На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
Церковь и государство при революции ::: Феодосий (Алмазов К.З.), архимандрит - Мои воспоминания ::: Феодосий (Алмазов Константин Захарьевич) ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Феодосий (Алмазов Константин Захарьевич)

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Сахаровского центра
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Феодосий (Алмазов К. З., архимандрит). Мои воспоминания : (Записки соловец. узника) / подгот. текста и публ. М. И. Одинцова ; примеч. и коммент. И. В. Соловьёва.; О-во любителей церков. истории. - М. : Крутицкое Патриаршее Подворье, 1997. - 259 с. - (Материалы для истории Церкви ; кн.13). - Биогр. сведения об авт.: с. 7-8. - Коммент.: с. 185-225. - Документы и материалы: с. 226-257.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 33 -

ЦЕРКОВЬ И ГОСУДАРСТВО ПРИ РЕВОЛЮЦИИ

Теперь ближе к делу. Читал я, что в дни переворота митрополит Питирим*, бывший ставленником Распутина-Новых**, старался (27-28 февраля — 1 марта) уничтожить позорные следы своего прошлого — сжечь все бумаги. Был

 


* Митрополит Питирим (в миру — Павел Василье­вич Окнов) (1857-1920) - уроженец Рижской епар­хии, в 1883 г. окончил Киевскую духовную академию, в 1894 г. хиротонисан во епископа Новгрод-Северского. Впоследствии — экзарх Грузии. В ноя. 1915 по протекции Гр. Распутина назначен на СПб кафедру с возведением в сан митрополита. В марте 1917 г. уволен на покой вме­сте с рядом др. непопулярных архиереев, известных своей близостью к Распутину. Последние годы жизни провел на Кавказе, проживая некоторое время близ Пятигорска, в Бештаугорском Успенском монастыре.

 

** Распутин Григорий Ефимович (1869-1916) — кресть­янин Тобольской губернии, получивший известность бла­годаря своим связям с царской семьей и некоторыми выс­шими представителями столичной знати. «Сибирский странник, искавший Бога и подвига и вместе с этим чело­век распущенный и порочный, натура демонической си­лы,— он сочетал поначалу в своей душе и жизни трагедию: ревностные религиозные подвиги и стремительные подъе­мы перемеживались у него с падениями в бездну греха. До тех пор, пока он ужас этой трагедии осознавал, не все еще было потеряно; но он впоследствии дошел до оправдания своих падений,— и это был конец.» (Евлогий (Георгиев­ский), митрополит, «Путь моей жизни» М., 1994, с. 182)

В среде своих «мистически настроенных» почитате­лей пользовался репутацией «старца» и «предсказателя-чудотворца», оказывал значительное влияние на россий­скую государственную и церковную жизнь в последние го­ды перед отречением от престола имп. Николая II. В отношении Распутина на его родине было заведено дело о принадлежности к секте хлыстов. Известны многочис­ленные скандалы, участником которых был Г. Е. Распу­тин. Историю Г. Распутина использовали в своей пропа­ганде противоправительственные силы.

В 1911 г., незадолго до своей смерти, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Антоний (Вадковский) безуспешно пытался убедить императора удалить Распути­на из столицы (См. Родзянко М. В. «Крушение империи» Харьков, 1990, с. 32). Впоследствии это же пытался сделать священномученик митрополит СПб Владимир (Богоявлен­ский), но, так же как и его предшественник, попал в опалу и был переведен на Киевскую кафедру. Из-за выступлений против Распутина опале подверглась и св. вмч. Елизавета Федоровна, а также целый ряд др. церковных иерархов (епископы Гермоген (Долганов) и Феофан (Быстров)). О борьбе с распутинщиной см. в кн. протопресвитера Г. Шавельского «Воспоминания последнего протопресвите­ра русской армии и флота» М., 1996 т. 2.

Начиная со второй половины 1990-х гг. в России предпринимаются попытки представить Г. Распутина как «народного праведника» и «старца». В некоторых кругах говорят даже о необходимости его канонизации. Аполо­гию Гр. Распутина см. в соч. О. Платонова «Правда о Гр. Распутине», «Жизнь за царя» (СПб, 1996), а также в кн. «Свете тихий». Жизнеописание и труды еп. Серпу­ховского Арсения (Жадановского).» т. 1, М. 1996, в прим., с. 433 и далее), «Духовник царской семьи святитель Фео­фан Полтавский» М. 1994 с. 41-48 и др.

 

 

- 34 -

арестован и доставлен в Думу (Таврический дворец) око­ло 1-2 марта. Всеми был брошен. В белом клобуке он си­дел в одном из залов Думы прямо на полу. Кто-то принес стул. Кто-то предложил подписать прошение об увольне­нии на покой. Когда митрополит Питирим подписал это прошение, его отпустили. Он жил на покое и скончался (в 1919 г.)* водном из монастырей Владикавказской епархии, которой когда-то управлял. Новым Обер-проку­рором Святейшего Синода все его члены были уволены 9 свои епархии, хотя Святейший Синод признал перево­рот без колебаний** Из прежнего состава Синода остался только Сергий, архиепископ Финляндский, давно поняв­ший силу изречения «время молчать и время говорить» (Еккл. 3, 7). Это он теперь управляет в Москве советизи­рованной русской церковью.

Нужно было на место Питирима Петроградского вы­брать ему преемника. Уже настала полоса бесконечных выборов, как в государстве, так и в церкви. Много было кандидатов. Обер-прокурор Владимир Николаевич Львов*** вызвал из Уфы местного епископа Андрея (Ухтомского)****, пропагандиста централизующей роли «прихода» в сель­ской жизни вокруг храма. В Петрограде среди приходско­го духовенства был очень авторитетен проповедник про­тоиерей Философ Орнатский*****. Под его влиянием голоса выборщиков склонились в пользу местного викария — епископа Вениамина******, и он в сане архиепископа стал управлять Петроградской митрополией. Хотя я все лето прожил в Петрограде, но ни о Синодальных, ни о епархи­альных, ни о провинциальных церковных делах не был хо­рошо осведомлен. Я был в гуще военной жизни, уже раз­лагавшейся. Этот процесс поглощал все мое внимание и время. Знаю, что в конце 1918 г. протоиерей Орнатский был расстрелян вместе с одним из своих сыновей — офи­цером. Знаю, что тогда погибли архиепископы Андроник******* Пермский, Митрофан******** Астраханский, Гермоген********* Тоболь­ский, епископ Варсонофий, викарий Новгородский. По­следнего вместе с одной игуменьей живьем закопали в землю. Знаю, что долго жил на покое Московский ми­трополит Макарий**********, бывший архиепископ Томский, па­мятный еще по 1905 году. Как священник своей военной части, я все лето участ­вовал в


* Фактическая ошибка. Митр. Питирим скончался в 1920 г.

** О заседаниях Св. Синода при Временном Правитель­стве см. Любимов Николай, протопресвитер, «Дневник о заседаниях вновь сформированного Синода» // в кн. «Российская Церковь в годы революции. (1917-18)». М.1996

*** Львов Владимир Николаевич (1872-1934) — обер-прокурор св. Синода при Временном правительстве (замер­шей на этой должности проф. А. В. Карташевым). После ре­волюции примкнул к т.н. «обновленческому» расколу {ум. Левитин-Краснов А., Шавров В., «Очерки по истории русской церковной смуты» М. 1996). Поданным М. Губони-на (со ссылкой на беседу архиеп. Сергия (Ларина) с сыном В. Н. Львова — карловацким еп. Нафанаилом (Львовым)) В. Н. Львов умер в сибирской ссылке в г. Томске. («Патри­арх Тихон и история церковной смуты» СПб, 1994 с. 54).

