На нашем сайте мы используем cookie для сбора информации технического характера и обрабатываем IP-адрес вашего местоположения. Продолжая использовать этот сайт, вы даете согласие на использование файлов cookies. Здесь вы можете узнать, как мы используем эти данные.
Я согласен
НИЖНЯЯ ТУРА ::: Якир П.И. - Детство в тюрьме ::: Якир Петр Ионович ::: Воспоминания о ГУЛАГе :: База данных :: Авторы и тексты

Якир Петр Ионович

Авторы воспоминаний о ГУЛАГе
на сайт Музея
[на главную] [список] [неопубликованные] [поиск]
 
Якир П. И. Детство в тюрьме : Мемуары Петра Якира / авт. предисл. Ю. Телесин. - Лондон : Macmillan, 1972. - 152 с. : 1 л. портр. - Биогр. сведения об авт. на суперобл.

 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
- 110 -

НИЖНЯЯ ТУРА

 

Начальник конвоя зашел на вахту, а мы сели около нее на вещах. Приблизительно через час он возвратился с двумя мужчинами в форме. Один из них был дежурный по колонии, другой — высокого роста с интеллигентным лицом — начальник колонии по фамилии Отто. Начальник сказал нам с Мишей: «Все вещи сдать на склад. Если вас будут обижать, обратитесь через надзирателя ко мне». «Хорошо, гражданин начальник», — ответили мы. И, уже решив уходить, он лично мне задал вопрос: «Отца-то своего помнишь?» — «Помню очень хорошо».

После этого дежурный проверил у нас установочные данные по формуляру (лагерному паспорту с 20 пунктами). Потом мы взяли свои манатки и вошли в зону. Прямо перед нами стоял громадный барак — это была столовая. Налево, в углу, отгороженном высоким забором с проволокой, карцер; направо, тоже отгороженный, большой барак — БУР.[1] Сразу за БУР'ом был склад, куда мы по описи сдали свои вещи. После этого нас повели в баню. Мы вошли в раздевалку, повесили вещи на кольца для прожарки и приготовились идти мыться. Банщик открыл двери в баню и стал выгонять моющихся: «Довольно, хватит, размылись»,

[1]  Барак усиленного режима.

- 111 -

— кричал он. В ответ на это раздался многоголосый женский визг. Я с любопытством заглянул туда и увидел громадное количество голых женщин. Банщик их прогнал одеваться, мы с Мишей вошли в баню. Баня была громадная, около сотни кранов, хорошая парилка. Мы начали мыться, залезли в парилку. Через некоторое время нас нашел банщик и выпроводил одеваться. Банщик позвонил дежурному, а затем отвел нас в столовую.

Мы поели и пошли в барак. Барак делился на три секции: две располагались друг против друга в торцах барака, третий вход был посередине, на нем было написано наверху «7/2», то есть седьмой барак, вторая секция. Мы вошли и увидели сплошные одноэтажные нары по стенам, на нарах располагались ребята приблизительно нашего возраста; появление дежурного никак не отозвалось на их времяпрепровождении. Дежурный громко крикнул: «Золото!» Откуда-то из-за угла выскочил парень постарше нас, в кальсонах, в хромовых сапогах, в косоворотке и жилетке. «Чего, гражданин начальник?» — «Вот к вам привел двух новеньких из Верхотурья. Смотри, не обижайте их». Золотой махнул головой в ответ, и дежурный вышел. Сразу же вокруг нас сгрудились все обитатели секции. Среди них оказались ребята из Верхотурья, прибывшие незадолго до нас. Один из них — Лешка-цыган — пожал нам руку и, обращаясь к Золотому, сказал: «Вот это как раз те, о которых я тебе рассказывал». Золотой дружелюбно обратился к нам, указывая на место рядом с собой на нарах. Мы расположились. От нас не отходили, пришлось рассказать о Верхотурье, о моем побеге. Во время

 

- 112 -

рассказа о верхотурском активе многие проявляли негодование, заявляя, что все равно они когда -нибудь перережут всех этих сук.

Во время нашего рассказа вошел в барак очень хорошо одетый человек лет 35 и, подойдя к Золотому, сказал: «Ну, что вы здесь баланду травите? Может побалуемся?» Золотой быстренько достал из-под подушки колоду самодельных карт, уселся по-турецки, положил перед собой маленькую подушечку и игривым тоном заявил: «Ну, что ж, садись, Колдун. Сейчас я тебя уколдую».

