом колхозе — записывайтесь.

—    Не останемся, — пропищало собрание. Истомин по-командирски:

—    Такие-то, такие-то остаются на некоторое время на своих местах, остальные с чайного, приварочного, мыльного и мочального довольствия снимаются, дается две недели на выезд. Вывозить можете только свои вещи».

Так мологские монахини в одночасье стали вдруг изгоями без крыши над головой, без куска хлеба. Игуменье Августе и ее помощницам власти устроили судилище, некий показательный процесс якобы «за расхищение колхозного имущества». На суд в качестве свидетеля вызвали И.П. Бакушева. Несмотря на травлю и многочисленных недоброжелателей, этот мужественный человек пишет в адрес суда: «Я считал и считаю монахинь Афанасьевского колхоза истинными труженицами, вполне лояльно относящимися к советской власти...»

Умудренный жизненным опытом, отец Павел позднее никогда не делил людей на «верующих» и «неверующих». Человек может жить по Христу, не ведая Его имени, и тысячу раз произносить Его имя всуе, живя без Христа. А жить по Христу — значит жить по совести,

 

- 124 -

по милосердию, что требует немалого мужества. Заступился коммунист Иван Петрович за гонимых монахинь — и у него на небе найдутся заступники. «Господи, я же Тебя не знаю!» «Как же не знаешь? Там, в Мологе, когда меня гнали, помнишь, ты заступился за Меня?» Если бы не заступничество Бакушева, возможно, игумения Августа кончила бы свои дни не в тихом домике на Тутовой горе, а в местах иных — для иноков последних... Сколько их, не в черных мантиях и клобуках, а в ватничках и шапках-ушанках трудилось на стройках советского ГУЛАГа за гораздо меньшие провинности, чем «расхищение колхозного имущества...»

Так в Афанасьевской обители был создан колхоз «Борьба», а на землях Михайловской артели — колхоз «Новая жизнь». Изгнав монахинь, новые хозяева в соборе Святаго Духа открыли театр и красный уголок, а Постановлением РИК от 2 января 1930 года была прекращена служба в Троицком храме.

«3 (16) января 1930 года была последняя служба в храме, — пишет о. Павел в своих дневниках. — После окончания литургии всех верующих вытолкали из храма и всё приломали и прикололи, а икону Тихвинской Божией Матери и несколько других увезли в г. Мологу в музей, а впоследствии из музея органы вышестоящие Ее изъяли, а куды девали? Аух, а жаль. Все разрушается скорее, чем созидается».

«Последний раз был звон 3(16) января 1930 года к литургии, а в час дня все колокола поскидали и перебили».

Еще весной 1929 года была составлена опись церковных предметов, находящихся в Мологской обители — это последний официальный акт обследования имущества бывшего монастыря перед ликвидацией артели.

В списке числятся: икон деревянных — 256, икон в бисерных ризах больших — 2, икона в серебряной ри-

 

- 125 -

зе—1, икон в металлических ризах—11, икон малых — 25, икон в иконостасах — 100, престолов деревянных — 8, жертвенников — 8, крестов деревянных — 7, медных — 4, хоругвей металических — 10, паникадил — 9, ковчегов серебряных — 4, плащаниц — 4, лампад висячих — 8, серебряных — 3, кадил медных — 6, подсвечников разных более 50, аналоев деревянных — 7 и прочей церковной утвари 90 наименований. Из одеяний — 70 хороших риз, 33 поношенных, 8 бархатных малинового цвета, стихарей 85, эпитрахилей, подризников, пелен, престольных облачений, платков под образа, воздухов, поручей и т.д. — всё это аккуратно записано в список. Ковров разных в обители оказалось 46 и малых 8, из священных книг — 10 престольных евангелий больших (часть из них без крышек), 3 малых, 4 служебника, 2 каноника, 6 разных требников, книг со службой Божией Матери — 10, а также псалтырей, апостолов, часовников по 3 экз. и др.

И вот после такого тщательно составленного акта — разбой, вакханалия бесчинства и в Духовом, и в Троицком храме — сразу на другой день после Постановления РИКа от 2.01.1930 г. «Все приломали и прикололи...»