**** Архиепископ Андрей (Ухтомский) (1872-1944). См. о нем Зеленогорский М. «Жизнь и деятельность архи­епископа Андрея», М.1991.

***** Протоиерей Философ Ортанский (1860-1918) – настоятель Казанского собора в СПб. Расстрелян большевиками вместе с сыновьями.

****** Священномученик митрополит Вениамин (Казан­ский) (1873-1922) — род. в с. Нименское Каргопольско-го уезда, окончил СПб духовную семинарию и акаде­мию, в 1895 г.принял монашество, в 1896 — рукополо­жен во иеромонаха. Занимал должности инспектора Холмской (1898), СПб (1899) семинарии, впоследствии ректор СПб духовных школ. В янв. 1910 хиротонисан во еп. Гдовского, викария СПб епархии. В 1922 г. проходил по «делу» об изъятии церковных ценностей и в том же году расстрелян. Канонизирован Русской Церковью в апреле 1992 г.

******* Архиепископ Пермский Андроник (Никольский) (1870-1918) — жизнеописание см. в кн. Дамаскин (Орлов­ский), иеромонах «Мученики, исповедники и подвижни­ки благочестия Русской Православной Церкви XX столе­тия.» Тверь, 1996, кн. 2-я, с. 82-113.

******** Архиепископ Митрофан (Краснопольский) (1869-1919). Окончил Воронежскую духовную семинарию и Киевскую духовную академию, в 1907 г. хиротонисан во еп. Гомельского, викария Могилевской епархии. 1907-1912 гг.- член Третьей Государственной Думы. Ле­том 1916 г. назначен на Астраханскую кафедру. Расстрелян в 1919 г. в Астраханском ЧК, приняв от палачей издева­тельства и пытки. Обстоятельства последних дней жизни архиеп. Митрофана и его мученической кончины приво­дятся в кн. «Патриарх Тихон и история церковной смуты». с. 369-402.

********* Епископ Гермоген (Долганов) (1858-1918) — окон­чил юридический факультет Новороссийского универси­тета, СПб духовную академию, в 1892 г.принял иноческий постриг, в марте того же года — рукоположен во иеромо­наха. По окончании академии инспектор, а затем ректор Тифлисской духовной семинарии. Во время инспекторст­ва о. Гермогена в семинарии обучался будущий диктатор И. Джугашвили (Сталин).

********** Митрополит Макарий (Невский) (1835-1936)— из­вестный алтайский миссионер, с 1912 г.— митрополит Московский и Коломенский. Смещен со своего поста в 1917 г.

 

- 35 -

совещаниях предназначенных для Франции частей (от 30 до 35 лиц) по устройству и отправке их на войну. Иностранной валюты, нам необходимой, мы не добыли.

 

- 36 -

Совещания были безрезультатны. Вырастали и выдумыва­лись препятствия. Кажется, в августе я просил военного протопресвитера отправить меня за границу очередным порядком через Архангельск, но он уже только плыл по течению — его уносило в неизвестность, как и всех нас. И мне пришлось тринадцать лет гнить в разложившейся России.

К октябрю 1917 г. я уже вполне усвоил политическую обстановку и умел в ней разбираться. Тотчас после пере­ворота я был освидетельствован комиссией врачей и при­знан негодным к военной службе из-за ишиаса в левой но­ге. В начале декабря 1917 г. моя часть была расформиро­вана и жалованье прекратилось. Вопроса о дальнейшей жизни не возникало, денег у меня было довольно и дове­рия к ним в населении еще было достаточно. Весь 1917 год я переживал чрезвычайно чувствительно. Уже и тогда не раз приходилось как мне, так и другим выступать против безбожного большевизма. Массы были одурманены поли­тическим угаром. Все раздавали обещания, которым по общему политическому невежеству почти не верили. Сущ­ность большевизма правящей Церкви была ясна с самого начала. Как военному священнику, мне не пришлось уча­ствовать в выборах на Собор, осуществленный в Москве в 1917-18 годах*. Деяний Московского Собора я нигде не мог найти в Петрограде. Знакомства среди столичного ду­ховенства у меня тогда не было, в столице я был новым человеком. Лишь впоследствии, в 1925 году, я купил и прочитал книжку бывшего протоиерея Введенского Александра** «Церковь и революция», где односторон­не и тенденциозно освещены речи и события Собора 1917-18 гг. Книга Веденского является сплошным поли­тическим доносом недоношенного экс-митрополита «жи­вой церкви» на деятелей Всероссийского Собора.

С военным торжеством хамствующего коммунизма на­чались в январе-феврале 1918г. мои речи против больше­визма. Вел я против него агитацию и в своем большом до­ме и в ближайших церквах Нарвской стороны. Слушали внимательно, ободряли и одобряли, но политический угар был в полной силе и действовал на христиан разлагающе. Я никогда не опускался до роли уличного политического демагога-оратора и все политические вопросы в пропове­дях освещал христианским миропониманием. И все пет­роградские проповедники такими же приемами действо­вали против безбожного большевизма. В 1918г. особенно

 


* Поместный Собор Русской Православной Церкви 1917-1918 гг. явился поворотным событием в русской цер-ковой истории последних трех столетий. На нем было вос­становлено Патриаршество (Патриархом был избран св. митр. Тихон (Белавин) и заложены основы, опре­деляющие характер современного церковного строя. От­крытие Собора произошло в день храмового праздника Успенского собора Московского Кремля 28 августа 1917 г. (н. ст.). На заседаниях Собора было начато дело подлинного церковного обновления — т. е. восстановле­ние разрушенного самодержавным государством канони­ческого строя церковной жизни.

Помимо избрания Патриарха Собор утвердил два высших коллегиальных органа Российской Церкви, дей­ствующих в межсоборный период. Ими стали Св. Синоди Высший Церковный Совет (ВЦС), причем в ВЦС поми­мо трех архиереев должны были участвовать представите­ли белого духовенства и мирян. В компетенцию Совета входили церковно-административные и церковно-просве-тительские вопросы. Члены ВЦС должны были избирать­ся на Поместном Соборе.

Заседания Собора не были завершены ввиду обост­рившегося гражданского противостояния и развивающей­ся большевистской смуты. В силу этих причин решения Собора не были претворены в жизнь во всей полноте. На­сущная задача нашего времени состоит в возврате к тем нормам церковной жизни, которые были определены на Поместном Соборе 1917-18 гг. В этом видится возмож­ность оздоровления жизни Российского государства и пре­одоления современного внутрицерковного кризиса.

** Протоиерей Александр Введенский ( в «обновленче­ском» расколе — «митрополит») (1899-1946) — окончил Витебскую гимназию и юридический факультет СПб уни­верситета. В 1913 г. принял священный сан, служил по ве­домству военного духовенства, а затем был назначен на­стоятелем СПб полкового храма св. Захарии и Елисаветы. В 1921 г. возведен в сан протоиерея, являлся одним из яр­ких проповедников и авторов церковно-публицистиче­ских статей. Его характеристику см. в кн. А. Левитина-Краснова и В. Шаврова «Очерки по истории русской цер­ковной смуты».

 

- 37 -

яркими были проповеди о. Клеандрова, настоятеля Пути-ловского храма, около знаменитого Путиловского завода. «Это вы,— говорил он путиловцам,— это вы дали торжест­во безбожию и грабежу».— И погиб мучеником. Его имя Борис. Его расстреляли. Вскоре после его смерти я занял настоятельское место в одной из церквей, откуда священ­ник перешел к Путиловскому храму. Было это в марте 1919 г. Первая моя служба пришлась на Вербное воскре­сенье. До того времени я проповедывал преимущественно в Екатерининской церкви и часто в других церквах. Мои проповеди в этой церкви закончились неожиданным и не­подготовленным бегством из Петрограда.

Просидел я тогда в тюрьмах 5 месяцев и 3 дня. Места моего заключения — Гороховая 2, Дерябинские казармы, Петропавловская крепость, больница женской тюрьмы и военный госпиталь № 8. На Гороховой сидел два раза. В то время в Екатерининской церкви было три прото­иерея — один из них расстрелян, другой — с ума сошел, третий — убежал. Не миновать бы и мне расстрела, но по обычной большевистской бестолковости я, арестованный в Новой Ладоге, шел по спекуляции, а не по контррево­люции, как отцы Екатерининского прихода.

В 2 часа в воскресенье 20 июня (2 августа) 1919 г. меня предупредили, что меня арестуют, а в 4-5 часов вечера я уже сел в поезд в Шлиссельбург, но, «сунулся в воду, не спросясь броду». Арестовали меня в Новой Ладоге, хотя с парохода я сошел благополучно. Перед выходом с паро­хода красногвардеец предложил мне зайти в какое-то зда­ние, которое оказалось тюрьмой. <0дин> мой попутчик весьма уговаривал меня не идти, но я не послушался. Там, <в тюрьме> заседал, оказывается, военно-революционный комитет. Меня допросили, я назвался рабочим Путилов­ского завода и представил удостоверение за подписью и печатью домового комитета о том, что я еду за картофе­лем в провинциальную глушь. Моя законная паспортная книжка была при мне, <ее> нашли при обыске и мое ин­когнито было раскрыто (я был в гражданском костюме). После четырехдневного пребывания в Ладожской тюрьме я был с конвоем переправлен в Петроград на Гороховую 2, где в ту же ночь был допрошен и посажен в 96 камеру. Следователем моим был, кажется, Макаров. В Ладоге до­прос был груб, с издевательствами и револьвером, кото­рым стучали по столу и т. д. На Гороховой я оба раза был допрошен вежливо. Когда следователь спросил (1918):

 

- 38 -

«признаете ли вы Советскую власть?», я ответил: «По­скольку эта власть заявила себя безбожной и противной христианству, постольку я ее не признаю, как христиан­ский пастырь». Через неделю после этого допроса я был посажен в Петропавловскую крепость, где просидел в ужасных условиях ровно месяц (22 сент.— 22 окт. 1918 г.), хотя следователем мне, наоборот, было объявле­но, что через неделю после допроса <последует> освобо­ждение.

В Петропавловке я сидел в камере № 64 Трубецкого бастиона крепости. В этой камере была только одна ма­ленькая койка (следовательно, камера по мирному време­ни была рассчитана на одного заключенного), а нас в ней поместили 21 арестанта. Еще на Гороховой- 2 я заболел ишиасом, что засвидетельствовал тамошний фельдшер — тогда только им была вера, а доктора на приеме больных играли малую роль, что для них было унизительно. Кроме того, вероятно, от голода у меня пальцы на ногах кое-где обнажились от кожи, закровянились и болели. Когда ме­ня ввели в крепость я хромал и отстал от партии (около 80 человек). Привели в крепость, построили в два ряда. В первом ряду одно место было оставлено свободным. Мне приказано было его занять. По команде «направо марш!», я очутился во втором ряду и заковылял, спутав весь строй.

— Не отставай,— кричит разбойник-комендант.

— Не могу,— отвечаю.

— Я тебя посажу в яму, тогда узнаешь!

— Не посадишь,— возражаю.

— Ну, ты у меня поговори еще!

Привели в коридор, разместили по камерам. С послед­ней кучкой, по совету семеновского офицера, я ушел в ка­меру № 64. Разбойник, кажется, про меня забыл.

В камере единственную койку занимал староста Вайнтроб. Все мы разместились на полу (асфальт), горело элек­тричество, была уборная с проведенной водой тут же в ка­мере. В течение месяца дали только одну баню на 20 ми­нут. На работу посылали духовных лиц обязательно, остальных по желанию, которое наперебой высказывалось всеми. На прогулку не выпускали, посылки передавали. Иногда они пропадали, частью или сполна. Давали по од­ной вобле вдень, на третий день 1/8 фунта хлеба. Горя­чим была уха из ершей с недоваренной капустой. Можно было есть только бульон.

 

- 39 -

Обращение семеновцев-солдат было внимательное, особенно к духовенству относились хорошо. Мое несча­стье было в том, что я был пропущен в списках заключен­ных. Моя двоюродная сестра приносила мне посылки, но ей неизменно отвечали, что такового в крепости нет. От­сюда следовал бы страшный вывод: значит, расстрелян. Однако через конвой она получила мои записки, писан­ные известным ей почерком, с особыми подробностями. Значит,— думала она,— он жив и сидит в крепости. Когда она пришла через месяц ей сказали, что Алмазова отвезли в больницу женской тюрьмы (Арестантская улица). И там я получил первую «передачу» после сидения в Петропав­ловской крепости.

Вследствие того, что я был пропущен в списках по Пе­тропавловской крепости получился ряд особых обстоя­тельств. Выкликая «попов» по списку на работу, меня про­пускали. И я только раз был подвергнут принудительному труду — чистке конюшен, чего, впрочем, мне тоже не при­шлось выполнять. За меня работу выполнил молодой диа­кон. Очевидно, начальнику Алексеевского равелина (так называли наше здание) надоело слушать вызовы <для пе-редач> Алмазова и давать ответ, что «такого нет». Матвеев решил обойти все камеры с целью проверки содержимого. Подходит к нашей:

— Есть тут поп?

— Да, тут есть священник,— отвечаю я.

— Как фамилия?

— Алмазов.

— Ну тебя-то мне и надо. Иди на работу!

— Пойду, но работать не буду.

— Почему?

— Не могу, болен.

Мне не пришлось работать. А зато я выпил бутылку молока, принесенную протоиерею Богоявленскому, он по­дарил ее мне. Он был настоятелем Казанского собора, много раз сидел в тюрьме и умер от истощения. Он был моложе меня*.

У меня стали иссякать деньги, которые тогда не отби­рали у заключенных. Со мной в камере сидел еврей порт­ной, который хотел уличить меня в неправде. Я просил его оставить меня в покое, <но> он не унимался. Я потребо­вал, чтобы он замолчал — иначе ему будет плохо. Он не успокоился. Я расправился с ним круто. Нас развели. По­сле переговоров и голосования мне был объявлен бойкот

 


* Очевидно речь идет о протоиерее Леониде Кон­стантиновиче Богоявленском. Архим. Феодосии (Алма­зов) ошибается, когда называет о. Богоявленского На­стоятелем Казаского Собора, а также когда говорит о его смерти, последовавшей после 1931 г. (времени написа­ния мемуаров).

Прот. Л. Богоявленский в 1922 г. был арестован по «делу» об изъятии церковных ценностей вместе с митр. Вениамином (Казанским), приговорен к расстрелу, но смертная казнь ему была отменена. С 1912 до 1919 гг. он является настоятелем собора св. Владимира, с июля 1919 — до апр. 1922 — настоятель Исаакиевского Собо­ра, янв. 1929 — март 1935 г. (вплоть до ареста) — настоя­тель Измайловского Троицкого собора.

 

 

- 40 -

через камеру старосты инженера Вайнтроба. Испугались, что за побои еврея расстреляют тех, кто не заступился за него. Я, конечно, ничего не боялся, хорошо понимая, что часовой никуда не донесет, ибо, как семеновец, он не мог быть против моей расправы. Чрез окошко часовой слышал весь спор. Но русские люди задрожали за свои шкуры. Тринадцать лет прошло с тех пор: я жив, а живы ли шкур­ники, объявившие мне бойкот?

Дней через десять после этого инцидента меня вывез­ли в больницу. Еврей портной был освобожден раньше ме­ня, мог на меня пожаловаться, однако этого не сделал: правда была на моей стороне. Мою сторону в этом деле держал другой еврей-старик. При моем отправлении в больницу лица, объявившие мне бойкот, наперебой сви­детельствовали мне свое почтение. Но я никому не сказал ни слова, никому не подал руки. Почему меня вывезли в больницу? У меня левая нога была поражена ишиасом. Он начался той ночью, когда я около Шлиссельбурга спал на голой, сырой земле, усилился на Гороховой от волне­ния и вскорости в крепости — от лежания на полу в тече­ние месяца. Я еще на Гороховой дважды заявлял о своей болезни, и меня запомнили. Свидетельствовал в крепости нашу камеру тот же фельдшер, что и на Гороховой, в Чрез­вычайной комиссии.

Припоминаю два факта из жизни в Дерябинской тюрьме*. Там сидеть было свободно, по коридорам хо­дили невозбранно. По субботам духовенство, томившее­ся в тюрьме, даже служило всенощные бдения. С «воли» прислали все необходимое, даже Святые запасные Да­ры. У нас были книги, облачения, кадило, ладан, свечи. Служили пред иконой святителя Николая**, ПРОДЫРЯВ­ЛЕННОЙ ПУЛЯМИ. Это матросы упражнялись в стрельбе, выявляя свою принадлежность к «святой Руси». О, Гос­поди! Что видели мои старческие глаза! Во время одной службы при чтении Евангелия, с папироской в зубах, в фуражке подходит к служащему иерею комендант и говорит: «Закрывайте лавочку, расходитесь!» Все разо­шлись. Меня насильно увели, боясь последствий моего горячего характера. Другой факт. Меня выбрали в ко­миссию по передаче посылок (один арестованный украл посылку). Часовой не хотел меня пропустить, <т. к.> у меня не было установленного жетона. Я отвел его штык в сторону и прошел куда нужно. Часовой бросил­ся за мной, но его уговорили.

 


* Дерябинская тюрьма располагалась в бывших морских казармах на берегу моря на Васильевском острове.

** По воспоминаниям прот. Михаил? Чельцова, сидев­шего вДерябинской тюрьме одновременно с архим. Фео-досием (Алмазовым), «Дерябинка (...) представляла из се­бя до 10-12 отдельных камер, каждая от 70 до 150 человек; это норма. На чаще бывало наполнение каждой камеры двойным комплектом, так что спали по трое на двух кро­ватях, на полу, на столах. (...) Населена Дерябинка была все «врагами отечества», т. е. большевиков; это были быв­шие люди — из интеллигенции. Только одна камера была наполнена исключительно уголовным элементом; она все­гда была на запоре, и мы с ней не имели почти никакого общения; из нее к нам приходили только по указанию на­чальства уборщики, нами оплачиваемые.» (Чельцов Ми­хаил, протоиерей «Воспоминания смертника о пережи­том» // Вестник русского христианского движения (РХД) Париж, 1989 г., № 156 с. 249-256).

- 41 -

Во второе сидение на Гороховой я уже был в почете. Совершал утренние и вечерние молитвы в той же камере № 96. Читал псалмы (по просьбе евреев), те, где можно было находить указания, подходящие к нашим пережива­ниям. Пели молитвы при открытом окне и стража молча­ла. В Бутырской тюрьме (1924 г.) это уже было немысли­мо. Однако после этого почета я попал в Петропавловку по списку, составленному старостой-следователем, фами­лию которого я, к сожалению, не помню. А следовало бы запомнить.

В больнице женской тюрьмы я пролежал около двух месяцев. Здесь питание было сносное относительно тому голодному времени. Гулять не пускали, но коридоры нам были доступны. На Арсенальной (в больнице) я сидел в одной камере с протоиереем Соболевым*, впоследствии женатым епископом от «живой церкви», с графами Тати­щевыми, отцом и сыном. Граф Татищев — командир кор­пуса жандармов, расстрелян, сын убежал во Францию. Си­дел со мной генерал Рододентров, имевший орден Геор­гия IV и III степеней. Нас навещала и кормила нелепыми слухами о наступлении немцев на Петроград (1918 г.) се­стра милосердия из хорошей фамилии, молодая, красивая, энергичная. Где-то она теперь?

Соболев меня не любил, как и я его презирал. Из боль­ницы меня перевезли в половине декабря в красноармей­ский лазарет № 8 новой стройки, где я пробыл только 15 дней и 3 января 1919г. был освобожден. Тут я лежал ря­дом с комнатой, в которой помещался Великий Князь Па­вел Александрович. Его навещала морганатическая его супруга Пистолькорс. Был я у него в комнате, беседовал с ним о многом. Он очень осуждал царицу и Распутина. Я царицу защищал**. Не запомнил я бесед с Великим Кня­зем, но удивлялся его ограниченности. Он умел говорить обо всем, но ничего ценного. Все в его мозгу было поверх­ностно. Он был очень внимателен, откровенен, прост и спокоен. Видимо, ждал худого конца, о котором я и не думал. Настолько я свыкся с тюрьмой, что после освобож­дения добровольно пробыл в ней полтора суток, нужно было дополучить хлеб за два дня — выдавали по фунту вдень. Вышел из тюрьмы, явился домой вечером около 6 часов, с костылем,— нога болела, как будто с того света.

 


* Протоиерей Соболев Н. В. — настоятель Введенской церкви в СПб. 25 июня 1922г. принял предложе­ние обновленцев возглавить обновленческую Петро­градскую епархию с титулом «архиепископ Петроград­ский и Гдовский» и стал первым обновленческим женатым «архиереем».

** Сидевший со мной в Дерябинской тюрьме помощник военного министра Алексей Иванович Поливанов тоже осуждал царя и царицу.

 

- 42 -

Моя сестра уже не считала меня живым. Поесть было не­чего: мой хлеб пригодился. К празднику Рождества Хри­стова населению выдали по полтора фунта овса. В Петро­граде хлеба не было. «Военный коммунизм» агонизировал.

Все-таки чем и почему было тяжело заключение в тюрьме? Ведь читатель скажет, что вы не испытали в тюрьме ни побоев, ни унижений, ни оскорбительного обращения. Нет, это представление не верно. Читателю нужно самому пережить тюрьму, чтобы понять горькую действительность нашего времени. Вши (особенно в Пе­тропавловке), отсутствие воздуха и свободы передвиже­ния, голодание, холод, обреченность, чувство заключен-ности в четырех смрадных стенах, чрезвычайная скучен­ность (в камере № 96, рассчитанной на 10 человек — помещалось до 100, в камере № 96 Петропавловки в мир­ное время помещался один, а нас втиснули 21, в Бутыр­ской тюрьме (Москва 1924 г.) в камере № 87 должно было быть не более 50, а нас загнали туда 152 человек и т. д.) угнетали чрезвычайно. Вши, грязь. Но это только «начало болезням». А что могу сказать я о несправедливости, ко­торую пришлось перенести? Ведь ясное сознание полной своей невиновности, с одной стороны, ас другой — брошенность во тьму кромешную угнетали еще сильнее. Но и это не главное. Главное — в другом. Даже не сожаление о потере благоденственного и мирного жития. Натура че­ловека, поскольку он не пропитан христианством, на­столько подла, что готова потерять свое человеческое дос­тоинство, лишь бы приспособиться к продлению сытой жизни. Мною чувствовалось, всем существом чувствова­лось, что в европейско-христианской культуре какой-то крах. История свидетель беспристрастный, если объектив­но, не по-большевистски пишется, отметит это — произо­шел перелом. Победоносно шедшая по всему миру европейско-христианская культура, основные положения ко­торой считались бесспорными, должна снова стать воинствующей, отстаивать свои основные позиции, утвер­ждать снова свои основные проблемы, ибо — это уже бы­ло видно — они подверглись бешенному натиску безбож­ного коммунизма. Видимо было, что не антихрист, нет, до его пришествия еще далеко, но «антихристы мнози» стремятся в России утвердить свою материалистическую социально-экономическую культуру, совершенно исклю­чающую из всемирного оборота христианство, с крайне неслыханным в истории давлением на идеалистически на-

 

- 43 -

строенные элементы человечества, просвещенные христи­анством и в нем укорененные, с прямой целью их физи­ческого уничтожения в случае их отказа перевоспитанием себя стать проводниками коммунизма или, в случае согла­сия, стать агитаторами коммунизма, с полным и беспово­ротным приятием его тактики.

Расстрелы (Святейший Патриарх Тихон отравлен) ду­ховных лиц всех степеней, заключение их в тюрьмы, за­крытие церквей, начиная пока с домовых, антирелигиоз­ная пропаганда, широкой рекой везде разлившаяся, на­смешки и издевательства над верующими — пастырями и пасомыми, выстрелы вдоль улиц в пасхальную ночь с целью наведения террора на шедших в храмы к молитве и т. д. создали удушливую атмосферу. Требовалось запу­гать верующие неорганизованные массы. Конечно, хри­стианство есть стальная, веками испытанная организация, но эта организация почила на лаврах, стала мертвой в сво­ей неподвижности. Она одряхлела и забыла себя. Воинст­вуя с грехом, она разучилась вести борьбу с носителями греха. Коммунизм — сила сравнительно свежая, но в борь­бе неиспытанная. Коммунисты, владея штыками, брали смелостью, нахальством, угрозами. Их было мало, но мас­сы, забыв давние свои традиции, стали отступать вместо наступления. Тем хуже стало положение тех пастырей, ко­торые ушли с передовых своих постов. Они пострадали в разной степени, начиная с изгнания и кончая расстрела­ми, но совсем не сообразно своей вине, а случайно. Наша речь идет о первых (1918-1919 гг.) натисках большевизма на религию. Большевизм физически уничтожает капита­листа, домовладельца, землевладельца, кулака, фабрикан­та, заводчика, купца и всякого зажиточного человека, предварительно обобрав их до ниточки; уничтожает фи­зически князя, графа, духовенство,— по линии сословий, обобрав их до последней рубашки; физически уничтожает идеалистически настроенного профессора, педагога, ин­женера, адвоката и пр<очих>, если они сопротивляются коммунизму как системе подлинно материалистической. Так как проводником (при этом бескорыстным) христи­анской культуры в современных условиях, ее единствен­ным защитником и вдохновителем является главным образом духовенство всех христианских исповеданий, ко­торому помогает идеалистически мыслящая конфессио­нальная и внеконфессиональная профессура, то они под­лежат давлению от большевиков как главные враги мар­

 

- 44 -

ксистской культуры. Несколько противоречит моим ут­верждениям только одно явление — по тюрьмам я мало встречал протестантских пасторов всех толков. Правда, их в России очень мало. Лишь раз я сидел в тюрьме с пасто­ром, но и тот через месяц оказался освобожденным. На­ших русских сектантов и старообрядцев ссылают тысяча­ми по несколько раз.

Нужно было по выходе из тюрьмы искать место. Голод одолевал. Перед Страстной Седмицей 1919 г. митрополит Вениамин назначил меня настоятелем одной из церквей за Нарвской заставой, не очень далеко от знаменитого Путиловского храма. Моя пастырская работа протекала там в бурных условиях. Это рабочая окраина в пределах поли­тического влияния Путиловского завода. Началась моя ра­бота через 2-3 месяца после расстрела путиловского про­тоиерея Бориса Клеандрова и мне пришлось его заменять на его смертном посту. Признаю, что мои проповеди того времени были ужасны, смелы, дерзки. Но Бог хранил ме­ня. Моя церковь в тех местах не была даже заметна, как Путиловский храм. И моя работа не бросалась в глаза, од­нако слушать меня приходили за восемь верст. В Пасху по домам меня встречали приветливо, с почтением. Все ра­довались моим пастырским успехам. Но все же работа оборвалась неожиданно. Меня предупредили об аресте свои же, один из членов церковно-приходского совета. Они доказывали мне возмутительность (с большевистской точки зрения, конечно) моих проповедей. Я понял, что церковный Совет испугался и хочет от меня отделаться. Ну, думаю, если уж на свой церковный совет положиться нельзя, значит, нужно уходить. К чему волновать людей, если они ни к чему не способны? Между прочим, в одной из проповедей, толкуя Евангелие от Матфея главу 24 стих 28, я назвал большевиков орлами-стервятниками, а Рос­сию — трупом. На угрозу ареста я ответил: «ареста не бо­юсь, но вас со всей компанией обвиняю в трусости».

Дело в том, что по действовавшему тогда большевист­скому декрету о церковных организациях за характер и со­держание проповедей священника отвечал церковный со­вет, в котором пастырь не имел права быть членом. Весь мой труд обратился в пыль. Вернувшись домой, я вызвал к телефону председателя церковного совета и объявил ему о своем отказе от должности, не пожелав даже входить в обсуждение причин. Тем и кончилось. Меня не аресто­вали, да, думаю, и не собирались. Просто шкурничество

 

- 45 -

церковного совета. Теперь, как моя, так и все другие церк­ви этого района закрылись. После меня по моему указа­нию выбрали священником о. М.: мне он казался искрен­не религиозным, но оказался он колеблющимся и корыст­ным. В этой церкви староста и сторожа присвоили себе 1000 рублей в твердой валюте. Но судить их нельзя было. Суд не принимает к рассмотрению исков церковных орга­низаций, так как приход по декрету большевиков не име­ет прав юридического лица.

Впоследствии Ч. был казначеем этой церкви и всегда в разговорах со мной резко выявлял свою ненависть к боль­шевикам, особенно в дни Кронштадтского восстания. Ду­маю, что он был у большевиков агентом политического сыска: ведь удивительно, как он держался на Путиловском заводе? Работал, ясно, на два фронта — и нашим и вашим, как, вероятно, и председатель церковно-приходского сове­та. Впоследствии я не раз служил в торжественные празд­ники в этой церкви, но проповедей не говорил: зачем тру­сам портить кровь. Проповедей казенного типа я никогда не говорил, а иные мои проповеди приводили в трепет слу­шателей: боялись и за себя и за меня. Бог с ними! Контин­гент молящихся к 1925-1926 г. уже изменился. Верующие лучшего христианского типа или умерли, или убиты, или оказались далече — в изгнании, или отошли в сторону, а с худшими не стоило делать дело — продадут и предадут.

Митрополит Вениамин в 1920 году назначил меня в одну из многочисленных церквей по Московскому шоссе — Забалканскому (Международному) проспекту. Около Крестопоклонной недели опять полились мои ре­чи, опять стали собираться крепкие группы верующих. Те­перь я работал ближе к центру города — в торговом рай­оне. Тут меня приезжали слушать даже с Петроградской стороны. Настоятель Воскресенского храма при Варшав­ском вокзале однажды высказался: « кто знал эту церковь до Вас? А теперь она гремит!»

Поблизости от меня был Новодевичий монастырь, ко­торого игуменья Феофания* колебалась между начавшим­ся обновленческим движением и патриаршей Церковью. Мне это надоело, их прихожане, наполнявшие мой храм, просили их обличить. В проповеди по поводу их отступ­ничества я сказал: «нельзя ограничиваться кадилом да кропилом, нужно вести идейную работу». Лишь впослед­ствии, когда игуменья с присными вернулась на канони­ческий путь, я ее навестил.

 


* Игуменья Феофания (в миру Рентель Ольга Никола­евна) — настоятельница Вознесенского Новодевичьего мо­настыря в 1917-1928 гг., до 24 окт. 1923 г. монастырь отно­сился к «обновленческой юрисдикции», с окт. 1923 г.— вплоть до закрытия в 1938 г.— к Патриаршей Церкви.

- 46 -

Проповеди мои по-прежнему были резки, хотя тут же во дворе уже действовал большевистский комитет и цер­ковь была у него бельмом на глазах. Моя церковь была до­мовая. Мне не раз делались предупреждения. Однажды я вышел из церкви, стоит толпа богомольцев и что-то го­рячо обсуждает. На мой вопрос <они> ответили уклончи­во. Мои доверенные <лица> потом сообщили мне, что толпа толковала о моей проповеди и предлагалось донести на меня в ЧК. Я продолжал свое пастырство. Здесь у меня были особенно верные прихожане, которые через сестру помогали мне в Соловках и в ссылке. Здесь я был членом церковного совета, председателем которого был вер­ный П., впоследствии отличный диакон, а потом по мо­ему выбору <был> Г. Здесь я пережил изъятие ценностей. Здесь же лились мои обличения <в адрес> «живоцерков­ников»— предателей патриарха Тихона.

В 1920-1922 гг. был большой голод в Поволжье, кото­рое (Казанская, Симбирская, Самарская, Саратовская, Пензенская, Воронежская губернии) является житницей России. Большевики писали ужасы про размеры голода, писали о людоедстве. Сидя в тюрьмах, на Соловках и в ссылке, я проверял сведения, распространяемые о голоде. Почти все подтверждалось очевидцами. «Во дни оны» Церковь Русская (1891-1892 гг.) помогала голодающим Поволжья и деньгами, и ценностями, и хлебом. Влади­мир, епископ Самарский (впоследствии последовательно бывший митрополитом Московским, Петроградским и Киевским и убитый большевиками)*, прославился сво­ей борьбой с голодом, как и генерал Вендрих. Но в те го­ды Церковь и обязана была при существовании частной собственности и свободной торговли сдерживать аппети­ты акул, взвинтивших цены на хлеб при твердой государ­ственной золотой ренте. Большевики же ко времени голо­да уже отобрали дома у домовладельцев со всеми их богат­ствами, включая мебель, <а также> фабрики и заводы от фабрикантов, помещичьи земли и дома со всею роскошью (золото, серебро, ковры, картины, мебель), банки и кон­торы со всеми ценностями «сейфов». Ограблены были дворцы, особняки, начиная с царских, захвачены государ­ственные ценности. Оставались незатронутыми только церковные ценности. Большевики еще раньше наступле­ния голода закрыли все домовые церкви и много монасты­рей, причем забрали их богатства. Аппетиты их разгоре­лись, но они боялись народных волнений верующих масс.

 


* Св. Митрополит Владимир (Богоявленский) (1848-1918) — окончил Киевскую духовную семинарию, в 1886 г. после смерти жены пострижен в монашество, в 1888 г.— хиротонисан во епископа Старорусского, викария Новгородской епархии. 1891-92 — епископ Самарский и Ставропольский, с 1892 г.— архиепи­скоп Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии. В 1898-1912 гг.— митрополит Московский, с 1912 до 1915— митр. СПб и Ладожский, смещен на Киевскую кафедру под влиянием Гр. Распутина. Убит в Киеве не­известными бандитами 25 янв. (7 фев.) 1918 г. Канони­зирован Русской Церковью в 1992 г.

- 47 -

Ведя антирелигиозную пропаганду, большевики одновре­менно начали со вскрытием мощей, инсценировкой су­дебных процессов против представителей церкви подры­вать доверие народа к Православию и его последователям. Когда вскрывали святые мощи народ в целом безмолвст­вовал, хотя, конечно, не везде, ожидая проявления быст­рого небесного возмездия*. Рассказы о чудесах при ко­щунствах над святыми мощами передавались из уст в ус­та, но сколь я не старался хоть раз найти живого очевидца совершившегося чуда, чтобы переговорить с ним, все рас­сказчики ссылались на третьих лиц и до очевидцев ни ра­зу добраться не пришлось. Тут подошел голод со всеми своими ужасами. Большевики усмотрели в этом «благочес­тивый» повод к отобранию ценностей из храмов. Им ве­рующие говорили: «зачем вам церковное золото? Разве вам мало награбленного во дворцах и домах городов и усадеб золота для удовлетворения голода? Ведь вы теперь владее­те всем государственным добром. Превратите громадные массы скопившегося в вашем обладании золота и серебра в хлеб и накормите им голодных. Церковь ведь отделена от государства».