Колдун, элегантно поддернув брючки, сбросив ботинки, таким же образом уселся перед Золотым:

«Целиком — чистые на чистые» («целиком» — это игра в стос; «чистые на чистые» — деньги на деньги). Игра началась, все наблюдали за игрой. Через полтора часа Колдун проиграл Золотому рублей 50 денег, затем предложил свой пиджак. «Шмотки[1] носи сам», — ответил Золотой. Колдун поднялся и, уходя, бросил: «Ничего, голенький еще будешь бегать. Я тебя обдеру вплоть до голубей» (до белья). — «Воруй, пока трамваи ходят», — ответил Золотой (это на блатном жаргоне значит «иди-иди»).

Передав выигранные деньги Цыгану, Золотой сказал: «Ну, иди, милый, может быть, чего-нибудь сообразишь». Цыган тут же куда-то исчез, через час он притащил десять пузырьков тройного одеколона. Потирая руки, Золотой предложил нам принять участие в трапезе. Появились колбаса, сало, коврижка. Мы выпили. Я впервые пил оде-

 


[1]  Пренебрежительное название одежды.

 

- 113 -

колон, смешанный с водой. Он имел бледно-молочный цвет. И была такая отрыжка — будто тебя освежают в парикмахерской.

От стакана одеколона закружилась голова. В это время в барак вошел коренастый пацан с гитарой. Золотой позвал его, назвав Заикой Шумским, предложил стаканчик одеколона. Тот выпил, закусил и запел песню, которую я до этого не слышал. В этой песне речь шла об игре в стос. Под звуки этой песни я уснул и проснулся, когда разбудили на поверку. Поверка в Нижней Туре делалась так, как впоследствии в спецлагерях после 1948 года, то есть выстроившихся зэков сначала пересчитывали гуртом, а потом вызывали по карточкам. После поверки, отказавшись от чаепития, мы с Мишкой улеглись и опять захрапели.

В Нижне-Туринской колонии было 12 больших бараков по три секции в каждом, в средней секции, как у нас, помещалось 50 человек, а в боковых по 100. Всего в зоне находилось около 3000 человек. Было два женских барака. Кроме того, была рабочая зона, в то время не отгороженная от жилой. В рабочей зоне было два производства:

ДОК (деревообрабатывающий комбинат), со всеми процессами работ, вырабатывавший клепку, тарную дощечку и большие доски, строганные с четырех сторон, и фабрика, изготовлявшая кровати для армии и лагерей. На фабрике имелись кузница, сборочный цех, ремонтно-механический цех. Никакой работы за зоной не было. Работали те, кто хотел. Остальные, к числу которых принадлежал и я, не ходили на работу, как говорили, «по разутости и раздетости». Дело в том, что мы отка-

 

- 114 -

зывались получать казенное обмундирование, которое имелось на складе, а свои брюки прятали, ходили в нижнем белье. Начальство нас не заставляло носить казенное обмундирование и ходить на работу. Все дело было в том, что в Нижней Туре содержались, в основном, рецидивисты — люди, имеющие больше трех судимостей или же судимость за побег.

Были, правда, люди, которые сидели с 1918— 1919 годов по политическим статьям. Один из них — бывший министр финансов Колчака, которому всегда продлевали срок не более, чем на 5 лет, но не выпускали его. Работал он дневальным в сапожной мастерской. Он был человеком необщительным, со странностями. Например, он получал обед в котелке, приносил его к себе (он жил отдельно), надевал фартук, брал полотенце через руку, разливал еду в тарелки, важно, с поклоном ставил это на стол, затем снимал полотенце с руки, снимал фартук и садился за стол. Пообедав, опять преображался в лакея и убирал со стола . . . Жулики думали, что раз он был министром финансов, то у него должно быть скоплено много денег, и в его отсутствие прошмонали всю его комнату, но ничего не нашли.

Находился здесь Сергей Степанченко, кажется, бывший губернатор города Пскова, воевавший в войсках Юденича. Бежал несколько раз из плена, потом был арестован за участие в антоновском восстании в 1921 году. Получил срок пять лет и попал в один из первых лагерей СССР — Красную Вишеру, недалеко от Соликамска. (Сейчас это называется Норыплаг, где отбывает срок Анатолий

 

- 115 -

Марченко.[1] Бежал оттуда, поймали, отправили на Соловки, где царствовал знаменитый палач Соловков по фамилии Курилко. Степанченко рассказывал, что когда приходил этап, Курилко сам делал поверку прибывшим. Всех выстраивали в один ряд, и он громким голосом кричал: «Воры, шаг вперед! Проститутки, два шага вперед! Спекулянты — три, попы — четыре! Контрики — пять! Кто второй раз приехал на Соловки — шаг в сторону!» Последних помещал в нормальные условия, а всех остальных заставлял работать по 18 часов в сутки на холоде, с плохим питанием. Многие не выдерживали и умирали .. .

Имели место убийства и издевательства со стороны охраны. Об этом сложили песню:

О, Москва, Москва, Москва, Москва,

Сколько ты нам горя принесла:

Все судимости открыла,

Соловками наградила,

Ах, зачем нас мама родила!

Там вдали стоит Секир-гора,

Где зарыты многие тела,

Ветер буйный там гуляет,

Мама родная не знает,

Где сынок, зарытый навсегда.

А всему свидетель — темный лес.

                Сколько там творилося чудес!

На пеньки нас становили,

 


[1] Уже после того, как эта книга была написана, 29 июля 1971 г. Анатолий Марченко освободился из заключения, отбыв свой срок.

- 116 -

Раздевали и лупили,

А начальник говорил: «Подлец!»

Но Степанченко выжил — он был крепкий, сильный, мужественный человек. С Соловков в начале 30-х годов он попал в Горшорлаг в районе Кемерово, там строился тракт. Он рассказал, что там еще действовал закон «перековки», то есть людей вроде бы перевоспитывали. Шутники из управления лагеря, например, во время проливного дождя выгоняли зэков на работу, заставляя их нести лозунги: «На трассе дождя нет!» Степанченко бежал и оттуда. Его опять поймали: был объявлен всесоюзный розыск. Пробыв несколько лет в тюрьме, Степанченко попал в Нижнюю Туру. Здесь он тоже пробовал бежать, смастерил себе на заводе складную железную лесенку и, бросив ее на забор, ринулся по ней, но был ранен в ногу и упал на запретку.[1] После этого год просидел в одиночке политизолятора.

Один этаж политизолятора был отведен для зэков, нарушивших режим колонии. Попасть сюда было самым строгим наказанием.

Как и везде, в Нижней Туре существовал карцер, куда сажали на срок от 30 суток до 45; БУР, где держали по три месяца; а затем уже корпус, то есть политизолятор. Зэков наказывали за оскорбление начальства, за игру в карты, за убийства, телесные повреждения, за сожительство. За производственные провинности в карцер не сажали. Когда я познакомился со Степанченко, он уже

 


[1]  В запретную зону.

 

- 117 -

оправился от одиночки и, шевеля своими усами, опять рассуждал о побеге. «Пока жив, — говорил он, — буду бежать».

В Нижней Туре находилось около тысячи «честных» жуликов. Это было большое количество даже для лагеря. Весь лагерь играл в карты. Сохранились все жульнические законы, которые к этому времени начали извращаться в других лагерях. Словом, жулики жили здесь так, как они хотели.

Кроме жулья, в Нижней Туре была довольно большая прослойка физически ненормальных и психически больных людей. Так, было, например, человек десять гермафродитов. Один из них ходил в мужском одеянии и назывался Марьей Ивановной, другой — в женском одеянии, и звали его дядя Катя. Жизнь этих людей была несчастлива: их не принимали ни мужчины, ни женщины, и между собой они тоже не были дружны.

Было в Нижней Туре около 50 цыган и цыганок — вечные воры и мошенники. Но так как там и без них было много настоящих жуликов, то они считались жульем второй категории, и им приходилось обманывать друг друга. Остальной контингент был представлен беглецами и лагерными убийцами, многие из которых сидели по первому разу.

За все время пришел только один этап. В начале 1938 года из Москвы пришло человек двести мужчин и женщин по 58-ой статье. Непонятно, почему их пригнали сюда. Это были простые люди, невинно осужденные. Среди них была очень красивая девятнадцатилетняя девушка — полячка

 

- 118 -

Ванда Бенах. Получила она десять лет только за то, что ее родственники жили в Польше. Я подружился с ней. Ванда работала на ДОК'е чернорабочей. Вольный начальник работ Дугин долго преследовал ее. Она не отвечала на его ухаживания и обещания, что он поможет ей хорошо жить в лагере. Дугин начал ей мстить: жестоко закрывал ей рабочие наряды, и Ванда в зоне получала меньше паек. Она с этим смирилась. Но Дугин не остановился — перевел ее в ассенизаторскую бригаду. Как-то я сказал ей: «Да плюнь ты на все, а то заморит». Она промолчала.

За игру в карты я попал в карцер, где просидел 30 суток — 300 грамм хлеба, один раз в три дня — баланда. Через 30 суток, пошатываясь от истощения, я появился у себя в бараке. Меня сразу же накормили. Потом сообщили, что несколько раз заходила московская вороваечка Лялька-балерина. Я попросил Мишу сходить в женский барак и узнать, что ей нужно. Вернувшись, Миша сказал, что я нужен Ванде. Я пошел к женскому бараку. Навстречу вышла Ванда, которая попросила меня ночью прийти к ней. Она решила уступить Дугину, но не хотела отдаваться ему девственницей. Я ей сказал, что только сегодня вышел из карцера и очень поддошел,[1] но она ничего не хотела слушать. В ее сознании прочно укрепилась мысль, что лагерный начальник не должен быть ее первым мужчиной. Ванда мне очень нра-

 


[1] «Доходить» - постепенно лишаться сил (от голода, непосильной работы), Отсюда - «доходяга» (медленно умирающий от истощения человек).

- 119 -

вилась, но такая прозаичность очень меня смутила. Все-таки после отбоя я пошел к ней.

На следующий день я опять попал в карцер. В лагере карцер называется «изо», «шизо», «трюм», «кандей». Приблизительно суток через пять, ночью, дверь карцера отворилась, меня разбудил дежурный надзиратель и передал мне большую сумку. В ней было две буханки хлеба, табак, около килограмма сахара. Я понял, что Ванда выполнила свое решение, но поставила условием, чтобы Дугин помог мне.

Жулики в карцере переходили все границы: отнимали пайки у мужиков и фраеров, издевались над ними — пусть подохнут все, кроме них. Как-то в карцер посадили фраера, который что-то украл на кухне. Жулики начали его расспрашивать, кем он был на воле. Выяснилось, что милиционером. Восторгам не было предела: «Живой милиционер в камере!» Его заставили ходить на четвереньках и бормотать: «Шла коза дорогою, нашла козла безногого»; потом он должен был несколько раз произнести: «Забодаю», и в это время его били сапогом по голове и отвечали: «Не боюсь».

Хочется мне также рассказать о том, как я задрал (обыграл) Нижнюю Туру. Хотя я и был фраеренком, то есть не пользовался правами жульнического мира, но, поскольку я был в компании с Золотым и Цыганом, пользовался уважением у лагерных жуликов. Малолеткам выдавали по килограмму сахара в месяц. Это расценивалось на картёжном рынке в один рубль. Как-то, еще до выдачи сахара, к нам в барак забежал взрослый вор Вася-зверь и предложил мне игру на

 

- 120 -

сахар. Взрослые получали сахара в три раза меньше. (Сам же он ставил на игру деньги.) Карта сразу асе пошла, я выиграл у него 25 рублей денег, хороший костюм, сапоги, пуховую подушку, а также белье. Белье я ему оставил и направился, было, уже в каптерку за получением сахара, но тут в барак заскочил какой-то жулик, который был в компании со Зверем, и игра возобновилась Почти трое суток подряд без сна я продолжал играть со вновь появляющимися клиентами. В моем распоряжении была уже огромная сумма денег, я с первой же карты ставил такую ставку, которой можно было обыграть любого соперника. За процессом игры наблюдало громадное число болельщиков.[1] В конце концов нижнетуринские жулики проиграли мне все, что у них было. У меня собралось более 16 тысяч рублей, около ста костюмов, столько же сапог, подушек и куча разных мелочей. Все было свалено в углу, и на груде этого шмотья разлеглись Золотой, Цыган, Мишка Медведь, то есть наша маленькая коммуна. Около двух недель мы транжирили деньги. Каждый день приходили партнеры по игре и приносили добытые ими деньги или вещи, которые тут же перекочевывали к нам.                    

Но пришел и мой черед. Не помню, кто предложил мне играть, но помню, что было поставлено на игру темное шелковое кашне, оцененное в три рубля. И вот этим кашне, как говорится, меня и

 


[1]  Желающие победы игроку и переживающие, «бо­леющие» за него.

 

- 121 -

«удавили» — обыграли до ниточки. Ну, как выиграно было, так и проиграно.

Расскажу теперь о третьей моей попытке бежать. Мы решили рыть подкоп из нашего барака. В компании было шесть человек, но знали об этом все. Около 20 дней мы рыли свою нору, вытаскивая землю и распределяя ее под полом. В один из дней, когда наша «дыра» приблизительно прошла уже под запретной зоной, я, Миша Медведь и Лешка-цыган находились под полом и рыли. Было около 12 часов дня. В это время по всей колонии внезапно объявили генеральную проверку, на которой должны были присутствовать все заключенные (работающие и неработающие). Всех выстраивали, пересчитывали, вызывали по картотеке. Нас на поверке не оказалось, и кто-то из нашего барака стукнул, где мы и чем занимаемся. Не дожидаясь окончания поверки, надзиратели прибежали в наш барак и стали ломать пол. Мы, конечно, услышали, но не вышли из-под пола, а расползлись в разные стороны под бараком и лежали, затаив дыхание. Вдруг прямо надо мной  взломали половицу. Я нарочно не открывал глаза, меня вытащили, били ногами, но я никак не реагировал на это. Тогда они решили, что я в обмороке, и поднесли вату с нашатырем. Тут я чихнул, открыл  глаза и вынужден был давать объяснения: «Да, этот подкоп рыли мы. Я и другие сидим ни за что и, пока в силах, будем стараться бежать».

Объяснение это удовлетворило присутствовавшего при этом начальника колонии Отто. Меня отправили в карцер. Через некоторое время я услышал, что в карцер привели не только Мишу

 

- 122 -

и Цыгана, но и Золотого, а с ним еще других ребят. В карцере было всего восемь камер, и тех, кто сидел там раньше, амнистировали. В этот день нам даже не объяснили, сколько суток мы должны находиться в карцере, и мы решили, что стали уже подследственными. Но на следующий день нам принесли пайку: триста грамм хлеба и, к нашему удивлению, по большому куску горбуши[1] сухого засола. Мы все это съели залпом, и тут поняли разгадку: горбуша была очень соленая, а воды на протяжении последующих двух суток нам не давали. Во рту все пересохло, язык опух, общее состояние было плохим. Вышли мы из карцера через 45 суток.

Я пошел работать учеником токаря в ремонтно-механический цех. В каптерке этого цеха хранились продукты, в основном, сладости и курево. Мы решили почистить каптерку, подобрали ключи и ночью вынесли мешок пряников, двести пачек папирос «Звездочка», около ста пачек махорки, немного сахара и две трехлитровые банки сгущенки.[2] Участвовали в грабеже я, Мишка и воришка по кличке Горбун. Принесли все это в барак и пировали до утра. Табачные изделия, конечно, припрятали.

Наутро началось расследование. Горбун показал на нас с Мишкой. Всех троих посадили в изолятор, в следственную камеру. Вызывали на до-

       [1]  Рыба, водящаяся в советских дальневосточных ре­ках Амур и Уссури.

[2]  Сгущенное молоко.

- 123 -

прос к оперуполномоченному Петрову. Он сказал мне при очередном допросе: «Я служил у твоего отца, прекрасный был человек, а ты себе таких товарищей нашел. Они же тебя и продали». После этого допроса я просидел еще 20 дней в изоляторе, потом меня и Мишу взяли на этап. Впоследствии я узнал, что по делу об ограблении каптерки Горбун получил пять лет. За его предательство оперуполномоченный пустил по делу его одного, а нас отправили.

Опять столыпинский вагон, подростки и жулики из Нижней Туры — человек 80. Кто-то пререкался с конвоем, требуя воды. Пришел начальник конвоя и сказал: «Сейчас мы тебя напоим». Вытащили пререкавшегося и увели по направлению к туалету. Мы слышали крик, а минут через 20 его возвратили в купе. С великим удовольствием он нам показывал руки, на запястьях которых были видны следы острых зубцов; в некоторых местах сочилась кровь. «Новенькие американские наручники, никелированные, — захлебывался он, — чуть-чуть шевельнешься, и они впираются все глубже и глубже». Нам, конечно, стало завидно, что мы не испытали этого. По очереди мы подзывали к своему купе конвоира, оскорбляли его; нас выволакивали, держали в наручниках и приводили обратно в купе. Так в течение ночи все обитатели купе прошли эту добровольную экзекуцию. Действительно, наручники были никелированные, с острыми зубцами, которые при малейшем движении впивались в тело.

На следующий день мы прибыли в зону, где не было ни одного барака, кроме карцера, и стояло

 

- 124 -

около двухсот армейских палаток. Наступила осень, было холодно. Как всегда, нас проверили по формулярам и запустили в зону, отведя нам две палатки. Мы прибыли в 14-ое отделение Севураллага, на станцию Богословск.

 

 
 
 << Предыдущий блок     Следующий блок >>
 
Компьютерная база данных "Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы" составлена Музеем и общественным центром "Мир, прогресс, права человека" имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра: 105120, г. Москва, Земляной вал, 57/6.Тел.: (495) 623 4115;факс: (495) 917 2653; e-mail: secretary@sakharov-center.ru  https://www.sakharov-center.ru