Иконы разбивали вдребезги прямо в храмах — часть из них покидали как попало на телеги, повезли в город. Отец Павел успел некоторые иконы с телеги скинуть в снег и снегом притоптать: так была спасена икона Михаила Архангела, узкая, в дубовой раме — сейчас она находится в Яковлевском храме Спасо-Яковлевского Димитриева монастыря в Ростове Великом недалеко от раки с мощами святителя Иакова, на южной стене, рядом с клиросом, где поет братия. Отец Павел перед ней с детства молился, потом эта икона была у него келейная. Успел спасти и некоторые другие иконы. В час дня 3-го января 1930 года он сам только-только отзвонил на колокольне.

 

- 126 -

«Спускаюсь, — говорит, — а навстречу поднимаются трое в шинелях, колокола снимать. Один так ревит, так ревит — а что поделаешь? Заставляют. Дали мне пендаля под задницу, я с колокольни скатился. Колокола сняли, потом с соборов иконы повыкидали...»

«Отслужили в обители последнюю обедню, — много раз вспоминал отец Павел этот горестный день. — Мать игумения Августа со всеми простилась: «Сестры! — говорит. — Я уезжаю. Оставляю святую обитель на руки Царицы Небесной, а вы как хотите. Всё у нас с вами кончилось». И она заплакала...»

Совет колхоза «Борьба», организованного в бывшей Афанасьевской обители, в это время планирует полное изменение обстановки в храмах:

— Вместо Тихона Задонского — революционные лозунги, вместо Саваофа — серп и молот и красная звезда.

Рядовые колхозники не все соглашаются с этим. Совет возмущен:

— Здесь наши постройки и все такое, там городская больница, а посередине два чирья — церковь и собор.

Монастырские корпуса, в одном из которых была расположена Мологская городская больница, стали «нашими постройками», а монашкам, даже выселенным, воинствующая общественность долго не давала покоя. Когда до Мологи дошли слухи о том, что в церковном доме села Станово поселились две монахини из Афанасьевского монастыря, газета «Рабочий и пахарь» тут же разразилась обличительной статьей под названием «Культурный очаг в руках попа».

Игумения Августа уехала в Ярославль, в районе Тутовой горы купили домик, она там и дожила. Павел частенько приезжал в гости к ней, когда семья Груздевых переселилась в Тутаев, т. е. с конца 30-х годов до своего ареста в 41-м. «Последняя игумения Мологского Афанасьевского

 

- 127 -

монастыря Августа, в миру Феоктиста Ивановна Неустровва, умерла 27 марта старого стиля 1948 года в час дня, похоронена на Туговой горе г. Ярославля», — записано в синодике о. Павла. Он ее и хоронил — в то время бывший послушник Афанасьевского монастыря Павел Александрович Груздев сам недавно вернулся из лагерей. Разве мог он знать, что останется последним насельником, последним летописцем и молитвенником, которому суждено будет чуть ли не до конца столетия поминать всех мологских монахинь, священников и простых тружеников Афанасьевской обители?

«Помяни, Господи, инокиню Параскеву и родителей ея — Сампсона и Марию... инокиню Марфу и родителей ея — Полиевкта и Феодосию... инокинь Ксению, Анну, Параскеву и Наталью... протоиереев Николая, Владимира, Феодора, Сергия... диаконов Димитрия, Константина, Николая, протодьякона Петра... инокиню Елизавету, чтецов Романа, Константина, Александра... послушника Иоанна. Помяни, Господи, монахиню Вассу, девицу Лидию, Елизавету, монахиню Ермионию, инокиню Александру...»

Длинен и таинственен этот помянник, и только некоторые имена вырисовываются более или менее отчетливо. «Послушник Иоанн» — не Иван ли Борисович Заварин, родом из деревни Харино, что пришел в Мологский Афанасьевский монастырь еще маленьким мальчиком при игумений Антонии, т. е. в начале 90-х годов прошлого века? Ему дали послушание на конюшне, где он делал без исключения всё и конюшню содержал в образцовом порядке, овес лошадям давал сортированный, а кнута на конюшне сроду не бывало. Вот только «топора в руки не умел взять, — пишет о. Павел, — ох, и доставалось ему за это от Ириши немой!»

Ириша-то немая, по прозвищу Орина-Сорокоум, всё умела делать, заведовала всем сельхозинвентарем, потому и командовала.