При «военном коммунизме» частной торговли не было (1918-1922 гг.). Большевики перед народом не могли соз­наться, что массы золота и серебра вывезены ими за гра­ницу на пропаганду всемирной революции. Писались для отвода глаз огненные призывы к отобранию ценностей, страшные статьи с обличением «поповской жадности», как будто церковные ценности принадлежат лично «попам», а не верующему народу, наполняющему храмы. Тяжело было отражать эти бешенные натиски разбойников. Опас­но было это делать. Из Москвы от Святейшего Патриарха шли указы о сопротивлении изъятию церковных цен­ностей — всем было ясно, что церкви хотят дочиста огра­бить. Опасения эти оправдались целиком. В Петрограде поднялась буря сопротивления. Это было в 1922 г., в ян­варе, марте и т. д. Около Сенно-Спасовской церкви** про­изошло крупное столкновение, тяжело ранили комиссара. И мои прихожане там работали. Около Путиловского хра­ма, около Лавры, около соборов — везде споры, ссоры, почти побоища безоружного народа. Митрополит Вениа­мин вел твердо линию патриарха, строго выполняя его директивы — отдать все лишнее, что не относится к алта­рю. Стойкий это был архипастырь. Вечная ему память. Вдруг страшная статья в «Петроградской правде» с дики­-

 


* О кампании по вскрытию мощей см. Кашева­ров А. Н. «Государство и Церковь. Из истории взаимоот­ношений Советской власти и Русской Православной Церкви 1917-1945 гг.» СПб 1995 г., с. 67-90

** «Сенно-Спасская церковь» — храм Успения Пре­святой Богородицы (Спасо-Сенновский). Закрыт в 1938 г., здание снесено в 1961 г.

- 48 -

ми угрозами по адресу духовенства. И по большевистско­му масштабу это была возмутительнейшая статья, прямой вызов, призыв к убийствам. Начались аресты. Второй удар нанесли восемь петроградских «попов»— иначе нельзя их назвать (это протоиереи Введенский, Боярский, Соболев (мой сокамерник по больнице), Белков, Красницкий, Калиновский, Альбинский, Платонов и др.)*. Они выпусти­ли воззвание об обязательности отдачи всех церковных ценностей государству на его нужды. Введенский, Бояр­ский, Платонов были известные, авторитетные и любимые петроградские проповедники. Их воззвание подлило мас­ла в огонь вражды: церковный фронт был прорван этими предателями. Испугались арестов. Боярский и Платонов еще раньше сидели в тюрьмах. Боярский однажды пригла­сил меня к себе в Колпино служить. Проповедь в Колпи-не я произнес очень сильную. Будущие «живцы»-отщепенцы затрепетали. Впрочем, их планы не вполне еще были известны.

Перед Пасхой 1922 г. был дан Святейшим Патриархом «отбой». В понедельник Страстной Седмицы все петро­градское духовенство было собрано в Лавру, где митропо­лит Вениамин предложил духовенству подчиниться изме­нившейся воле патриарха, сказав, что сам он в этом пока­жет пример. Хотя в решении патриарха не сказано было, что нужно отдать все самые ценные предметы (святые ча­ши, дискосы, кресты, Евангелия и др.), но ясно было, что положение в вопросе об изъятии церковных ценностей круто изменилось. И все жертвы сопротивления изъятию ценностей принесены были напрасно. Со стороны патри­арха это было не изменением тактики, а полной сдачей на милость хама-победителя**. А по статистике обновленцев и большевиков, по всей России было до 1500 крупных столкновений с грабителями на почве сдачи ценностей***. На собрании духовенства в Чистый понедельник было только три речи, причем я говорил по обычаю очень резко против сдачи ценностей. Введенский заявил, и митропо­лит не опроверг, что он был митрополитом уполномочен вести с (исполкомом» (исполнительный комитет солдат­ских, матросских и рабочих депутатов) переговоры по во­просу об изъятии церковных ценностей, что большевики с часу на час могут начать дикие репрессии, что в Москве ведется процесс против виновных в сопротивлении и что четверо протоиереев уже расстреляны и т. д. Повторяю, митрополит не опроверг указания Введенского на данные

 


* Протоиерей Александр Иоаннович Боярский — на­стоятель храма Пресв. Троицы в г. Колпино — обновлен­ческий «протопресвитер», один из активных деятелей и идеологов «обновленчества». 1924-1930 — настоятель Ус­пенского (Спаса-Сенновского) храма в СПб, в янв.— авг. 1926г. — настоятель Исаакиевского собора.

Протоиерей Владимир Красницкий (1880-1936) по­сле окончания СПб духовной академии был назначен священиком в церковь «Союза русского народа» в СПб, чле­ном которого состоял с 1910г. Неоднократно выступал с обличениями социализма, считался «правым» и «бла­гонадежным» в политическом отношении пастырем. В 1912 г., во время т. н. «дела Бейлиса» Калиновский Сергей Васильевич (1886(?) — ?) — бывший священник СПб епархии, примкнувший к «об­новленческому» движению в начале 1920-х гг. Рукополо­жен во пресвитера в 1910 г. С 1918 г.— настоятель храма Гребневской Иконы Божией Матери на Лубянке в Моск­ве. В 1922 г. во время антицерковной компании по сбору продовольствия «для голодающих Поволжья» выступил за изъятие церковных ценностей. В том же году заявил о сво­ем выходе из состава обновленческого «Высшего церков­ного управления», а затем и о снятии священного сана.

Протоиерей Альбинский Иоанн Иоаннович (ск. 1934(?)) — с 1918 до лета 1922 г. настоятель храма св. ап. Матфея в СПб, с апреля 1922г.— в обновленческом расколе, в том же году хиротонисан во «епископа».

Платонов Николай Федорович (ск. 1945 (?)) — б. протоиерей, Имел тесные контакты с ГПУ. В 1938 г. заявил о снятии с себя сана и поступил на службу в закрытый большевиками Казанский собор на должность хранителя фондов. По сообщению А. Э. Левитина и В. М. Шаврова перед смер­тью принес покаяние и причастился Св. Христовых Тайн.

** Как и в ряде Других мест своих воспоминаний, архим. Алмазов подвергает действия церковной власти весьма неумеренной критике. Позиция св. Патриарха Ти­хона в вопросе об изъятии церковных ценностей не меня­лась, но лишь конкретизировалась с учетом обстоятельств момента.

*** Официальные документы говорят о 1414 эксцессах, имевших место в связи с изъятием церковных ценностей.

 

- 49 -

ему полномочия для ведения переговоров с большевика­ми и всему собранию отцов стало очень тяжело. Все ведь знали, что Введенский и Боярский — «иудушки»— первы­ми подписали напечатанное в газетах воззвание о сдаче ценностей. И им же митрополит поручил вести переговоры. Митрополит Вениамин погиб мучеником. Святейший Патриарх был отравлен. И сколько было расстрелов, ссы­лок, которыми были подвергнуты исполнители их распо­ряжений. И зачем было делать уступки? Когда я, держа в руках воззвание предателей о сдаче ценностей на по­мощь голодающим, назвал Введенского и Боярского шкурниками, а Введенский, в ответ на это указал, что он был уполномочен митрополитом, я, признаюсь, смутился. Получилась двойная игра. Понял я, что мои труды по со­противлению изъятию ценностей могут мне стоить голо­вы. Правда, соглашаясь выдать церковные богатства, ве­ками скопленные народом, на голодающих, митрополит ставил условия, чтобы духовенство приняло участие в Ко­митете помощи голодающим (Помгол) на паритетных на­чалах с большевиками. Но все знали, что большевики ни­когда не выполняют условий, кои ставит слабейшая сто­рона. Сопротивление церковной массы по изъятию ценностей было сломлено, начались следствия и суд. Су­дебные процессы протекали в обстановке особенно возбу­жденной. Ценности были отобраны по всему Петрограду и по всей России, духовенство было устранено от участия в распоряжении церковным золотом и серебром. Вслед за патриархом и митрополит Вениамин был заключен в тюрьму, судим публично, осужден и расстрелян. Пола­гаю, что едва ли десятая часть награбленных у Церкви бо­гатств пошла на погашение голода. Часть, несомненно, попала в карман большевиков, часть золота ушла на про­паганду, часть его ушла на введение «твердой» червонной валюты и т. д.

Суд над митрополитом Вениамином происходил в ию­не 1922 года <и длился> несколько дней*. Обвиняемых было до 85 человек. Я присутствовал зрителем на двух за­седаниях вместе со своим диаконом, который по горячно­сти чуть при этом не угодил в тюрьму. Он хотел во время перерыва передать митрополиту посылку с продуктами.

Тут события развертывались с головокружительной высотой. Арестованный патриарх был заключен во внут­реннюю тюрьму на Лубянке, 2 (<здание> ЧК-ГПУ), для чего эту тюрьму освободили от нескольких гостей, о чем

 


* Суд над митрополитом Вениамином начался 10 ию­ня 1922 г. и продолжался до 5 июля 1922 г. См. об этом в кн. «Дело» митрополита Вениамина» М. 1991.

- 50 -

мне кто-то рассказывал в ссылке. Сами большевики тре­вожились предпринятым в отношении патриарха шагом (Москва волновалась не на шутку), что выражалось в нервности всего их поведения и их распоряжений. В тюрьме патриарх пробыл только три дня, а потом был заключен в Донской монастырь. В судьбе Святейшего приняли участие иностранные державы.

С митрополитом Вениамином судилась и часть духо­венства. По этому процессу многих расстреляли*. Митро­полит убит. Долго ходили легенды о том, что он жив и со­слан на вечное поселение или заключение в Сибири. Я был на каторге, но по тщательным моим справкам на Соловках его нигде не было. В моем распоряжении по од­ной из моих каторжных должностей были все карты Со­ловецкого архипелага и мы — сотрудники этого учрежде­ния обо всем были точно осведомлены.

Во время суда по изъятию церковных ценностей одна женщина так ловко и сильно с большого расстояния бро­сила камень в Введенского, что разбила ему голову. На­стоящего виновника (это, конечно, был мужчина) не на­шли, а мнимую виновную осудили. В чем дело?

Незадолго до ареста митрополит Вениамин, уже хоро­шо сообразивший, какими предателями он окружен и ка­ковы его советники (Введенский и Боярский были его правой рукою), наложил каноническое прещение на трех лиц: Введенского, Калиновского и Красницкого. Так его уполномоченные быстро превратились в его врагов. Ми­трополита арестовали. Его заместителем остался епископ Алексий (Симанский)**, впоследствии архиепископ Хутынский, но он не пожелал выехать в Новгород из Петро­града, а потом по возвращении из ссылки устроил так, что ему был запрещен выезд. Вот этот епископ Алексий снял, незаконно снял, с запрещенных отлучение согласно их просьбе***. Епископ Алексий уверял, что он сделал это по предсмертному распоряжению митрополита Вениамина. Это, конечно, ложь. Вот во время суда над ним епископ Алексий созвал собрание духовенства в Сергиевском под­ворье (Фонтанка, 44). Это собрание принятием соответст­вующей резолюции имело ввиду облегчить участь митро­полита. Тайная цель устроителей была другая — выявить наиболее ярых его защитников. Епископ Алексий был уже игрушкою в руках Введенского и К°.

 


* По «делу» об изъятии церковных ценностей к рас­стрелу были приговорены 10 человек. Затем 6 приговорен­ных помиловали, а в отношении митр. Вениамина (Казанского), архим. Сергия (Шеина) и мирян Ю. П. Новицкого и И. М. Ковшарова приговор был приведен в исполнение в ночь с 12 на 13 августа 1922 г.

** Алексий (Симанский) (1877-1970) - Патриарх Мос­ковский и всея Руси (с 1945 г.). В описываемое в воспоми­наниях время епископ Ямбургский, викарий Петроград­ской епархии (1921-26), в 1922 г.— временно управляющий Петроградской епархией, с 1922 г. до 1925 г. находился в ссылке в Усть-Каменогорске, с 1926 — архиепископ Хутынский, временно управляющий Новгородской епархией.

*** После узурпации церковной власти и прибытия из Москвы в Петроград «обновленческой» делегации один из ее членов — протоиерей А. Введенский предъявил митро­политу Вениамину (Казанскому) удостоверение, подпи­санное еп. Леонидом (Скобеевым) о том, что он, «соглас­но резолюции Святейшего Патриарха Тихона, является полномочным членом Высшего Церковного Управления и командируется по делам Церкви в Петроград». Митро­полит Вениамин отказался признать узурпаторов и 28 мая 1922г., вдень Св. Духа, после окончания Божественной Литургии в Свято-Никольском Богоявленском («Мор­ском») соборе огласил послание, в котором объявил прот. Александра Введенского, священников Владимира Красницкого и Евгения Белкова «отпавшими от общения со св. Церковью, доколе не принесут покаяния перед сво­им епископом. Таковому же отлучению надлежат и все присоединяющиеся к ним...» В ответ на это «обновленечское ВЦУ» уволило митрополита с его поста, а бюро губкома РКП(б) на своем заседании 30 мая приняло решение «признать целесообразным арест митрополита Вениами­на».

- 51 -

Собралось в назначенное время не только много духо­венства, но и масса мирян, атмосфера была очень накалена. Епископ Алексий попробовал ее разрядить. Но это ему плохо удавалось. Он потребовал удаления из зала мирян, так как разрешение имелось только для собрания духовен­ства. Миряне не уходили. У него уже не было авторитета. Это был «подмоченный» епископ. Он обратился к моему содействию, указывая на мой сильный голос. Я категори­чески отказался ему содействовать. Мы не считали его своим. Ему стали бросать обвинения. Он оправдывался жалко. Наконец, по приглашению духовенства миряне вы­шли во двор. Вся предательская шайка (Введенский, Бо­ярский, Красницкий и др.) — были в другом зале — они боялись верных и вышли с открытием собрания. Сели. Выступили ораторы. Речей их не помню. Выступил Вве­денский. Его стали перебивать. По какому-то поводу я сказал: «Какое общение света со тьмой? Какое общение Христа с Велиаром?»— Введенский ответил: «Вот он (ука­зал на меня) — считает меня диаволом!»— «Недалеко твое настроение от дьявольского»,— ответил я.— Я не выступал. Но когда стали составлять проект резолюции, мне при­шлось выступать четыре раза. Все мои поправки были приняты. Пришлось опять перечиться с Введенским. Хо­тели мы облегчить участь митрополита. Но большевики сделали свое злое дело.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Сахаровским центром.
Тел.: (495) 623 4115;; e-mail: secretary@sakharov-center.ru
Политика конфиденциальности


Региональная общественная организация «Общественная комиссия по сохранению наследия академика Сахарова» (Сахаровский центр) решением Минюста РФ от 25.12.2014 года №1990-р внесена в реестр организаций, выполняющих функцию иностранного агента.
Это решение мы обжалуем в суде.