 

- 128 -

«Когда ликвидировали монастырь, то Ивану Борисовичу деваться было некуда, — продолжает о. Павел. — Да он и не думал оставлять стены обители, так и остался в своей келье. Так же и работал в колхозе на конюшне, так же и ласкал свою любимую лошадку Громика, да и члены колхоза его не обижали. Да и за что обижать? Еще нальют и молока с хлебушком дадут, а чего больше и надо? И Иван Борисович был очень доволен своей участью. Но вот спокойная жизнь его нарушилась. Колхоз ликвидировали, а в зданиях колхоза разместилось научное предприятие, поселились профессора, агрономы и другой научный персонал, а Борисовича как неспособного к работе за старостью лет поместили в дом престарелых в деревню Рожново, и больше я его живым не видал. Но вот однажды мы хоронили одну монахиню, был на кладбище и монастырский священник о. Николай, и в это время привезли покойника, мы спросили, а кого хоронят? Оказалось, что хоронят из дома престарелых нашего Ивана Борисовича. Отец Николай отслужил чин погребения, а инокини пели, закрыли гроб и опустили в могилу на кладбище г. Мологи. Таков был Иван Борисович!»

Колхозы «Борьба» и «Новая жизнь» были ликвидированы к весне 1932 года, так как Постановлением коллегии Наркомзема от 1 декабря 1931 г. из Подмосковья в Мологу была переведена Краснозорская селекционная зональная станция, которой были переданы здания бывшей Мологской Афанасьевской обители — в них «поселились профессора, агрономы и другой научный персонал». Никто уже не вспоминал, что мологские монахини первыми начали выращивать овсяницу луговую на семена, получая при этом высокие урожаи богатых трав. Выращивание элитных семян трав для всей страны стало основой сельскохозяйственного производства всего Молого-Шек-снинского междуречья. Весной 1932 года селекционной

 

- 129 -

зональной станции, расположенной в Мологском монастыре, выделили 900 гектаров земельных угодий.

Из последних насельников монастыря запомнился также о. Павлу пастух Василий — «это был простец, эвакуированный в 1914 году от войны. Летом пас коров, а зимой снабжал скотный двор водой. Он обладал неимоверной физической силой, два мешка по пять пудов пшеницы носил под мышками из хлебного амбара на мельницу. Одежду ему шили из самого грубого холста. Умер где-то на Сити. Деревенские ребята звали его — Вася, хатцы — пастушок» Полное его имя — Василий Велига, в 1920-м году ему было 35 лет.

«Неизменная и незаменимая спутница Васи — инокиня Наталья, как он звал — Аталъя, соучастница в его трудах»

«До конца монастыря проживали в обители благообразные старички Алексей Прохорович и Александра Павловна, ему было много за сто лет, и она преклонная старица, послушание их было на курятнике у Онисъи. Он родом из г. Самары, хлеботорговец, а она мологская купчиха по фамилии Иевлева, сестра тятина хозяина. Это были истинные христиане. Она похоронена на монастырском кладбище, а он в г. Мологе. Помяни их, Господи! Их некому помянуть-то, были бездетные».

Свое описание Мологской обители отец Павел завершает именами священнослужителей: «В полверсте от монастыря на поле были две риги с крытой ладонью и три больших сарая, где хранилась — мякина, солома и другие принадлежности. Вблизи находились дома для священнослужителей.

1-й протоиерей — Николай Разин, помер в г. Мологе в крайней бедности.

2-й протоиерей — Димитрий Сахаров, умер в г. Тутаеве, где много лет служил в церкви Покрова Вожией Матери.

 

- 130 -

3-й дьякон Димитрий Михайлович Преображенский, умер в Питере у сына.

4-й псаломщик Александр Никольский. Где умер? Не знаю.

Тут же стояли дома, где жили вдовы да дети умерших церковнослужителей; жена священника о. Иоанна Торопова с грудой детей, жена псаломщика Константина Ивановича Смирнова с охапкой детей и все мал мала меньше. Тут же стояли два дома, в одном жили старые девы, дочери дьякона Константина Морева, а в другом какие-то родственники протоиерея Константина Студитского.

Это были последние насельники и слуги обители святителей Христовых Афанасия и Кирилла и иконы Тихвинской Богоматери».

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru